Вспышки свободы

декабрь 1951, Ленинград

С делом банды, конечно вышла засада. Гром им вроде как занимался, но по факту был слишком увлечён делом Бехтиева. Там было интересно, тайны, шпионы, что-то такое, из детских книжек, выгодно отличавшееся от обычной их бытовухи, где убийцей оказывался тот, кто от крика «стоять, милиция» бросался бежать. Игорь, конечно, ни от чего не отказывался, он исправно ездил, опрашивал, а, когда не смог ездить сам, отправлял Дубина, как самого смышлёного, и читал его отчёты. Но потом в силу, как теперь уже было ясно, не относящихся к службе обстоятельств, Гром выпал из работы, потому что двойное сотрясение свалило даже его на больничную койку. Илья Евгеньевич, с которым Игорь после обхода обычно выползал постоять на улицу, только цыкал неодобрительно и щурился. Они прежде почти приятельствовали, потому что Игорь попустительски относился к своему здоровью, а Илья Евгеньевич любил запущенные случаи, но теперь он Игорю стал чем-то напоминать Хазина, и Гром стал его избегать, досадуя на себя, на Хазина, и на врача разом. Из больницы он при первом удобном случае сбежал, и так как из отдела его было приказано гнать, работал в поле, решив, что свежий воздух пойдёт ему на пользу. За время своих прогулок он раскрыл три кражи, один грабёж, предотвратил уйму случаев мелкого хулиганства и дважды поучаствовал в случившихся. Фёдор Иванович через неделю сдался и велел ему возвращаться. Сейчас, сидя на совещании, где их всех коллективно распекали за то, что расхитители народного имущества всё ещё разгуливают на свободе, Игорь об этом немного жалел. Собрание проходило у них в кабинете, и это служило слабым утешением, по крайней мере не на партийном собрании их решили пропесочить. Кажется, всерьёз происходящее воспринимал только Дубин, который сидел, вытянувшись, по-ученически сложив руки на своём столе, и часто сглатывал, поджимая губы. Цветков смотрел в угол и откровенно скучал. Зайцева привычно изображала виноватую и то и дело смотрела в окно, она надеялась успеть в универмаг за колготками, которые там по слухам выбросили, и с каждой минутой очевидно грустнела. Когда телефон, стоящий на столе Игоря, зазвонил, все встрепенулись. Жестом показав, что извиняется, но ответить надо, он сгрёб трубку, бросил: — Гром. В трубке какое-то время молчали. Чувствуя на себе взгляды всех присутствующих в кабинете, Игорь сказал немного раздражённо: — Милиция, слушаю вас. — Это Валера, — сказала трубка виновато. Гром помолчал, ожидая продолжения. — Валера, из гостиницы «Ленинградской», — вздохнула трубка ещё раз, и Игорь нахмурился. — Понял. У вас что-то случилось? Вспомнилось вдруг, что обещал пареньку разобраться с его ворами, и не то чтобы забыл, скорее, не было случая. Но всё равно выходило, как будто обнадёжил и пропал, Игорь так не делал, и теперь прислушивался внимательнее. — Простите, я правильно звоню, это вы приходили в триста второй номер? Гром угукнул, хмурясь. — Дело в том, что Михаил Павлович пропал, а вещи его остались в номере, — Игорь чуть не переспросил, но вовремя опомнился, что Хазин в гостинице был записан под чужим именем и только глубокомысленно промычал, — Так мы позвонили в Москву, там сообщили, что его командировка закончена. И номер за ним держать не будут, сами понимаете, кто станет потом платить, но вещи… Игорь думал. Спросил, чтобы не молчать: — Давно? Валера, продолжавший, запинаясь, бормотать про то, что с вещами неудобно выходит, замолчал, видимо, считая, отозвался неуверенно: — Вы понимаете, мы же не следим за постояльцами. Заметили три дня назад. Позвонили сегодня. Мы по инструкции должны милицию вызвать… — Сейчас приеду, — сказал Гром, игнорируя то, как встопорщились усы Фёдора Ивановича, — Шестнадцать минут.

***

Искать Хазина он не собирался. Вероятность того, что тот, пережив знакомство с Волковым, свалится в канализационный люк и останется там лежать, была слишком мала, чтобы всерьёз её рассматривать. Если он пропал, значит, хотел пропасть, пока никто не писал заявления на розыск, единственной задачей Игоря было сохранить его вещи от очередного перетряхивания чужими руками. И почему-то ему казалось, что он придёт, покажет удостоверение, заберёт чемодан, отнесёт его в отдел, закинет в вещдоки и забудет до того времени, пока не появится злой как собака Хазин с требованием вернуть его имущество. По итогу же это вылилось в долгую тягомотную опись имущества, и это Гром ещё убедил бдительных сотрудников гостиницы, что вызывать собаку для проверки на наличие взрывчатых веществ не имеет смысла и никто на такое не приедет. В номере топтался Валера, при виде Игоря он бросился к нему, как к родному, прошептал доверительно: — Я кипятильник того. Забрал. У нас же нельзя, понимаете. Гром кивнул, даже не пытаясь делать вид, что ему интересно. Им с Валерой пришлось работать вместе, Валера доставал вещь из чемодана, шкафа или тумбочки и называл её, а Игорь записывал в опись. Бумага и чернильница нашлась тут же, была и ручка, но Игорь извлёк из внутреннего кармана подарок Хазина, и, повозившись с заправкой, принялся писать. По списку можно было сделать вывод, что уехал Хазин в своём любимом пальто, бритвенных принадлежностей или зубную щётку с собой не взял, видимо, оставаться не планировал, зато, судя по тому, что шкатулки в номере не нашлось, планировал что-то ещё. Игорь поставил точку и задумчиво посмотрел на Валеру. Тот прижал обе руки к груди. — Честное слово! Ничего не взял, пальцем без вас не трогал. Гром скучающе отмахнулся. — Упакуй вещи, которые не войдут в чемодан, я заберу всё. И, когда он вернётся, первым делом позвони мне. Кстати, откуда у тебя мой номер? Валера молча выдвинул ящик стола, за которым сидел Игорь. В нём лежал одинокий листок, вырванный из блокнота, с его номером и фамилией. — Ясно, — кивнул Игорь. Выглядело одновременно простым напоминанием и предсмертной запиской на всякий случай. Игорь закрутил ручку и подумал, не стоило ли её вернуть. Потом пробежал список взглядом и припомнил, что шарфа в вещах не было. Ну, в расчете тогда. — Часто у вас вообще пропадают? — спросил он, пока Валера паковал вещи в бумагу и обвязывал бечевкой. — Нет, — улыбнулся он, не поднимая глаз, — У нас иностранцы обычно. Их товарищи ведут от двери до двери, никаких вольностей. Звучало логично. Валера помог ему отнести вещи вниз, Гром обернулся у двери. — Когда в следующий раз тебя попросят открыть какую-то комнату, позвони. Будем за руку ловить. Валера испуганно огляделся, кивнул. Игорь поднял воротник и, ссутулившись, чтобы дождь не затекал за шиворот, зашагал через площадь. Машины Гречкина, конечно, видно не было. Всё же быстро привыкаешь к хорошему, размышлял Гром, пытаясь обосновать для себя, почему он не собирается звонить Кириллу Гречкину с вопросом, вернули ли ему автомобиль.

***

Гречкин позвонил сам. — Гром, — сказал он лениво, очень напоминая этим растягиванием букв другого товарища, — Забирай своего москвича, надоел он мне. — Кого? — просто из вредности переспросил Игорь. — Хазина! — Рявкнул Гречкин, забывая про свою степенность, — Адрес знаешь. — Не имею оснований, — смиренно кивнул Гром, — или заявление писать будешь? Кирилл Геннадьевич ответил непечатно и повесил трубку. Игорь сделал вывод, что не будет. Одной проблемой меньше, Хазин нашёлся, очевидно был жив, и боевого настроя не растерял, то есть причин вмешиваться у Грома действительно не было. Гречкин перезвонил снова уже после обеда, звучал непривычно смирно. — Майор, ты же не хочешь со мной ругаться? Игорь засмеялся. Он вовсе не собирался потешаться над младшим Гречкиным, его просто развеселила мысль о том, что Гречкин, легенда среди ленинградской милиции, пришёл к нему жаловаться на Хазина. Кирилл не был преступником в том смысле, в каком дело с ними имел Гром, по крайней мере пока, по крайней мере, насколько Игорь знал. Но его гонки на автомобиле, его пьяные кутежи и нарушения общественного порядка давно набили оскомину, и, если бы не положение Гречкина-старшего, его бы давно закрыли за какую-нибудь из его невинных шуток. А так он всегда выходил сухим из воды, что делало его наглым сверх меры. И вдруг такое. — Что вы, Кирилл Геннадьевич, — не пытаясь скрывать ехидства ответил Игорь наконец. Гречкин цокнул досадливо. — Тогда забирай, а то я наряд вызову. — На основании? — любезно уточнил Игорь. Какое-то время трубка молчала. Потом раздался вздох. — Гром, тебе денег надо? — спросил Кирилл раздражённо, — У меня отец завтра возвращается. И Хазина надо отсюда убрать. — А он не уходит? — уточнил Гром, веселясь всё больше. — А он не уходит, — раздражённо согласился Гречкин. — А ты ему пробовал денег предложить? — Сука, — отозвался Гречкин и бросил трубку. Цветков покосился с недоумением, но промолчал. Игорь не знал, что конкретно рассказали его коллегам, сам он после памятного поиска авто Гречкина провёл ночь в отделе, а утром туда явился хмурый Прокопенко и ещё более хмурый Волков. Игорь подписал бумаги, не читая, а потом своими ногами дошёл в больницу. Судя по тому, что никаких вопросов не поступило, что-то Прокопенко рассказал, и Игоря более чем устраивало то, что ему не нужно было ничего придумывать. Но ехать к Гречкину, кажется, всё-таки придётся. Всё в Игоре противилось этому решению, и он сам до конца не понимал причин. Хазин был его коллегой, а одного этого было достаточно обычно для того, чтобы по-товарищески помочь и незнакомцу. Были у них с Петром разные моменты, тот был норовом крут и совсем не похож на тех парней и девчат, с которыми Игорь служил в Ленинграде, но всё же как будто не было повода ему не помочь. Не слова же его глупые задели. Игорь понимал, что тогда Хазин честил его не со зла, всеми силами старался прогнать, как будто Гром мог просто развернуться и уйти, бросить его там одного, обездвиженного и обколотого какой-то дрянью. Впору было подумать — что за жизнь была раньше у Хазина, что он верил в такое. Но Игорь в самом деле не хотел знать. Хазин оказался слишком близко, некомфортно, и ничего для этого не делал. Не спрашивал Игоря ни о чём, не рассказывал о себе, они кроме как о работе и не говорили вовсе. Гром знал, кончится дело, Хазин уедет, и они больше не встретятся, поэтому не держал привычной дистанции. Дело было закончено, Хазин зачем-то торчал в Ленинграде. Игорь дождался конца рабочего дня, дописал отчёт по последней краже, сыграл с Дубиным партию в шахматы и вышел на улицу. Подумал, что с нынешними холодами одним насморком Хазин в своём пальтишке не отделается. В вечерний автобус лезть не хотелось, к Гречкину на Каменноостровский пошёл пешком. Дверь Грому открыла испуганная чем-то девушка в накрахмаленном фартуке, услышав, что он из милиции, почему-то обрадовалась. Игорь подумал, что в такой квартире было бы неудивительно, будь это домработница, но не может же в самом деле у Гречкиных быть прислуги. Он снял полушубок и шапку, обмел от снега сапоги. Гречкин вышел в распахнутом на голой груди шёлковом халате, босой и взвинченный, бросил неприязненно: — Пришёл всё-таки. Гром не стал отвечать. Кирилл барским жестом сунул ему холёную руку, как будто предлагал не пожать, а поцеловать. Игорь мгновение колебался, но руку всё же в ответ протянул. Враждовать с Гречкиным было привычно, а сейчас тот в помощи Игоря явно нуждался и проглотил бы даже грубость, но Хазин уедет, а Игорю этот колодец ещё мог пригодиться воды напиться, плевать в него было неосмотрительно. Тем более что ничем, кроме неизменного хамства, по его части Кирилл не засветился, а оно преступлением не считалось. — Где? — не желая растягивать беседу спросил Гром. Гречкин молча показал пальцем направление. Судя по его взъерошенному виду и кругам под глазами, Хазин был тут не первый день. Игорь не страдал излишним любопытством, но здесь это как будто могло ускорить процесс, поэтому он всё же спросил ещё: — Что случилось? Кирилл выразительно развёл руками. Игорь кивнул и пошёл по коридору. Гречкин остался на месте, нервно потирая длинные пальцы. В квартире, судя по всему, было не меньше четырёх комнат, Игорь тихим незлым словом припомнил управдома с его проповедями о пользе уплотнения, дошёл до приоткрытой двери, посмотрел вопросительно, дождался кивка Кирилла и вошёл. Видимо, это была его комната. От обиталища Гречкина младшего почему-то он ожидал чего-то в духе бунтарства, но комната была вполне обычная. То есть, для такой квартиры обычная, конечно, мебель тут была явно не с «Мебельной фабрики №1», кровать двуспальная, с большим деревянным изголовьем, у стола мягкие кресла с гнутыми ножками, шкаф, похожий на тот, где они с Хазиным прятались. Сам Хазин сидел за уставленным бутылками столом и, скривив брезгливо губы, сложенной вдоль купюрой разравнивал дорожку белого порошка, рассыпанного по крышке. Кобура его лежала рядом на столе, расстёгнутой. На Игоря он взгляда не поднял. Гром подошёл, устроился в соседнем кресле, взял в руку одну из бутылок, рассматривая этикетку. Алкоголь был импортный, бутылка пустая. Игорь заглянул в горлышко. — Оставь, я потом туда записку засуну, — сказал Пётр, переставая делать вид, что не замечает его. Судя по тому, как смазано он выговаривал окончания, он был давно пьян. — И выбросишь в Неву? — уточнил Гром. Хазин сосредоточенно кивнул, принимаясь растягивать вторую кучку в аккуратную дорожку. — Тогда нет, хватит реку засорять, — Игорь откинулся на спинку кресла, наблюдая, за его действиями, — Ты что тут делаешь? — Морально разлагаюсь, — ответил Хазин, скатал купюру в тугую трубочку, постучал по столу и посмотрел на Игоря вопросительно, — Будешь? — Нет, спасибо, — усмехнулся Гром. — Тогда говори, что хотел, и проваливай, — дружелюбно предложил Хазин, катая трубочку между пальцев. Выглядел он бледным, похудевшим что ли, хотя у него и до этого скулы выпирали так, как будто пытались прорезать кожу. Глаза поблескивали нездорово, но, если он выпил хотя бы половину из порожних бутылок, держался он молодцом. Игорь равнодушно пожал плечами. — Я тут при исполнении. Пришёл выставить тебя. Хазин засмеялся неприятным злым смехом. — У Кирюши самого кишка тонка? Понятно. Комментировать Игорь не стал, что тут скажешь. Он почему-то не сомневался, что Гречкин предпринял не одну попытку выставить Хазина самостоятельно, но тот не поддался. Пётр подтянул к себе пачку папирос, вытащил одну, обмял, дунул, привычным жестом смял гильзу, закурил. Игорь посмотрел удивлённо, Хазин в ответ глянул с раздражением. — Что случилось, Петь? — спросил Игорь хмуро. Его не то чтобы интересовали личные проблемы Хазина, а что они были личными ясно было из того, что он узнал в гостинице. Рабочие моменты кончились. Но не за руки же его было волочь, в самом деле, а сам он вставать и собираться явно не планировал. Может, проще было его разговорить, кто его знает, может, у него тут любовь несчастливая случилась, Гром же в самом деле ничего о нём не знал. Как его к Гречкину вообще угораздило попасть, почему не к тому же Разумовскому хотя бы. Была версия, что оттуда было, кому выставить, но её Игорь развивать не стал. Хазин пыхнул папироской, окутываясь сизоватым дымом, посмотрел, сощурившись. — Выпей со мной, дядь, — сказал он так, будто вызов бросал. Пить Гром не хотел, у него и без алкоголя периодически голову вело до сих пор. Раздраженным жестом он поболтал одну бутылку, другую, перевернул, показывая, что нечего. Хазин спустил руку под стол, вытащил почти полную пузатую бутылку зелёного стекла. Кто бы сомневался, что он прятал втихую алкоголь. — Ром, — сообщил он, плеснул в стаканы щедро. Игорь предпочёл бы стакан Гречкина сначала вымыть, но было уже поздно, и он решил, что градус со всем справится. — За закрытое дело, — провозгласил Хазин. — Не чокаясь, — кивнул Игорь мрачно, поднимая свой стакан. Пётр засмеялся нервно, звонко, покачал головой. — Да нет. Убийцу-то мы нашли. Хорошее дело вышло. Жаль, последнее. Он выпил залпом, а Игорь так и замер со стаканом в руках, глядя непонимающе. Последнее? Петра уволили из органов? Но как, за что? То, что дело оказалось внутренним, должны были знать товарищи в высоких кабинетах, а как рядовой исполнитель он в самом деле отработал всё отлично. Хазин проморгался и растянул губы в улыбке. — Что смотришь, пей. Гром сделал небольшой глоток, жидкость прокатилась пряным пламенем, обожгла приятно глотку, упала горячим комом в пустой желудок. Он выдохнул и всё же спросил: — Тебя уволили? — Пока нет, — отозвался загадочно Хазин, щурясь и улыбаясь одними губами. Игорь подождал продолжения. Пётр вытащил папиросу изо рта, запрокинул голову, выдохнул дым вверх. Рисовался или просто не хотел говорить, по нему было не понять. Гром выдохнул устало. — Хазин. Тебе сегодня придётся покинуть помещение, завтра возвращается Гречкин-старший, тут ещё уборку производить. Не тяни время, а? — Да похуй, — флегматично отозвался Петя, сунул папиросу в рот и стал озираться в поисках чего-то. Гром потёр глаза и выпил ещё немного рома. Разговор его утомлял. В другое время он бы в самом деле выволок Петра за шкирку, тот был ниже ростом, и наибольшую опасность представлял ввиду своей безбашенности, на рукопашника он не тянул. Но всерьёз бить Хазина не хотелось, а варианта, где тот не сопротивлялся, придумать Игорю не удавалось. В нынешнем же состоянии Гром был неустойчивее обычного и оттого куда более обычного был склонен решать проблему диалогом. Был вариант подождать, пока Хазин напьётся и нанюхается, погрузить его бесчувственного в машину и отвезти прямо на вокзал, а утром это уже были проблемы Москвы. Отмечай Пётр удачное закрытие дела, Игорь бы, пожалуй, так и сделал. Но Хазин мучился как умел, и как будто нуждался в каком-то сочувствии. Гром был категорически против быть тем, кто ему это сочувствие должен оказать, но вариантов не было. Молчание затянулось. И в это молчание Хазин уронил между делом, подтягивая снова свёрнутую трубочкой сотенную и принимаясь перебирать её нервными пальцами: — Отца забрали. Игорь чуть не спросил «куда», вовремя спохватился. Хазин затягивался глубоко, щурился, смотрел в упор и брезгливо кривил губы. — Сочувствую, — сказал Гром, потому что больше было нечего. — Да похуй, — отозвался раздражённо Хазин. Он затушил папиросу и снова налил себе, потянул требовательно бутылку к Грому, тот накрыл свой стакан пальцем, и Хазин налил ему на палец. — Что ты заладил. У тебя горе в семье, но… Петя! Гром тряхнул рукой, разбрызгивая капли рома, Хазин засмеялся пьяно. — Да нет у меня никакой семьи, угомонись. Его забрали, значит, скоро и за мной придут. — А мама? Сказал, и внутри что-то стукнуло странно. Игорь не помнил, когда в последний раз вслух говорил это слово. Хазин моргнул и на мгновение его взгляд стал осознанным, но через секунду снова помутнел. — Ума хватит — уедет к родне, в Саратов. В деревню, к тётке, в глушь, в Саратов — это откуда? — Из Грибоедова, — механически ответил Игорь. Хазин засмеялся снова. — Кто бы мог подумать. Тупой мент и разбирается в литературе. Игорь не обиделся. Начинал понемногу привыкать к привычкам Хазина бить во все стороны, чтобы всем было хуже, чем ему. — Я ещё и офицер, который помнит о понятии чести, — сказал Гром ровно, — А ты слюнтяй. Пётр посмотрел недоверчиво, зло, потянулся к кобуре. Игорь не пошевелился. — Мать там одна, а он сопли распустил. Обидели Петеньку, пожалейте маленького. — Заткнись, — Хазин вытянул пистолет, упёр Игорю в грудь. Рука у него была твёрдой, не дрожала. — Знаешь, что бы царский офицер сделал? — спросил он с бледной улыбкой, глаза засверкали азартом. Он поднёс дуло к виску и губами изобразил выстрел. — Пуф! И всё. И это считалось честью. — Поэтому мы их и перебили, — отозвался Гром хмуро, — Пока они там по подвалам себе головы дырявили, красные матросы раненые в бой шли. Стрельнуть много ума не надо, в голову не промахнёшься. Игорь вдруг понял, почему Хазин не уходил. И почему не поехал к Разумовскому. И к нему, Игорю, не пришёл. На Гречкина ему было наплевать, и Гречкину было наплевать на него, от вида пистолета Кирилл бы бросился бежать, а не отнимать и отговаривать. Хазин и не собирался отсюда уходить. И теперь он сидел перед Игорем, улыбался бледной своей страшной улыбкой и чесал висок дулом пистолета. А Игорь, выходит, должен был его отговорить, хотя все эти разговоры… Вызвонить бы сюда Зайцеву, но такого Хазин точно не оценит. Пока Гром думал, что сказать, Хазин заговорил сам. — Ты никогда про такое не думал, майор? Ну, у тебя же было всякое в жизни. Пулю в лоб и всё. — А ты? — напряжённо спросил Игорь. Вроде и надо было его разговорить, но был у Грома этот пунктик. Он терпеть не мог дела самоубийц, брезговал ими. И от этого разговора ему стало паршиво, и захотелось уйти скорее отсюда, выйти на улицу, вдохнуть сырой морозный воздух, пускай делает, что хочет. Игорь ему не нянька. Но он почему-то остался сидеть. Хазин как будто не заметил, что ему не ответили. Продолжая прижиматься виском к стволу, левой рукой он вытряхнул папиросу, привычно повторил все манипуляции, окутался дымом, и из него показал Игорю два пальца, расставленные на манер как союзники показывали свою «викторию». — Два раза, — он снова пыхнул папиросой, сощурился, усмехнулся, — И оба раза осечка. Так не бывает просто. На третий точно должно получиться. Игорь молчал. Плечи его поползли вверх, он обнял ладонью одной руки сжатую в кулак другую, уставился перед собой. Вот так Хазин решал проблемы. Бежал от них, прятался в выпивке, в наркотиках, лишь бы в глаза не смотреть. А, когда припирало, пытался совсем сбежать. Герой. Игорь сказал тихо, едва шевеля губами: — А мне нужно сто жизней ещё прожить, чтобы долг отдать. В первом его бою, в первую минуту, рядом с ним погиб человек. Его звали Степкой, больше Игорь ничего не успел узнать. Его просто скосило пулей и всё. Ни славы, ни подвига, ничего, был и нет. А все дальше шли, не перестали стрелять, никто не ужаснулся, что наделал. Игорь замер, оглушенный пониманием, его кто-то толкнул, кто-то крикнул. Он пошёл дальше, тоже кричал и стрелял, но всё оглядывался и не мог понять, почему всем всё равно. А потом стало и ему. Не на смерти товарищей, на сам факт смерти, на её близость и неотвратимость. Если бы Хазин спросил что-то о том, почему Игорь не был тем, кто бросался с гранатами под танки и прикрывал отступление своих, Игорь бы его ударил. Потому что у смысла его жизни было имя, и когда-то оно было самой желанной музыкой. И её тоже забрала война. И это не было, не могло быть напрасно. А Хазин смел считать себя вправе отделаться так просто? Игорь отнял у него пистолет, Пётр вяло попытался бороться, но проиграл. Тогда Хазин откинулся назад, скрестил руки на груди, посмотрел зло, свысока. — Пистолет даже с предохранителя не снял, позёр хренов, — пробормотал Игорь досадливо, сунул за пазуху, не желая возиться с кобурой. Следующим движением он смёл ладонью порошок на пол. Пётр попытался вскинуться, и Игорь коротко ударил его в грудь, так, что Хазин сел обратно, хватая ртом воздух. — Значит, вот что, — сказал Игорь, раздумывая, побарабанил пальцами по столу, — Утром поговорим про дела. А сейчас тебе проспаться надо. Выбирай, в гостинице или в камере. — Я тебя…- захрипел Хазин, пытаясь подняться, Игорь оттолкнул его обратно в кресло брезгливым жестом. — И правда, кто тебя в гостиницу заселит, — согласился он, — А караулить всю ночь, не дезертируешь ли ты, я не собираюсь. Мне завтра на службу. Кирилл. Гречкин выглянул из-за двери, Игорь не стал спрашивать, как давно тот подслушивал. — Пил? Тот глянул с подозрением, помотал головой. — Тогда одевайся, отвезёшь нас. — Отправлю Зину, чтобы поймала мотор, — отозвался Гречкин хмуро, — ещё я у ментов не шоферил. Игорь не возражал. Хазин сидел неожиданно тихо, опустив плечи, Гром отчего-то ждал бури, но тот выглядел усталым и безразличным. Да он же только и ждал, что за него всё само собой решится, подумал Гром, и испытал острое чувство брезгливости. — Одевайся давай. Хазин посмотрел остро, пожал плечами. — А то что? Бить меня станешь? — Вполне возможно, — согласился Игорь, вытащил у него изо рта папиросу, затушил аккуратно в полной пепельнице. Пётр поднялся, пошатнулся, Гром поддержал его под локоть, но Хазин вырвал руку. Сказал, глядя перед собой, куда-то Грому в воротник: — Оружие табельное. Забирать права не имеешь. — Ну, рапорт на меня напишешь, — согласился Игорь, — Или на месте расстреляешь, как ты любишь, шагай давай. Хазин заглянул ему в лицо, щурясь, будто пытался что-то рассмотреть. Покачал головой разочарованно и, пошатываясь, ушёл в коридор. Игорь оглядел комнату, нашел среди бутылок знакомую шкатулку, сунул её в карман и пошёл следом.