Вспышки свободы

На стрельбы договорились ехать через две недели после выхода Хазина на работу. Но сначала Игорю пришлось согласиться на ремонтные работы по починке крыши и окна, чтобы тот перестал третировать Цветкова. Хазин слово своё держал, к возвращению Игоря в доме не было посторонних, пахло свежей штукатуркой, немного лаком, деревом, краской, не неприятно, а так, как будто дом был новым. Стало ощутимо теплее, по полу перестало тянуть. К выходным в самом деле привезли на грузовой машине кровать, простую, односпальную, никаких излишеств на манер Гречкина, которых Игорь почему-то ожидал. Пётр собрал её сам, и дом после этого стал как будто больше их общим. Потому что раскладушка — это ясно, гость, а кровать — это уже основательно, это серьёзно. Дверь в туалет Хазин тоже добыл, но её ставил уже Гром. Управдом взял моду при виде Игоря снимать кепку и заискивающе кланяться, Гром подозревал, что тут тоже без Хазина не обошлось, но не спрашивал. Они мало говорили тогда, Игорь привык вечерами быть один, молчал, понемногу обклеивал окно газетными вырезками, мелкими листками, исписанными его неразборчивым почерком, рисунками Димы. Он видел, как Хазин стоит перед этими записями, рассматривая новые, но ничего не спрашивая, и был за это благодарен. Хазин вообще в быту оказался удивительно комфортным. Гром ждал споров, ругани, капризов, но Хазин был очень тихим, ничего не просил и ни на что не жаловался. В конце концов, именно это стало Игоря заставлять сомневаться, что всё у того нормально. Хазин по определению не должен был быть тихим. Игорь решил так, а потом подумал — откуда он вообще это взял, что он знал про Петра? Что москвич, что с Юлей родня, и с московским генералом, про которого Гром знал-то только потому, что по поводу его приезда несколько лет назад в ленинградской милиции было много шума, но Грому как всегда было всё равно, что там за шишка, лишь бы работать не мешал. Мать была, и был Разумовский, с которым, как Петя неопределённо выразился как-то, «учились вместе», хотя где мог учиться кадровый служака Хазин с инженером Разумовским было непонятно. А, если не биографию брать, а характер, то только и знал, что Хазин вспыльчивый, но отходчивый, во всех словах ищет подвох, любит пошутить, но не умеет это делать нормально, по-доброму, вечно ему надо подковырнуть, задеть. И из этих черточек как будто сложился у Игоря человек, который спал на соседней кровати, и молчал так, будто ему слишком трудно было нести свой груз, чтобы ещё и говорить. Игорю просто удобно было, что молчит, потому что так не слишком менялась его привычная жизнь. Но от мысли, что Хазин старается быть тише и незаметнее, Игорю как-то не по себе стало. В тот вечер он попытался заговорить, он сидел под торшером с книжкой, Хазин курил в кухне. В квартире было темно и почему-то уютно, Гром не помнил, чтобы так было прежде. Может, в самом деле надо было ремонтом заняться. А, может, завести кого живого. Когда Хазин съедет, женится там или перекочует ещё куда, можно будет собаку завести. Игорь раньше как-то всё откладывал, думал, а если случится с ним что, кто заберёт? Фёдору Ивановичу очередного бездомыша тащить к себе, отогревать, мириться с тоской и заботиться, зная, что никогда не станет так любим, как тот, кого не вернуть. Игорь когда-то думал, что у Прокопенко из-за него детей не было, глупость, конечно, скорее всего со здоровьем что-то, но они так им занимались, как будто ребёнок у них всё же был. А теперь думалось, случится и случится. Все не вечны, зато у него будет собака. — Петь, а ты любишь собак? — спросил Игорь, закладывая пальцем страницу. Хазина ему видно не было, но тот слышал наверняка. Просто какое-то время молчал, не то думал, не то не хотел говорить. Отозвался в итоге тихо и сухо: — Не люблю. Почему-то в голове Игоря на этот вопрос был только один ответ, и, услышав не его, он помолчал, прежде чем спросить: — Почему? — Я никого не люблю, — раздражённо отозвался Хазин и шумно затянулся. — Понятно, — ответил Игорь, помолчал и улыбнулся, — А я люблю. Всегда собаку хотел, но с ней же заниматься надо, гулять, дрессировать. А с нашей работой когда. Петя промолчал. Игорю хотелось закончить разговор, не хочет Петя говорить и ладно. Но он решил попытаться ещё раз, для очистки совести. — Что делал сегодня? — Не лез не в своё дело, — сдержанно отозвался Хазин. У Игоря раздражение пульсом ударило в голову. Что за человек! Он замолчал, уткнулся в книгу. Прежде читал взахлёб, а теперь никак не мог сосредоточиться, всё думал, как так можно. Он не привык к такому, и потому, что люди не разговаривали так, не разводили ссору ради ссоры. И потому что с ним обычно хотели говорить, кто заискивал, кто боялся, девчата глазки строили, но всегда он получал ответы. Одёрнул себя, вернулся на прошлую страницу, стал перечитывать, и снова невидящим взглядом в строчки ткнулся. В мирное время люди меньше друг друга берегли, больше словами бросались. На фронте было сердечнее, как иначе, вот ты обидишь человека, а его не станет к вечеру. Все как семья были, только и слышно, «браток». И как Хазин воевал, неужто такой же был, ко всем колючий. Вспомнилось, как обнялись они с Разумовским при встрече, совсем по-человечески, по-доброму. Жалко его стало, дурака. Мучается там что-то у себя в голове, как будто он один такой, как будто другим проще, и они не поймут. С умниками часто такая беда, всё им кажется, что больше других чувствуют и понимают. Игорь отложил книгу, выключил торшер, разделся в темноте и лёг на диван. Думалось о школьных его корешках, о детской искренней дружбе, неужели у Петра не было этого. Ощущения локтя, коллектива, своего места в строю, в пионерской организации, в комсомоле. Как он получился такой неприкаянный. Минут через пять вышел Хазин, споткнулся о кресло, выматерился зло, ушёл к кровати. Дышал шумно, вещи бросал небрежно. Игорь молчал, дышал ровно. Засыпал уже понемногу, когда услышал неуверенное: — Гром? — М? — отозвался тут же. Петя помолчал, будто надеялся, что Игорь не ответит. Вздохнул и заговорил, неохотно, торопливо обрубая фразы: — Меня в детстве овчарка покусала. Напугала сильно. Я маленький совсем был, побежал, упал. Отец сказал — я сам виноват. Мы в одном подъезде жили. И с тех пор при каждой встрече он меня её гладить заставлял. Чтобы мужиком вырос. — Суровый у тебя батька, — кивнул Игорь. Он понимал, почему Хазин-старший так сделал. И в армии, и потом на службе, кругом собаки, что за мужчина, который будет от них бегать. И его отец наверное сделал бы что-то подобное, не так, конечно, чтобы спустя годы Игорь от воспоминания обидой захлёбывался, но объяснил, убедил, чтобы сам решил, что так надо. Петя же нежный какой-то был, то зверь зверем, лютует, в горло норовит вцепиться. А то как девка, лелеет старые обиды. Подумав, Игорь добавил: — Мне жаль, Петь. — Нахуй иди, — отозвался тот на сожаления, и продолжил, помолчав, — Ты же тоже видел на войне этих людей, собаками порванных. Сколько их было. — Видел, — согласился Игорь, глядя в потолок, — Только собаки тут при чём. Это люди их травили. Хазин хмыкнул. — Вечно у тебя всё просто, Гром. — А зачем выдумывать сложно, — удивился Игорь. Хазин снова хмыкнул, больше ничего не ответил. Хоть и не вышло разговора, а всё же не отмолчался, подумал Игорь, проваливаясь в сон. Утром Хазин делал вид, что не было ничего, снова дичился, отмалчивался, курил подолгу в кухне. Но Гром его больше не трогал, изведёт себя, сам заговорит. Как-то Игорь вернулся с работы раньше — в самом деле, вовремя, но он так редко уходил из отдела вовремя, что вечер ощущался какой-то прорвой времени. Хазин нашёлся в ванной. За шумом воды он, видимо, не услышал, как Игорь вошёл, мылся старательно каким-то сладко пахнущим мылом, Игорь, как все, читал Мойдодыра, конечно, но тамошнее «мыло душистое» с бруском хозяйственного никак не ассоциировалось. А вот то, которым Хазин натирал свои усыпанные точечками плечи, было то самое. Игорь прошёл в кухню, кивнул. — Салют. Ты обедал? Хазин выронил мыло и как-то неловко прикрылся ладонью, будто Игорь там рассматривать что-то собирался. Выражение лица его быстро сменилось с растерянного на сердитое. — Гром, выйди отсюда! — Петь, — выдохнул Игорь устало, — Ну что ты как баба, правда. Не смотрю я, нужен ты мне. — Выйди, — потребовал Хазин громче, пальцем указал в сторону комнаты. Гром спорить не стал, ушёл. Что у Петра за привычки, смех один. Игорь вспомнил, как на привале солдаты лезли в реку купаться, как в банях мылись, какое было удовольствие натянуть горячую ещё форму, чистую от всякой гниды. Чекисты-то не жили, наверное, так, отряды у них были поменьше, но всё же как Пётр армию и войну прошёл со своими манерами институтки, Гром не представлял. Тот вышел через несколько минут уже в белье, босой и заведенный, влажные отросшие волосы его были встрёпаны. Гром рассматривать его не стал, глянул и отвёл взгляд, стесняется он и ладно, придурь, но зачем Игорю на него смотреть. Хазин, который явно ждал повода поругаться, выдохнул сердито и пошел одеваться. — Так обедал? — в спину спросил у него Гром. — Нет, но у меня планы на вечер, — отозвался Пётр сердито. Игорь улыбнулся. — Ясно. — Что тебе ясно? — с полоборота завёлся Хазин, Игорь только рукой на него махнул. — Да всё, всё, никто тебя не трогает. Петя фыркнул как кот, стал одеваться. Игорь взял книгу, зажёг свет. У Хазина была тёплая шинель, и сапоги были, но тот, судя по всему, на свиданку собрался, так что напялил пальто и в ботинки влез. Гром подумал, что опять заболеет, но комментировать не стал, Хазин не маленький, да и явно искал повода поругаться. Поглядывал, словно ждал вопросов. Не дождался, бросил: — Пока. — Удачи, — отозвался Гром, переворачивая страницу. Вышло даже удачно. Раньше Игорь вернулся потому, что договорились с соседом печку поглядеть. Запала ему в память реакция Хазина, хотелось его, тихого и смурного, порадовать, отблагодарить как-то за то, что занялся его домом, хотя и не должен был. День выдался тихий, в самый раз. Игорь переоделся в совсем негодное, в чем не жалко под крышей лазить, если придётся, прикинул, что до мебели места порядочно, а накрыть её всё равно нечем, и пошёл за припасенными дровами. Натаскал их с запасом, брезентом накрыл, там как раз подошёл дядя Митя, и вместе они растопили печь. Тот показал, как работать с заслонками, чтобы не угореть, печь одобрил, тяга была хорошая, и тепло от неё другое, не как от батарей, сухое и долгое. По итогу только на крыше потребовалось трубу от снега отчистить, и всего дел. Он гадал, когда вернется Пётр, но тот пришёл в ночи, когда Игорь уже спал. Перед сном Гром угли выгреб, проветрил, а к приходу Хазина понять, что что-то тут было, можно было разве что если печь потрогать. Но тот трогать не стал, прошёл в кухню, поплескался там в раковине, лёг и отвернулся — Игорь приподнялся на локте, посмотрел на затылок, и не стал заговаривать, прикинулся спящим. Не то хорошо прошло свидание, что аж на полночи Пётр пропал. Не то так себе, раз пришёл молчаливее прежнего. В тишине они прожили до конца отпуска Петра, Игорь больше разговоров не затевал. Ремонт закончили, Игорь поблагодарил искренне и предложил расходы на ремонт поделить, но Хазин только губы скривил брезгливо. И всё же, любил он, когда благодарят и хвалят, кто не любит, потеплел, предложил вдруг: — Идём в ресторан, отметим? — Охота тебе деньги тратить, Петь, — возразил Игорь, — Тут отметим не хуже. — Я угощаю, — нахмурился Хазин. Гром усмехнулся. — Что, думаешь, я себе позволить не могу? Не хочу я всего этого, не люблю. Наряжаться, толпа, музыка. — Чудак, — искренне и как-то беззлобно удивился Хазин, — Так то ж и есть праздник. Чтобы шумно, весело, выпить, потанцевать. Гром нахмурился, посмотрел в сторону. Предложил: — Иди тогда сам, или пригласи кого. А то оставайся, танцев не обещаю, но будет тебе удивление. — Не хочу я никого приглашать, — сердито отозвался Хазин, и глаза его засверкали интересом, — Какое? Его искренняя заинтересованность заставила Грома улыбнуться. — Секрет, — ответил он заговорщически, — Давай вот что, в семь вечера начало, форма одежды свободная. Не по-ресторанному, а хорошо будет. Он глянул и снова поразился — какие разные у Петра были глаза. Когда сердится, чернющие, своё отражение увидеть можно. А сейчас были сияющие, теплые, светлые-светлые. Хазин улыбнулся. — Шпион. Ну хорошо, давай тут. Что мне принести? — Себя приноси, — усмехнулся Игорь, — А остальное я обеспечу. Хазин дёрнул уголком губ, задумался, ушёл в кухню, покурил и куда-то засобирался. Игорь не расспрашивал, ему и самому нужно было отлучиться. К семи часам он зарядил печь дровами, но поджигать не спешил, заслонку прикрыл, как ни в чем ни бывало. Помыл картохи, открыл банку крепких пупырчатых огурчиков, выставил на стол стакан с кружкой и пузатый графинчик с фирменной наливкой Фёдора Ивановича, тот не спросил, что за повод, предложил только на выбор вишню и абрикос. Игорь выбрал вишню. Он оглядел стол и гордый взгляд его стал растерянным. Как-то просто всё показалось, самому-то в самый раз, но Хазин же праздник хотел, он привык по ресторанам, разносолы. А Игорь ему картоху предлагал самому испечь, как будто он пацан. Успокаивало только наличие вещи по-настоящему царской: тётя Лена не отпустила Грома без яблочного пирога. Яблоки были зимние, твёрдые, Игорь их самолично в октябре снимал и тащил до электрички, чтобы доверху наполнить ящики в сарае у Прокопенко. А теперь эти яблоки превратились в ароматный, сдобный пирог, от одного запаха которого у Игоря рот наполнялся слюной. Игорь тщательно обернул тарелку полотенцем и сунул в нишу на печке, там тепло было, когда топили, но не так, чтобы раскалялось. В самый раз, чтобы остался тёплым. В двери повернулся ключ, зашёл Хазин, с мороза он почему-то не румяный становился, а бледнее только. Отряхнулся, посмотрел на Игоря с интересом, тот улыбнулся в ответ, и Хазин вдруг тоже заулыбался. Он редко так отзывчиво реагировал, ему для радости нужен был какой-то веский повод, а сегодня, видно, очень уж хорошее у него было настроение. — Проходи сюда, — позвал его Игорь. Петя скинул сапоги, шинель, волосы пригладил ладонью, подошел, прижимая к себе бумажный свёрток. Посмотрел каким-то новым взглядом, открытым, любопытным — не забыл, не обманешь? У Игоря в груди потеплело. — Ну, Пётр Юрич, — сказал он гордо, — Будем с тобой как в лучших домах! Показал на печь, Хазин скользнул быстрым взглядом, ища что-то, глянул в ответ недоуменно, а потом понял, засиял. И все сомнения Игоря про то, что глупо это, испарились. Он открыл заслонку, предложил, протягивая Петру спички: — Запалишь? Хазин кивнул, взял коробок, подожжённую спичку подержал мгновение в горсти, давая разгореться, и сунул в зев печи, туда, где торчал краешек заложенной сухими дровами бумаги. Пламя занялось весело, затрещало, зазвенело. Петя сел на пол тут же, как был, в уличных брюках, не сняв кобуры, смотрел в огонь завороженно. Игорь хотел было его отправить переодеться, а вместо этого уселся рядом сам. Они долго молчали, глядя как пламя пожирает дерево, но это молчание было уютным, правильным. Лицу стало жарко, Петя вытягивал вперед руки, словно хотел длинными пальцами прямо в огонь забраться. Огонь стрельнул искрой, та отлетела на жестяной лист перед печкой, зашипела, погасла. Хазин засмеялся. Игорь смотрел на его точёный профиль и не узнавал. Как будто Петя и правда отогрелся. Тот почувствовал взгляд, стрельнул глазами, протянул лениво: — Что пялишься, Гром, я тебе что, баба? Дразнился, но тепло, по-хорошему. Игорь хмыкнул, потёр затылок большой ладонью, посмотрел снова в огонь. Петя ответа и не ждал, пожмурился довольно, обнял колено, спросил деловито: — Так как так вышло, что такие хоромы тебе одному достались? Игорь пожал плечами. — Так уж хоромы. Петя усмехнулся. — Не кокетничай, Гром! У нас отдельные квартиры, да ещё и с ванной, положены сам знаешь, кому. — У тебя была? — зачем-то спросил Игорь. — Была, — не стал отпираться Хазин, — Не у меня, у отца, но да, мы хорошо жили. Но там и звание, и нужные знакомства. Он снова посмотрел в огонь и добавил: — У меня влиятельные друзья, потому и на свободе остался. Ну, у отца, но со мной он ближе дружит. Петя назвал фамилию, Игорь присвистнул. — Ого. — Ого, — согласился Петя, вытягивая к огню растопыренные пальцы, — но за отца он не стал просить. И я не стал. Игорь промолчал. Ему не хотелось Петю осуждать, а тот знал, что Игорь станет, и всё равно не мог не говорить. Так лучше, чем когда отмалчивался, зыркал исподлобья, огрызался на каждое слово. — Это дом старый, — сказал Гром вместо ответа, — Мамина семья тут жила, ещё до революции. А потом оставили, за заслуги, её отец и братья в гражданскую погибли, они были революционеры. А отец деревенский, пацаном с Красной армией пошёл, а потом в Ленинград приехал учиться. Дальше ты знаешь. Письма же читал. Петя хмыкнул тихо, не то согласился, не то усмехнулся, Игорь не понял. В животе у него заурчало, он подтянул колено к груди, насупился. — Сейчас, прогорит, будем картошку печь, — сказал Игорь. Петя сверкнул глазами радостно, кивнул на сверток, который принёс с собой. — Я колбасы достал. И консервы. — С тобой не пропадёшь, добытчик, — одобрил Игорь. Они посидели ещё, глядя, как угли разгораются, будто дышат, как пробегают в черноте алые всполохи. Игорь поднялся, зачем-то сжал ладонью Петино плечо, привычный такой был дружеский жест, будто забыл, как обычно Хазин из рук выкручивался. Тут он не отстранился, только глаза вскинул, в полумраке опять чёрные. — Сейчас картошку принесу, — пояснил Гром, Петя кивнул, как привязанный, за ним потянулся. В кухне они, толкаясь локтями и сталкиваясь в попытках дотянуться до ножа или чайника, кое-как нарезали колбасу и хлеб большими кусками, туда же, на видавшую виды разделочную доску выложили огурцов. Когда картошка испеклась, и дотошный аккуратист Хазин, переодевшийся в тому времени в домашнее, ел её, жёлтую, рассыпчатую, горячую, сидя на полу перед печкой, скрестив ноги, и, перемазанный золой, смеялся, Игорь подумал, что всё наладится. Всё-всё наладится. Они выпили настойки, за ремонт, за Петину новую работу, по традиции третий тост подняли за не вернувшихся, и Петя как-то быстро захмелел, заявил, что им не нужен ресторан, чтобы устроить танцы, и принялся возиться с патефоном. Игорь благодушно за ним наблюдал, не стал даже напоминать, что не было девушек, чтобы с ними затеять танцы, всё равно Хазин не нашёл ни одной хорошей иглы. Он так искренне по-детски этим фактом был расстроен, и вечер был так хорош, что Игорь сделал то, чего не делал уже много лет. Полез за шкаф и вытащил оттуда старенькую дребезжащую гитару. Он не особенно хорошо играл, не хватало практики, отец был виртуоз, невозможно было оторвать глаз от того, как летали его пальцы по струнам. Но у Игоря был хороший слух, и единственный слушатель, поэтому, покрутив колоки, настраивая лад, и удовлетворившись звучанием, он провел пальцами по струнам, наигрывая несложную мелодию, и остался доволен результатом. — Но я ничего танцевального не знаю, — признался Гром, глядя на свои пальцы, — Да и плясать тебе не с кем. — Сыграй что знаешь, — согласился покладисто Хазин. Чтобы было удобнее, Игорь сел на край своего дивана, и лица Петра ему было не видно, в комнате было темно, но никто из них не пошёл включить свет. Слабые всполохи ещё играли в печи за его спиной, и из-за них обращённое к Игорю лицо было в глубокой тени. Так даже как-то проще было, будто он один. Игорь попробовал сыграть припев, кивнул сам себе и запел тихим, сильным голосом: — Мне тебя сравнить бы надо с песней соловьиною, с тихим утром, с майским садом, с гибкою рябиною. С вишнею, черёмухой, даль мою туманную. Самую далёкую, самую желанную. Перехватило горло, запекло лицо, и Игорь вспомнил вдруг, как, когда они остались уже вдвоем, отец неохотно всегда брал гитару, как долго настраивал и покашливал, прежде чем петь, и впервые его понял по-настоящему. Палец соскочил с лада, неправильный аккорд царапнул, но Игорь сдержался, продолжил, не сбился с мелодии. Он разучил эту песню, когда только услышал, подобрал на слух, он не знал, кто это поёт, но простые слова отозвались в нём мгновенно. Три года ты мне снилась, три года Игорь терпеливо ждал встречи. Он допел хрипловато: — Тебя, моя родная, ни с кем я не сравню. Накрыл струны ладонью, закрыл глаза. В тишине не было слышно даже дыхания Петра, только тихо-тихо потрескивали угли. Молчали долго, так что успокоилась буря, поднявшаяся внутри, оставила лёгкую, тёплую грусть. — Красиво, — наконец сказал Хазин, тихо-тихо, и в голосе его Игорь услышал отражение собственной тоски. — Вот так повеселил тебя, — сказал он с усмешкой, поднялся, откладывая гитару, — Будем чай пить? Тётя Лена пирог передала. Он ожидал, что Хазин спросит, кто это, но Хазин зрил в корень. — Пирожки в прошлый раз от неё были? Игорь кивнул, и Петя оживился. — Тогда конечно! Проходя мимо него, всё так же сидящего на полу перед печкой, Игорь остановился и взъерошил его волосы. Хазин ожидаемо недовольно заворчал, но не отстранился, по-кошачьи толкнулся лбом в руку. Волосы у него были мягкие, щекотно погладили ладонь. — Не замерзнешь на полу? — спросил Игорь. — Жарко, — отозвался Хазин тихо, не поднимая глаз. Гром кивнул, ушёл в кухню, поставил на газ чайник, Хазин выполз следом, сел курить и комментировать, как неправильно Игорь заваривает чай. Игорь насыпал заварки в стакан и кружку, залил кипятком и теперь нарезал пирог, игнорируя Хазина. Петя ухватил кусок пирога и только тогда вынужденно замолчал. Попили чай в комфортном молчании, Петя посмотрел на часы и сказал с сожалением: — Вот и кончился отпуск. Игорь, которого обычно гнали в отпуск, и проводил он его, помогая в огороде Прокопенко, сочувственно промолчал. Утром обоим было на работу, так что, не сговариваясь, стали раскладывать постели. Когда лежали в темноте, и Игорь ощущал приятную, тяжёлую сонливость от сытости, готовый провалиться в сон, Петя спросил вдруг тихо: — Ты до сих пор скучаешь по ней? Гром сделал вид, что спит.