Вспышки свободы

Только вечером Игорю пришло в голову, что Пётр, должно быть, был голоден с дороги, да и спальное место ему нужно было сообразить сразу. Он выгреб в буфете остатки пирожков и подумал, что надо показать Петру, где находится ближайшая столовая, желание ходить по ресторанам быстро споткнётся о реальность зарплаты милиционера. Наверное, Хазину, с его дорогой одеждой, сигаретами и привычкой к роскоши будет непросто. Но так жили сотни тысяч, миллионы людей, хорошо жили, счастливо, и Игорь был убеждён, что ко всему привыкаешь. Хазин, если колупнуть глубже его наносного, налипшего с его работой и всеми этими излишествами, нутро имел правильное, советское. Если что и заставляло сомневаться, то это история с наркотиками. Но Пётр совсем не похож был на зависимого, или там опустившегося, как иные пропитые мужички, которые накачивались вполне легально водочкой. Поэтому это не казалось Игорю проблемой текущего дня, может, придётся однажды с Хазиным завести этот разговор, но лучше когда тот обживётся, чтобы не бросался на выход с чемоданами из-за того, что о нём посмели беспокоиться. Хазин спал на диване, от шума он проснулся, резко сел, потянулся к лежавшей рядом кобуре, но огляделся и передумал. — Это я, — зачем-то сказал Игорь и удивился тому, что теперь, приходя к себе домой, он должен был говорить. Петя, упершись подбородком в спинку дивана, медленно моргал. Игорь прошел в кухню, щёлкнул там выключателем, оставляя его в комнате в полумраке. — Ты голодный? — Нет, — отозвался Хазин чуть напряжённо. Гром кивнул. — Ладно. Если что, тут пирожки на столе. Я схожу сразу к соседям за раскладушкой. Помощь Хазин предлагать не стал, так и остался сидеть, по-совиному глядя в темноту и медленно моргая. Игорь притащил раскладушку, заодно предупредил соседей, что у него теперь будет товарищ жить, новое лицо всё равно все заметят, в доме все друг друга знали. Были у него сомнения, что Пётр станет вечерами выходить во двор, с мужиками сыграть партию в домино или погонять с детишками в футбол. Хотя, кто знает, какие у него черти в голове, тоже фронтовик, им тяжело обычно было быть одним, тянулись к людям, к теплу, к разговору. В одиночестве догоняли призраки. Игорь приволок раскладушку, показал вопросительно на дальнюю от окна стену, Хазин молча кивнул. В тишине Игорь расставил раскладушку, проверил — поскрипывала немного. Он сходил в прихожую, порылся в ящике с инструментами, подтянул пружины, смазал, удовлетворённый результатом полез в шкаф, за бельём. Ребёнком Игорь спал на раскладном кресле, которое успело развалиться от старости, но вот плотным простыням и пододеяльникам, будто сияющим в полумраке, время было нипочём, их даже советские прачечные не брали. Так же в тишине Игорь привычно самостоятельно заправил одеяло в пододеяльник, отогнул угол по старой привычке, которую сложно было заподозрить по его смятой, незастеленной постели, в которой до сих пор сидел Хазин. Только теперь Игорь отметил, что тот переоделся в домашнее, и, судя по торчащим с дивана шерстяным носкам, мёрз. Игорь посомневался мгновение, нужно ли сказать, что Хазин может пересесть к себе, но в итоге молча прошёл на кухню. Потрогал чайник, холодный. Включил газ, чиркнул спичкой, решил, что пирожкам пропадать. Пока чайник грелся, Гром разложил на столе бумаги, потёр устало глаза и решительно притянул к себе пустой бланк. Хазин вышел, когда он исписал с одной стороны лист и перечитывал написанное, покачивая ручку в пальцах. Выключил газ под кипящим чайником, бросил быстрый взгляд на бумаги, Игорь привычно закрыл лист предплечьем. — Кажется, это нельзя выносить из здания, — сказал вникуда, но в его голосе Игорю послышалась улыбка. — Не кажется, — согласился он, — Будешь кипяток? Чая нет. — Есть, я отдавал себе отчёт, куда еду, — суховато, но с нотками самодовольства отозвался Петя и открыл шкафчик, демонстрируя тускло блеснувшую отсветом от лампочки турку и ряд пакетиков и коробочек, видимо, с чаем и кофе. Игорь ознакомился с ассортиментом, покивал. — Кучеряво живёте, товарищ майор. Ну, заваривай, повечеряем. Хазин глянул недоуменно, но не переспросил. Гром перевернул лист и принялся заполнять обратную сторону скачущими вразнобой буквами. Хазин возился за спиной долго, откуда-то вытащил заварочный чайник, Игорь не знал, что у него есть. Долго его мыл, зачем-то обливал кипятком, смотрел на свет, кривил губы. Гром писал и старался не отвлекаться, но это было трудно, в его квартире был человек, и это расшатывало его устойчивый мир, заставляло всё время бросать быстрые взгляды. Петя не замечал или делал вид, что не замечает, насыпал чай, придирчиво рассматривал стакан и кружку, составлявшие весь Игорев набор посуды для чаепитий. Потом зачем-то забрал со стола свою пепельницу, в которой так и остались с его прошлого визита лежать окурки, вымыл её тоже, вытер насухо и насыпал туда шоколадных конфет, выглядевших инородно и неоправданно празднично на полутёмной кухне. — Это конфетница, — напомнил Петя, устраивая её на столе, и Игорь услышал, что его реакция не осталась незамеченной, и Хазин доволен произведённым эффектом. Гром даже сладкого не любил, и всё равно не удержался, взял конфету, поднёс к лицу, вдохнул. Фантик был плотный, голубой, с белым медведем, завёрнут на совесть, но запах всё равно ощущался, что-то приятное, из детства. Гром улыбнулся. Хазин смотрел на него неотрывно. — А курить теперь куда будешь? — добродушно спросил Игорь, кладя конфету обратно. — У меня есть пепельница, — пожал плечами Хазин, — И постельное бельё, вообще-то, своё. Я просто спал ещё, а ты уже развил бурную деятельность. Гром хмыкнул, посмотрел на него внимательно. — Ты, Петька, человек служивый, фронтовой, так что знаешь, но я напомню — у нас нет этого, твоё-моё. Если есть что-то, что тебе важно, и мне трогать не след, ты скажи сразу. А сам что хочешь бери. — Не зови меня так, — вдруг вскинулся Хазин сердито, Игорь даже опешил. Пётр часто реагировал неожиданно, не всегда Гром мог понять, на что такая реакция. Но всё же обычно сдерживался, а тут такой откровенной злостью полыхнули его глаза, что Игорь нахмурился. — Как? — Петька, — повторил он неприязненно, будто выплюнул. Игорь развеселился. Точно как ребёнок, так не говори, это не делай, капризный, страсть. Но вслух этого говорить не стал, с Хазина станется на замечание начать лютовать. Спросил только: — А как звать? Хазин нахмурил светлые брови, почему-то стиснул кулаки. Сказал хмуро: — Зови «ваше сиятельство», что ты скалишься, Гром? — Смешной ты, — признал Игорь с улыбкой, — Я не буду, Петь, не сердись. Хазину явно хотелось ещё поругаться, и, не получив желаемого, он отошёл к разделочному столу, загромыхал там сердито. Сказал вдруг, стоя спиной. — Отец меня так звал. Как пацана, всю жизнь снисходительно. Я офицер, я войну прошёл. Петька. Игорь подумал, что, был бы отец жив, мог бы звать его как угодно вообще, вот совсем неважно, последними словами обзывать. Но промолчал, конечно. Хазин налил чай из заварника, долил кипятка, сел за стол, глянул враждебно. — Берите пирожок, ваш сиятельство, — предложил Гром, и Хазин расслабился как-то сразу. Он взял, отломил кусочек, попробовал, сморщил нос. — В прошлый раз были вкуснее. — Так то были домашние, а это я в буфете нашем последнее забрал, — отозвался Гром, откусывая от своего, — Да нормальные. Хазин отложил пирожок, отряхнул пальцы, ушёл в комнату. Вернулся с жестяной пепельницей с выбитым рисунком и пачкой папирос, на взгляд Игоря, направленный на пачку, дёрнул плечом неприязненно и как будто виновато. — Что делать. Приходится привыкать жить как советский гражданин. Я тут покурю. Он как будто бы поставил перед фактом, но ждал, пока Игорь подтвердит. Гром кивнул. — Кури, мне не мешает. Как потеплеет, можно будет на крышу ходить. — Думаешь, продержишься так долго? — спросил Хазин, поддразнивая. Игорь смотрел, как привычно он подкуривает и молчал. Не любил он пустых слов, если Хазин ещё не понял, какое крепкое слово Грома, то ещё поймёт. Пётр курил молча, потягивал неспешно свой чай. Чай хороший был, Игорь не разбирался особенно, но у того, что наливали в их столовой, вкуса как такового не было, только цвет, а этот был сам по себе вкусный. Он доел все пирожки, и вернулся к отчёту. Хазин жмурился на лампочку и медленно курил, потом затушил папиросу и спросил: — Во сколько ты на работу встаёшь? — Полвосьмого обычно, — отозвался Игорь после короткой заминки, — А ты? — Посмотрим, — туманно отозвался Хазин. Игорь писал, Петя сидел напротив и думал о чём-то своём. Взгляд его скользил по кухне, ни на чем не останавливаясь, и нельзя было по лицу понять, одобряет он увиденное или осуждает, так же равнодушно он скользнул по Игорю, остановился, Петя кивнул своим мыслям и ушел в комнату. Там загорелся свет, Хазин чем-то загромыхал, Игорь с непривычки никак не мог сосредоточиться, обычно в этой квартире звуки производил только он сам. Но усилием воли он заставил себя закончить отчёт, за это время Хазин ещё пару раз появился в кухне, чистил над раковиной зубы, потом опять курил, потом затих в комнате, и работа пошла бодрее. Закончив, Игорь бегло просмотрел исписанные листы, довольно кивнул сам себе и убрал в папку, завязав тесемки. Он тоже умылся, а, когда вышел в комнату, оказалось, что Хазин уже лежал на своей раскладушке под одеялом и дышал мерно и ровно. Игорь прокрался к туалету и впервые в самом деле подумал, что дверь, наверное, придётся поставить. Когда он вышел, Хазин пробормотал, не отрывая головы от подушки: — Горь, выключи свет, лень вставать. Гром знал, конечно, что он сказал «Игорь». Горькой его звал отец, Горюшкой — Юля. Просто сонный Петя говорил невнятно, поэтому послышалось так. Но отчего-то омыло сердце тёплой волной, и так остро вдруг ощутилось, что, впервые за долгое-долгое время, он будет ночью не один. Игорь молча щелкнул выключателем, разделся в темноте, вытянулся на диване. Чужое дыхание было почти неслышным, но оно было. Игорь лежал и представлял себя маленьким, расслабленным, спокойным. Узкое кресло-кровать казалось размером с футбольное поле, и ни одно чудище не пройдёт мимо спящего на диване отца. Он провалился в сон, и видел детство, видел Юлю, с бантами и в белом школьном фартуке. А потом откуда-то взялся в его детстве Бондарев, стоял в стороне, курил в кулак и улыбался неприятно, хитро. Игорь попытался его окликнуть, но тот махнул рукой и пошёл прочь. Гром крикнул громче и проснулся от звука собственного голоса. За окном брезжил рассвет.

***

— Гром, ты больной? Это было вторым, что за утро сказал Хазин. Первым делом он нецензурно выругался и перевернулся на другой бок, натянув на голову одеяло. Не выспался, решил Игорь, выключая будильник. Он не привык ходить на цыпочках в собственном доме, но и не шумел особенно, не громыхал посудой, сказывалась привычка разведчика делать всё максимально тихо и аккуратно даже не имея намерения быть скрытным. Он понимал, что они с Хазиным будут какое-то время друг к другу притираться, и, конечно, в чём-то окажутся друг другу неудобны, поэтому сразу решил обозначить принципиальные моменты. Никаких штор в его доме не будет, утром он делает зарядку, и третьего принципиального момента Игорь придумать не смог. Обычно он завтракал, но мог и пропустить, обычно вставал в это время, но при необходимости поднимался раньше, без необходимости мог спать, пока не поднимут. Игорь не обрастал привычками, как и привязанностями, потому что так его сложнее было выбить из колеи, нечего было лишить. Но зарядку он делал и планировал продолжать, просто из уважения к гостю не стал привычно выкручивать громче радио, занимался в тишине. — Я здоровый, потому что закаляюсь, — вдумчиво отозвался Игорь на эту необоснованную претензию, и продолжил на счёт поднимать гантели. Хазин застонал и накрыл голову подушкой. Игорь досчитал до пятнадцати, выдохнул и стал приседать. Петя повозился под подушкой, вылез, сел на постели. Взъерошенный и сонный, он поплотнее закутался в одеяло и стал смотреть. Игорь пытался не отвлекаться, хоть чужой взгляд в такой момент и был непривычен. Присел, поднимая гантели, поправил майку и, приняв упор лёжа на кулаках, стал отжиматься, по очереди подтягивая гантели к груди. Хазин даже по раскладушке переполз, чтобы видеть лучше и продолжил сонно моргать из своего одеяла. — Тебе не холодно? — спросил он с интересом, видимо, насмотревшись. По полу ощутимо тянуло, но Игорь, привычный к этому, до его вопроса не замечал. Он отозвался спокойно, не прекращая упражнения: — Нормально, присоединяйся. Петя выразительно фыркнул и в одеяле поплёлся в туалет. Игорь заметил торчащие из-под одеяла шерстяные носки и не сдержал улыбки. Он закончил упражнение, поднялся, бросил взгляд на часы и пошёл в душ. Уже обтирался, когда на кухню вышел Хазин, скользнул по телу быстрым взглядом, загромыхал нарочно громко посудой. Игорь улыбнулся в усы, в утреннем сердитом Хазине было что-то детское. — Тебе полотенце дать? — спросил он у торчащего из одеяла взъерошенного затылка. — Не собираюсь тут светить голой задницей, — отозвался неприязненно Хазин. Игорь пожал плечами, шагнул на пол. По мокрым ногам тянуло сквозняком уже ощутимее. — Могу подсказать хорошие общественные бани. Гляди, завшивеешь. Даже через одеяло было видно, как неприязненно содрогнулся Хазин. Игорь не стал дожидаться ответа, ушёл одеваться, сообщил уже из комнаты: — Через десять минут выхожу. Ты в отпуске, так что можешь опаздывать. — Кофе иди пей, торопить он меня будет, — сказал Хазин ворчливо. Игорь заправил рубашку в брюки, глянул в зеркало, расчесал ещё влажные волосы, убрал расческу в нагрудный карман. Петя курил на кухне и потягивал кофе, прикрыв глаза, не то смаковал, не то досыпал. Игорь сел напротив, отпил кофе, скривился. Хазин лениво прокомментировал: — Что, варвар, после ваших столовских помоев слишком крепко? Игорь засмеялся. — Горько. — Конфету возьми, — подсказал Петя, затянулся, демонстративно отпил с блаженным выражением на лице. Гром неохотно согласился. С конфетой было сносно, но от кофе у него застучало в висках, и он задышал глубже, выравнивая дыхание. Хазин открыл глаза, посмотрел хмуро, показалось даже, что встревоженно. Игорь на него не смотрел, но Петя как-то всё равно угадал, что что-то не так, ругнулся тихо и пообещал: — Буду тебе как детишкам в пионерлагере, молоком разводить. Нам не положено, за вредность? — За твою разве что, — отозвался Игорь, выдыхая. Вроде, отпустило, но вставать Игорь не спешил, хрустел шеей, медленно вертел головой из стороны в сторону. Почему-то ему казалось, что Хазин будет долго одеваться и крутиться перед зеркалом, но тот ушёл в комнату и через минуту вышел уже одетый, спросил недовольно: — Ну, долго ещё тебя ждать? Гром понял вдруг, что Хазин волнуется. Поэтому и тренируется в своих уколах на безопасном Игоре, что, по сути, сегодня будет его знакомство с будущими коллегами. Когда в прошлый раз перед Цветковым стоял, грудь колесом, Петя был не просто старшим по званию, он был недостижимым московским начальством. А теперь оказывался приниженным, спущенным с Олимпа к простым смертным. И его это, видимо, уязвляло заранее, так что к управлению они подходили уже в напряжении. Хазин поминутно ко всему цеплялся, ему не нравилась погода, ветер, Нева, Игорь, набережная, дворцы ему тоже не нравились, и это Игоря особенно цепануло. Ленинградец до мозга костей, упреки в свой адрес он воспринимал проще, чем в адрес любимого города. Когда Хазин ещё и окурок щелчком отправил в сугроб, Игорь всё же не сдержался и зарычал. — Да никто на тебя не нападает! Хазин растерялся, заморгал. Гром понял, что он не Игорю вещал, а так, сам себя накручивал, даже не думая особо, слышит ли его кто-то. И теперь в первый момент взглянул так искренне удивлённо и непонимающе, что Грому стало совестно, и он сам полез в сугроб за окурком, вытащил, бросил грязный снег комом в урну. Петя уже взял себя в руки, смотрел неприязненно. — У нас нормальные ребята, — зачем-то сказал Игорь. Хазин закурил ещё одну папиросу, глаза потёр. Сказал вдруг искренне: — Да знаю, у тебя все хорошие. Но что, думаешь, они пялиться не будут? Или расспрашивать? Ладно бы если ещё в лицо, но будут же за спиной шептаться. Хазин, тот самый, а как сюда, по блату пристроили. Я же даже тут по блату, — закончил так устало и отчаянно, что Игорю захотелось его по плечу погладить. Но ощущение, что Хазин за такое может руку отгрызть по локоть, никуда не делось. Поэтому Игорь сказал только: — Скажешь тоже, по блату. Тебя за работу сюда взяли. Петя глянул хмуро и недоверчиво, и Игорь продолжил, глядя на него прямо: — Думаешь, я за тебя просить стал, потому что ты мне как-то полюбился за твои человеческие качества? Хазин неуверенно, робко как-то улыбнулся. Гром кивнул. — Во-во. Самому смешно. Ты работник хороший, Петь. Мыслишь нестандартно, варианты ищешь, нам такое нужно. А что характер у тебя не шоколад, это как-нибудь справимся. — Характер ему мой не нравится, — ворчливо отозвался Хазин, заиграл ямочками, оттаял. Он докурил папиросу у входа, под взглядом Грома не стал кидать под ноги, пощёлкал, сбивая уголёк, кинул небрежно в урну, будто одолжение сделал. Гром улыбнулся, не поворачивая головы. Хазин был всё тем же запущенным подростком, сложным, но не безнадёжным. Они прошли мимо дежурного, тот только глянул на Грома, и опустил глаза к книжке. Игорь остановился и принялся его отчитывать, потому что у Хазина не было пропуска, откуда ему было взяться, а дежурный должен быть бдительным. Дежурный стоял и мялся, Хазин смеялся и не встревал. Так их и застал Прокопенко. — Развлекаешься, Игорёк? — поприветствовал он обоих за руку, Петину задержал, — Пётр Юрич, просьба к тебе есть. Ходят разговоры, что ты стрелок какой-то выдающийся, врут или правда? Пётр глянул исподлобья, узкую ладонь из руки Фёдора Ивановича вытянул, но усмехнулся самодовольно. — Что уж скромничать, стреляю изрядно. — В тридцати шагах промаху в карту не дам, — сказал вполголоса Игорь, и, когда оба посмотрели на него, пояснил, — разумеется, из знакомых пистолетов. Хазин нахмурился, Фёдор Иванович улыбнулся в усы. — Эрудит. Так вот, Пётр Юрич, ты бы провёл пару занятий для коллег. А то у нас что ни стрельбы, то курам на смех. Вроде начальство глаза закрывает, всё-таки угро, не патрульные, но неудобно. Лицо у Петра стало непроницаемое, не то сомневался, не то подвох искал, не то злорадствовал, что с полным правом покомандует, кто его разберёт. Но в итоге кивнул осторожно. Уточнил: — После отпуска. — Конечно, — согласился Прокопенко, хотел хлопнуть Хазина по плечу, но раздумал, поправил на его груди шарф и степенно пошёл внутрь. — Забавный мужик, — сказал Хазин, глядя ему вслед. Гром промолчал. Он пытался вспомнить, писал ли что-то о Фёдоре Ивановиче в письмах, что Пётр мог помнить, но не сумел. Вряд ли, тогда как-то не думалось о прошлом. Они как будто переставали быть собой, и вспоминать прежнее, детство, мирную, беззаботную жизнь было странно. Как книгу, которую когда-то читал, и помнишь теперь смутно, больше как ощущение, как было хорошо и интересно. В своих письмах они жили только будущим, торопили время, гнали страшное, опостылевшее настоящее. Игорь моргнул, кивнул в сторону кабинета. Ему показалось, что, прежде чем войти, Хазин выдохнул тихо, как перед тем, как опрокинуть рюмку. Рабочий день уже начался, и все были на местах. Дубин сосредоточенно рисовал что-то, обложившись бумагами, то и дело заглядывая то в одну, то в другую папку. Зайцева и Цветков пили чай с сушками. Игорь подумал, что стоило спросить у Хазина, представить его, или он хочет представиться сам, и вроде как вежливо было представить, но тут Зайцева подняла на них глаза, охнула и подскочила, предусмотрительно сразу поставив кружку, тут же оказалась рядом, протянула узкую ладошку. — Вы снова к нам? Давайте теперь нормально знакомиться, меня зовут Ксения. — Пётр, — отозвался Хазин сухо, но руку пожал, — Я к вам насовсем. Костя издал какой-то звук, среднее между удивлением и досадой. Дима поднялся, протянул ладонь через стол, смотрел открытым своим детским взглядом. — Дубин, Дима, — представился он. — Хазин, — ответил Петя, пожимая его руку. Цветков встал неохотно, с выражением муки на лице, на Хазина посмотрел из-под полуприкрытых ресниц, сказал невнятно: — Дравжелаю, товарищ?.. — Майор, — любезно отозвался Петя, — Освободи стол, лейтенант. Цветков посмотрел в ответ, набычившись. Их положение в кабинете не менялось давно, самое удобное место, спиной к стене, между окон, ровно напротив входа, было у Игоря. По правую руку от него был стол Зайцевой, по левую — Цветкова. Дима сидел рядом с Ксюшей, а пятого стола в кабинете не было, потому что их всегда было четверо, и прежде пятый появлялся только из-за того, что выбыл кто-то из штатных. Ясно было, что ещё один стол поставят, но Хазин сразу посягал на заведенный уклад, и делал это явно из чистой вредности, просто потому, что мог. Ему и стол-то не был нужен, он же отпускник. Но он стоял и ждал исполнения приказа. А Цветков смотрел в ответ сердито и обиженно. Игоря подмывало вмешаться, потому что ему такое не нравилось совсем, Цветков, при всех своих недостатках, был добрым парнем, и в милиции работал по призванию, не было других причин тут работать. Зубоскал и лентяй, он всё равно хотел помогать людям, и даже наставлял в чём-то зелёного Дубина, Игорь не вникал, что-то там про собак. А ведь служебная собака — это дело, надо на банду в следующий раз собаку брать. — Давайте я пересяду, товарищ майор, — звонко нарушил сгустившуюся тишину голос Дубина. Он улыбнулся простодушно, принялся сгребать свои многочисленные папки, Зайцева торопливо замахала, чтобы шёл к ней, подвинулась вместе со стулом. — Сиди, Дим, — сказал Игорь ровно, — И ты, Костя, садись. Пётр Юрьевич в отпуске, он поздороваться зашёл. Хазин отвёл свои дула глаз от Цветкова, усмехнулся, промолчал. — Пойдём, покажу тебе, где кадры, Петь. После оформления надо будет на склад съездить, обмундирование получить. На столе Игоря зазвонил телефон, Гром взял трубку, представился привычно, выслушал и угукнул. — Костя, съездите с Димой, в Василеостровском порту труп нашли. Цветков обычно каждое задание сопровождал десятком комментариев, жалоб и возражений, к этому все привыкли. А тут только отхлебнул чай и поднялся, направляясь к вешалке. Коллеги проводили его удивлёнными взглядами, Хазин — насмешливым. Зайцеву оставили дежурить на телефоне. — Вам машину оставить? — спросил добродушно Дима, игнорируя протестующие звуки, исходившие от Цветкова, — Снабжение на себе со склада тащить запаришься. Пётр посмотрел задумчиво ему в глаза, будто пытался что-то понять, отозвался сухо: — Я за рулём. — Здорово, — одобрил Дима и натянул фуражку, — Мы тогда поедем. Когда они ушли, Хазин спросил рассеянно, будто вообще не замечая присутствия Зайцевой: — Он блаженный какой-то? — Просто хороший парень, добрый, — угрюмо отозвался Игорь, — Пойдём уже. Пётр пожал плечами. — За руку меня водить собрался? Ну, пойдём. — На поводке и в наморднике, — согласился Гром, открывая дверь. Ждал, что Хазин вызверится, а тот почему-то рассмеялся. Кто его поймёт.