Вспышки свободы

Игорь проснулся от крика. Спросонья не разобрав, что случилось, он попытался вскочить, запутался в одеяле и безошибочно схватил источник крика, сгрёб, прижал. Источник затих, всхлипывал, пытаясь продышаться. Ночью Хазин отполз на самый край дивана и свернулся, подтянув колени, так что теперь Игорю было очень удобно со спины его обнимать. Но, чуть придя в себя, Петя настойчиво заворочался, чтобы его выпустили. Гром разжал руки, сел на диване, глядя на то, как сонный Хазин стоит в одних трусах и медленно вертит головой. — Плохой сон? — спросил Игорь хрипло, поняв, что стояние затянулось. — Неважно, — сухо отозвался Хазин, — Я поехал. — Куда? — удивился Гром, зевнул и посмотрел на наручные часы. Фосфоресцирующие стрелки показывали без четверти два. Игорь зевнул снова, так, что хрустнула челюсть. — Откуда, — так же сухо и как будто даже неприязненно отозвался Петя и рыкнул, — Где мои вещи? — Все? — уточнил Гром, почесывая щёку, — Теперь уже везде. Хазин что-то страдальчески промычал про идиотов, сделал несколько шагов и остановился. Его мутный взгляд замер на Игоре, он скривился и совсем уже невнятно пробормотал: — Ты почему не сказал, что я дома… Конец фразы Игорь едва разобрал, Петя успел упасть ничком и ткнуться лицом в подушку. Гром потёр глаза, укрыл его одеялом и тоже лёг. Сон не шёл, биение сердца снова стало ровным, а Игорь всё лежал, глядя на то, как Хазин, всё же повернувшийся, чтобы иметь возможность дышать, даже во сне хмурился упрямо, как лунный свет серебрил его волосы. Подумалось впервые, что у Петра, наверное, и незаметно будет седины. А, может, она уже есть, у самого Игоря была с одного из первых боёв, этим теперь никого было не удивить. Захотелось пригладить его вихры, днём всегда уложенные нарочно в эдаком художественном беспорядке, Гром бы поверил, что они случайно у Петра так торчат, если бы не застал его с гребнем и мылом над раковиной в процессе их укладки. Он не удержался от усмешки, прежде такое только у барышень видел, а Петя в ответ высокомерно глянул на собственные Громовы патлы, вечно торчащие во все стороны по собственному разумению. В их отделе вообще только Дима имел уставной вид и исправно следил, чтобы ничего не отрастало сверх меры. И Хазин, и Гром были злостными нарушителями, Гром потому что часто ленился бриться, и позорил светлый образ советского милиционера неопрятной щетиной, а Хазину нравилось, когда волосы были подлиннее, и он стоически игнорировал все замечания. Прокопенко Игоря мог и потрепать отечески за вихры, а Хазину доставались разве что строгий взгляд и нотации. Петя с Прокопенко всегда был уважителен, но тот всё равно как будто угадывал в нём зверя и обходился соответственно, без тени страха, но с определённым почтением. Сегодня с утра Хазину было не до укладок, поэтому волосы у него были мягкими, но, оттого как Петя весь день нервно их ерошил, торчали во все стороны сильнее обычного. Игорь ощутил зуд в кончиках пальцев от желания снова до них дотронуться, ощутить, как они щекочут ладонь, и самому от себя стало смешно. Гром с детства без труда сдерживал все свои порывы, потому что так пристало мужчине, потому что он октябрёнок, пионер, комсомолец, он должен… А Хазин ломал это всё в нём, все запреты и барьеры, выстраиваемые годами, даже не зная об этом. Просто сопел в подушку, а Игорь плавился и не мог справиться с искушением. Всегда мог, а тут кулаки сжимал, и всё равно тянуло. Он попробовал отвернуться, полежал так и повернулся снова. Двигался Гром тихо, так что Хазин, чутко спавший с этой своей кобурой у кровати, не пошевелился. А вот когда пальцы зарылись в волосы, завозился, бормотнул недовольно: — Угомонись. У тебя весь вечер был, решался? Поздно уже. После чего повернулся к Игорю спиной и ловко вкрутился между его рук, прижался спиной к груди, кажется, вовсе не проснувшись. Гром послушно его обнял. Губы растягивала дурацкая улыбка, с которой он ничего не мог поделать. Петя был тёплый, тяжёлый, неудобный, Игорь догадывался, что рука, на которой тот устроился, к утру затечёт до боли, и всё равно не пошевелился. Ему было спокойно. Показалось, вовсе не засыпал, лежал, закрыв глаза, и пытался привыкнуть к тому, как они соприкасались голой кожей рук. А, когда будильник прозвенел, вздрогнул и оказалось, что ночь закончилась, за окном брезжил серостью скорый рассвет. Хазин, который ночью опять отполз, завернулся в одеяло, как гусеница, полностью стянув его с Игоря. От звука будильника он недовольно замычал и натянул подушку на голову. — Петь, — позвал его Игорь голосом хриплым со сна, — Может, зарядку, а? — Ты договоришься, Гром, я тебе сейчас такую зарядку устрою, — невнятно пробурчал Хазин из-под подушки. Игорь засмеялся и выбрался с дивана. Он привычно прошёл в кухню и умылся ледяной водой, обтёрся мокрым полотенцем и вернулся в комнату. Хазин, кажется, снова спал. Гром подумал, что непонятно, как теперь им друг с другом обращаться. Вроде, ничего не изменилось, а вроде перевернулось с ног на голову. Ждёт Петя чего-то, будет сам действовать или затаится? Игорь вытащил на середину комнаты гирю, гантели, прикрутил приёмник и стал делать упражнения. Это всегда помогало ему очистить голову. Петя тихо и, как ему казалось, незаметно Игоря разглядывал, смежив веки. — Встал бы лучше и присоединился, — выдохнул Гром, играючи перекидывая гирю из руки в руку. Он даже мог признать, что немного воображал, обычно таких фокусов себе дома не позволял, вдруг выскользнет ручка, у соседей снизу штукатурка посыплется, неудобно. Но перед Петей сейчас хотелось мальчишески рисоваться и делать глупости. На руки там встать, пройтись, чего Игорь лет десять не делал, но сейчас уверен, что смог бы. Смотрит же, мажет карим взглядом по телу. От этого взгляда жарко. — Может, лучше ты ко мне? — спросил Хазин, убедившись, что его маскировка раскрыта. Игорь засмеялся. Утренний, сонный, неохотно выдавливающий слова, Петя совсем не казался ему опасным. Вечером казался, как теперь понимал. Или сам Игорь себя боялся рядом с ним, он не мог пока разобрать. Но тот, с уверенными властными руками, с жадными поцелуями, что-то такое в Игоре будил, чего он сам о себе знать не хотел. А этот был ленивым, медленным, знакомым. Вытянул вверх руки, потянулся, сжав и разжав пальцы, направил на Игоря сонный прищур и пожал плечом. — Ну, руки же тебе не оторвало. Игорь несколько секунд осознавал, что Петя имел в виду, хмурился непонимающе. А потом тот дёрнул уголком губ в сытой довольной усмешке, и Гром потрясённо почувствовал, что у него горят уши. Кажется, прямо так горели, что это было видно, потому что Хазин как-то весь подобрался, даже глаза шире раскрыл, и заулыбался. Позор, разведчик. Если бы взяли в плен и решили пытать так, то, кажется, не выстоял бы. К счастью, таким пыткам его подвергал только Хазин, который не растерял хватку особиста даже если и казалось, что пообтесался у них и вовсе о том своём прошлом забыл. Язык отказывался шевелиться, Игорь никогда не был из тех, кто мгновенно придумывал остроумный ответ, но всё же, чуть поразмыслив, отвечал всегда в лад, а тут так и замер, как оглушённый. Хазин, удовлетворившись произведённым эффектом, отмахнулся небрежно. — Будет, Игорь. Никто тебя ни к чему не принуждает, пошутил я, выдыхай. Но всё же не удержался от шпильки, потягиваясь так, что одеяло сползло, открывая его бледную грудь, зрелище которой, вполне обыденное, Игоря вдруг взволновало. — Ты, если нецелованный, скажи, я смеяться не стану. — Дурак, — бормотнул Гром, увёл взгляд, вышел в кухню. Хазин через мгновение последовал за ним, Игорь слышал шорох одеяла, которое тот по обычаю накинул на плечи, и как мягко ступали его ноги в шерстяных носках. Игорь не оглянулся, и Петя обнял его со спины, погладил по животу поверх майки, выдохнул горячо в плечо. В горле разом стало сухо. — Что ты, в самом деле, — мурлыкнул Хазин, притираясь к голому плечу щекой и щекоча его невидимой глазу светлой щетиной, — Игорь. Я же не слепой, тебе приятно, мне приятно, к чему бегать? Гром поймал его ладонь, Петя замер. В тонких пальцах было напряжение, готовность. Мог погладить снова, а мог стиснуть в кулак, хлестнуть. Ждал. Игорь большим пальцем погладил его ладонь, Хазин чуть ослабил натяжение мышц, но совсем не расслабился. — Не могу я так, Петь, не хочу, — сказал Игорь тихо. — Со мной? — скорее почувствовал, чем услышал, так горячо обожгло обиженным выдохом кожу. — Да нет, — Гром нахмурился, сжал его руку в своей, вдруг потянул вверх и в ладонь поцеловал, туда, где у Пети между двумя сходящимися линиями был шрамик. Пальцы дрогнули, обмякли, скребнули нежно по щеке. — С тобой, просто… Не так, не в койку, понимаешь? — Честно говоря, не очень, — отозвался Хазин суховато, и Игорь понял, что тот смущён. Это было приятно. — По-нормальному хочу. Давай сходим куда-нибудь. — На танцы? — теперь в голосе Пети Игорь услышал напряжение и злость, он отстранился, остался за спиной, — Или куда, в ресторан меня сводишь? А потом что, замуж позовёшь? Фату мне наденешь? Я мужчина, Гром, что бы ты там себе ни выдумал. — Ничего я не выдумал, Петь, — отозвался Гром мягко. Или выдумал, чёрт его разберёт. Он в самом деле не представлял, как это, между двумя мужчинами. Он и что в койке у них происходит не думал, но до этого что, слова, цветы, поцелуи, разве нет? Что тогда Хазин так вызверился. — Я просто хочу чтобы правильно всё, — подытожил Игорь, поняв, что Петя отвечать не собирается. Тот засмеялся, знакомо и зло. — А я неправильный. Ты бы лучше бежал от меня подобру, Гром, пока и тебя не испортил. Продолжить себя честить Игорь ему не дал, крутнулся кругом и прямо с одеялом сгрёб. Поцелуй в этот раз вышел ловчее, мокрым и нежным, от него потянуло сладко в животе и захотелось улыбаться. Петя ладонями с двух сторон осторожно гладил его шею и жмурился по-детски. Игорь поцеловал его ещё, и ещё, и озорно чмокнул в кончик веснушчатого носа. Хазин поморщился и потёр его тыльной стороной ладони. — Разве, если я ухаживать за тобой стану, ты не мужчина будешь? — спросил Игорь, пока он такой был, близкий и беззащитный без своей брони. — Иные скажут, что да, — уклончиво как-то ответил Петя, но не отскочил, и глаза его были тёплые, не метали больше молний. — А мы их не спросим, — предложил Гром после короткого раздумья. — Не спросим? — засмеялся Петя совсем тихо и как-то недоверчиво. — Не спросим, — подтвердил Игорь, и снова его поцеловал.

***

Это странно было теперь, на службе было странно. Игорь понял, что смотрит на Петю слишком долго, только когда тот вскинул взгляд и нахмурился. Гром не смотрел в целом, просто задумался, но теперь в задумчивости он становился подсолнухом и неосознанно искал Хазина по кабинету взглядом, а, не найдя, утыкался в бумаги. — Ты это брось, — шипел тот в курилке, часто затягиваясь и оглядываясь по сторонам, — Что смотришь, как на пряник? Гром, который не мог сказать, что не смотрит, досадливо тёр ладонью затылок и сопел вдумчиво. А Хазин, хоть и ругался, аж светился весь внутренним каким-то ярким счастьем. Они продолжали ходить на дела порознь, Гром облазил притоны и опрашивал осведомителей, искал Горюнова. Петя привычно пропадал в рутине и бытовухе. Домой они уходили в разное время, чтобы встретиться там и податься друг к другу с торопливой взволнованной радостью. Хазин вечно спешил, резкий был, и, хотя продолжал поддевать Игоря, мол, тот неопытный совсем, сам своей грубоватостью и спешкой выдавал помимо горячего желания ещё и неумение выразить ту массу чувств, которые его захватывали. А ещё он оказался охочим до прикосновений. Это открытие Игоря потрясло сильнее, чем само знание о том, что Петя женщинами не интересовался. Он нежный был и, как всегда старательно держал дистанцию, так теперь старался рядом оказаться. У Игоря переворачивалось всё внутри, когда он замечал, как Петя смотрит с сомнением, боком к нему приваливаясь, на диван забираясь или просто придвигая ближе свой стул. Всегда готовый отодвинуться, закрыться, отскочить. И как расцветал, когда Игорь сам обнимал, привлекал ближе. Осознание, что Петя тем сильнее ершился прежде, чем больше ему хотелось к Игорю прижаться, отдавалось внутри какой-то обидой за Хазина, который не умел этого показать по-человечески, и либо шарахался и огрызался, либо сразу набрасывался и лез руками куда не стоило. Игорь приручал его осторожно. Когда в первый раз протянул ладони через стол и взял в свои руки Петину, тот дёрнулся, будто думал, что Игорь не отпустит, перехватит запястье, станет крутить ему руки. Гром своих не сжал, и Петя, помедлив, продолжая смотреть подозрительно, сунулся пальцами между Игоревых ладоней. Попытался сплестись пальцами, поскреб короткими ногтями, встревоженно посмотрел — не мог понять, чего от него ждут, а от него всегда чего-то ждали. Когда он напряжённо затих, Игорь осторожно и нежно погладил подушечками пальцев по бугоркам мозолей на его ладони. Руки у Пети были нежные, белые, только ощупью находились следы того, что были в его жизни и турники, и штанги. Гладить пришлось долго, пока ушла из Петиного взгляда издёвка и напряжение, осталась только удивлённая, смущённая нежность. Тогда он спрятал взгляд и принялся сам водить пальцами, изучая Игоревы ладони. Гром млел от нежности. Они стали спать теперь вместе, но Петя всё равно ночью отодвигался всякий раз, хоть с вечера и лозой вплетался в Игоря, вжимался, цеплялся отчаянно. Он принял Игоревы слова о том, что тот не хочет иной близости, и с откровенными ласками больше не лез, зато обнаружил, что от поцелуев в шею Гром плывёт, и стал этим бессовестно пользоваться. Запретить ему Гром не мог, да и не хотелось, столько счастья было в Петиных глазах, когда он отстранялся, чтобы взглянуть Игорю в лицо, убедиться, что тому нравится. Гром жмурился, задерживал дыхание, а, когда поцелуи прекращались, приоткрывал глаза, чтобы увидеть счастливые Петины, и улыбался. Он не мог сказать Хазину, что после долго не мог уснуть от сладкого томления, потому что это было как-то стыдно сказать. Стыдно, приятно, горячо, кровь бежала быстрее от ощущения, как тёплые губы касались осторожно кожи. Петя быстро схватывал, сообразительный был, и сходили на нет его торопливые попытки взять с наскока. Он учился нежности, осторожности, и от того, как он демонстрировал выученные уроки, у Грома шумело в ушах. И сны донимали, жаркие, бесстыдные. В своих снах он с Юлей такое делал, от воспоминания о чём наяву краснел, а Петю только целовал в губы, коротко и стыдливо. И, даже сам с собой искренний, не мог сказать, потому это, что неправильным и странным казалось это с мужчиной, или потому что боялся себя, впервые в жизни думал, не не сможет сдержаться, если ощутит под собой Петю, обычно всегда настороженного, а тут доверчиво готового ему всё позволить. Петя чуял его нерешительность и не давил, выжидал, подталкивал, Игорь всё думал, что он один приручает, крутит Хазиным, а потом как-то вечером, когда тот, после того как в постель легли, не вжался сбоку горячей твёрдостью напряжённого тела, не ткнулся тепло губами, Гром ощутил разочарование и пустоту. Видимо, они достаточно явно отразились на его лице, потому что Петя рассмеялся. — Что такое? — Ничего, — бормотнул Гром, явно не очень убедительно, потому что Хазин лукаво заулыбался. — Хочешь чего-то, Игорь? Так ты скажи, — подсказал он улыбчиво, небрежно закинул обе руки за голову. Гром скосил на него глаза. Хорошо было бы просто лечь спать, не отзываясь на провокации, но его неотвратимо тянуло ближе к Пете. Он оперся на локоть, выдохнул долго, огладил взглядом Петино горло и плечи, не укрытые одеялом. Хазин дышал ровно, смотрел из-под полуопущенных ресниц, улыбался расслабленно. Позволял. Приглашал. И Игорь решился, облизнул губы и потянулся к Пете. Потрогал кончиками пальцев шею, погладил по ключице, глянул вопросительно. Хазин чуть разомкнул губы, и, кажется, вовсе не дышал. Игорь понял, как он пытается не спугнуть, испытал досаду и смущение, что с ним приходится как со зверем, подманивать и затихать, подумал, кабы наоборот, Петя вечно от него инициативы ждал, принимал только, как скоро он бы себя нежеланным почувствовал. И, подхлёстнутый этими мыслями, Игорь подался к нему всем телом, прижался, поцеловал губы, Петя отозвался охотно, но совсем легко, без обычной пылкой страстности. Обозначил одобрение, но навязываться не стал, и от того, каким предупредительным в койке становился обычно хамоватый Хазин, у Грома горячо запульсировало внутри огромное солнце, слишком большое, чтобы влезть под клетку рёбер, оно распирало и жгло, вынуждало дышать чаще. Игорь сглатывал шумно, жмурился, впервые решаясь вслепую, одними губами, изучить Петю. Тот в самом деле дышать перестал, когда Игорь жарко в шею ткнулся, а сердце зашлось так, что Игорь за него заволновался, замер. Хазин издал полузадушенный протестующий звук, запутался пальцами в волосах на затылке, ахнул. А Игорю стыдно стало за всех тех девушек, что были с ним, неумелым и собранно-отстранённым, деловитым, вероятно, излишне поспешным. Никогда они не реагировали на него так, как Петя, никто из них не мог в нём вызвать ответного чувства. А Петя от неловких Игоревых поцелуев плавился, вздыхал, прочесывал пальцами по затылку, отчего плечи покрывались волной мурашек. Игорь тыкался губами старательно, попробовал кончиком языка на вкус, и Петя издал новый звук, тонкий, похожий на всхлип, вынудив Грома повторить это. Хазин чистый был до скрипа, мылом пах, а Игорю подумалось, что хотелось бы запах его кожи ощутить. Он целовал шею и плечи, и грудь, и снова ловил губы. Хазин мягко, вопросительно коснулся его запястья, прижал к своему животу ладонь, заглянул в глаза. Гром зажмурился, и Петя, явно разочарованный, убрал руку, ничего не сказал. Игорю перед ним стыдно стало, будто он струсил. Только нет ведь. Была бы женщина, уже навалился бы сверху, известна наука. А тут было будто таинство какое, будто просто полезть грязными руками, можно испортить, поломать всё. Игорь снова ткнулся губами в его губы, от поцелуев они стали мягкие-мягкие, шепнул вопросительно: — Идём в ресторан завтра? Хазин рассмеялся тихо, в смехе его услышал Игорь напряжение и целовал снова, пока Петя не обвил руками его шею, прижимая к себе и совсем расслабляясь. Целовал, пока не услышал между поцелуев и томных вздохов, вырванное, безвольное: — Ладно. После Петя попытался уйти, но Игорь не пустил его, угадав намерение, шепнул в волосы: — Завтра. Петя глянул на него с интересом, недоверчиво, опустил вместо кивка свои длинные ресницы. Игорь любовался ямочками на его щеках, всегда обозначавшимися в попытке сдержать довольную улыбку, и пытался унять глупое, счастливое сердце.

***

Между ними как будто повисло что-то неосязаемое, но о чём знали они оба, а потому ощущали, и смотрели иначе, и чувствовали себя по-другому. Утром Игорь как обычно делал зарядку, Петя как обычно наблюдал, кутаясь в одеяло и зевая, но это был другой взгляд, и по-другому Игорь чувствовал в этот момент его близость. Они завтракали в обычном молчании, и всё же в него добавилось что-то новое, будто каплю акварели размешали в воде, сразу не понять, что что-то изменилось, но будто сам воздух был другим. Против обыкновения было то, что Игорь не ушёл один на службу, задержался и в комнате смотрел, как Петя одевается. Это странно было, как-то лично очень, будто новое что-то видел. Пётр стоял спиной, не кривлялся и не пытался чего-то изобразить, за что Игорь ему был очень признателен, не терпел он манерности в мужчинах. У Петра были скупые верные жесты, он оправил ремень, натянул свитер, поверх него затянул ремни портупеи. Глянул через плечо остро, весело. — Гляди, загорюсь. Гром улыбнулся, но взгляд увёл. — Не всё одно тебе на меня смотреть. — Смотри, раз нравится, — кротко согласился Хазин, пошёл за шинелью. В отделе всё время было холодно, поэтому тёплой одеждой не пренебрегали. Пётр как будто смирялся понемногу, что никому он на службе красивый и больной не сдался, и он наконец учился одеваться по местной погоде. Особенно этому способствовало то, что их участок, переделанный из бывшего дворца, не был предназначен для долгого сидения на одном месте и писания бесконечных протоколов. Потолки были высоки, окна огромны, а отопление, хоть и было начало ноября, не спешило появляться. Гром предлагал поставить в угол буржуйку, что бурно и одобрительно поддерживал Макаров, но Фёдор Иванович категорически запретил и сделал внушение всем несознательным, что, если им охота спалить половину Ленинграда, так это им в другое место надо, а он тут народное имущество разбазаривать не позволит. У Игоря были подозрения, как сам генерал согревается на рабочем месте, но он никак не мог этого доказать, а потому подозрениями своими делился только с Петей. И теперь они переглядывались и перемигивались при виде Фёдора Ивановича, хуже детей, в попытке разнюхать. Прокопенко держался с достоинством, только загадочно улыбался. В кабинет они явились вовремя, что было рано для Петра и непозволительно поздно для Игоря. Зайцева при виде них немедленно подскочила со своего места, заулыбалась. — Пётр Юрьевич! Игорь коротко буркнул приветствие и прошёл к своему столу, не дожидаясь, чем это кончится. Ксюша жестом фокусника извлекла из ящика стола канареечно жёлтую шапку, вязанную, судя по её фантастической кривизне, собственноручно, и, вприпрыжку подобравшись к Пете ближе, двумя руками ткнула её ему в грудь. — Это вам! Я подумала, может, вам в Ленинграде мало солнышка, будет у вас собственное. Гром, сдерживая улыбку, доставал из сейфа бумаги, в сторону Пети он даже не смотрел, и без того представляя, какое у того сейчас лицо. Хазин мог быть высокомерным, даже злобным, но чужая искренняя забота его всегда совершенно обезоруживала. И то, что Зайцева сделала что-то ради него, наверняка лишило его желания комментировать кривенькие петли. Устроившись за столом, Гром всё же посмотрел в их сторону и удивился выражению досады на лице Пети. — Спасибо, — бормотнул Хазин, поморщился, пригладил рукой волосы и натянул шапку. Зайцева, смущённая было его реакцией, хлопнула в ладоши. — Ну как хорошо, я за размер переживала, но как будто в самый раз, да? С днём рождения, Пётр Юрьевич. Тогда Гром понял, и почему Петя выглядел раздосадованным, и почему Ксюша вдруг решила ему подарки делать. Он взглянул удивлённо, Петя хмурился. — И откуда вызнала? Зайцева, уже привыкшая к нему, засмеялась, ничуть не испугавшись его суровости. — Так я же для стенгазеты поздравления пишу, мне кадры списки дают на будущий месяц. Так неудобно, что вы в начале месяца, я уж так спешила, так спешила с подарком, боялась не успеть. — Спасибо, — повторил Петя, стягивая шапку с головы. К нему подошёл Дима. Их отношения с Петром так и оставались прохладными, но всё же Дима был Димой, и улыбался искренне, протягивая руку. Пётр пожал её коротко и сдержанно. Игорь тоже подошёл. — Ну, с днём рождения что ли, партизан, — хмыкнул он, пожимая Петину руку. Тот недовольно дёрнул щекой. — Не люблю и не отмечаю, вот и не говорил. — Да будет, кто от тебя ждёт банкета, — пожал плечами в ответ Игорь, — Устроим товарищеское чаепитие после обеда. Петя глянул в глаза, будто хотел спросить — и всё? Игорь так же одним взглядом ответил — нет, не всё. Хазин улыбнулся чуть, кивнул. — Хорошо, тогда с меня лимонные кексы. — И никто даже ради этого не орал, — мечтательно вздохнула Зайцева и ушла на своё место. Петя остался стоять посреди кабинета, рассматривая подаренную шапку и как-то рассеянно улыбаясь, пока Дима не окликнул его с вопросом по общему делу.

***

Пить чай сели за Костин стол, как-то не сговариваясь. Он так и стоял пустым, и кто-то регулярно протирал его от пыли, Игорь уверен был, что Ксюша. Стоял монументом, напоминанием, упрёком. На него обычно даже папок не клали, будто можно было этим оскорбить память, но Хазин, мрачный и остро пахнуший табаком, вошёл, холодный с улицы, и поставил картонные коробки туда, и все, не переглядываясь и не произнося ни слова, как-то разом поняли, что Петя хотел сказать. Стали двигать стулья, наливать воду, доставать чашки, колоть сахар, стало шумно, а потом устроились и как-то резко все замолчали. Зайцева застенчиво ладонью погладила крышку стола, сказала с тёплым вздохом: — Вы и язычки взяли. Костины любимые. Она шмыгнула носом, смутилась. — Простите, Пётр Юрьевич, у вас праздник, давайте лучше за вас поднимем. — Ничего, — отозвался сдержанно Хазин, — И он с нами отметит. Игорь выдохнул долго, подул на чай, вспомнил, как там было у Симонова: неправда, друг не умирает, лишь рядом быть перестает. В войну иначе это чувствовалось, некогда было горевать, сегодня он, завтра ты. А в мирной жизни они всё никак не могли научиться справляться с этим, да и не должны были учиться. — За тебя, Петя, — сказал Игорь громко. Хазин вяло приподнял и опустил обратно свою кружку. Он не ел, только нервными пальцами крошил кекс, пока не раскрошил вовсе, и болезненно улыбался каким-то своим мыслям. Остальные его не трогали, завязали разговор про погоду и отопление, про цену на дрова и грядущие праздники. Потом Игорь с Димой затеяли партию в шахматы тут же, Ксюша подливала всем чая и поглядывала на Петю с лаской, но тот ничего не замечал. День, серый и скучный, тянулся как резина. Гром и рад был бы отправиться на улицу, пусть и было там сыро и неуютно, но Фёдор Иванович как с цепи сорвался в преддверии праздничных собраний, и придирался к каждой запятой в документах, так что все они, кроме дотошного Дубина, вынуждены были заниматься писчей работой. Едва стрелки на часах вытянулись в вертикаль, Игорь поднялся, разминая на ходу пальцы, как ученик, спешащий скорее на перемену, и окликнул Хазина: — Пётр Юрьевич, готов? У нас ещё дела сегодня. Петя глянул на него задумчиво, но кивнул. — Пять минут, закончу и едем. В машине Игорь спросил с досадой: — Почему не сказал про день рождения? — Я же сказал, — огрызнулся Петя, — Не люблю. — Ладно другим, но мне, — настаивал Гром. Хазин глянул в ответ сердито и припечатал: — Тебе первее других не хотел, но, подумал, ты и так знаешь. Ресторан, подарок твой… — Это не подарок, Петь, — перебил его торопливо Игорь, продолжил под чужим насмешливым взглядом, — Подарок — это когда только для тебя. А это же нам… Обоим? Хазин смягчился, заиграл ямочками. — Обоим, обоим. Горе луковое. Игорь улыбнулся, глядя в окно. — Меня отец Горькой звал. А Юля… То есть подожди, — он стянул кепку, пригладил волосы, хмыкнул задумчиво, — Ты, выходит, в письмах Горюшкой называл. — Корюшкой, — передразнил Хазин, и Игорь понял, что он смутился. — Мне нравилось, — признался тепло. Хазин стрельнул глазами, спрятал улыбку. — Хватит тут разводить, едем уже.