Вспышки свободы

К возвращению Гром всё решил. Хазин был в кабинете, при виде Игоря он тут же куда-то засобирался. Зайцева окликнула его: — Пётр Юрьевич, вы по делу? Поехать с вами? Хазин, явно просто хотевший убраться подальше, на мгновение замешкался, а потом пожал плечами. — Поехали, покатаемся. Зайцева просияла. Игорь остановился перед его столом, Хазин подчёркнуто не смотрел на него, долго убирал документы, не дождавшись, Игорь просто сказал тихо: — Пётр Юрьевич, вечером. Петя глянул затравленно и зло, поджал губы и ничего не ответил. Игорь не ждал, вернулся на своё место. Он гадал, появится ли Пётр в отделе до вечера, он против обыкновения появился, но от Зайцевой не отходил, будто боялся, что, если Игорь наедине его поймает, то прямо здесь начнёт что-то выговаривать. Гром хотел бы сказать, что был для этого слишком занят работой, но в самом деле никак не мог на ней сосредоточиться. Фёдор Иванович заглянул было с вопросом по старому делу, но сам для себя объяснил Игореву задумчивость болезнью, похлопал по плечу и наказал носить шарф. Игорь обещал, что станет. А вечером Хазин от него натурально сбежал. Отговорился каким-то осведомителем, за полчаса до конца рабочего дня схватил фуражку и был таков. Игорь подумал на мгновение — пошел к своим, не к одним, так к другим — и на душе от этой мысли стало погано. Но Хазин нашелся дома, курил на кухне под форточкой, нос тер сердито. Бросил быстрый взгляд и снова отвернулся. Губы его были плотно сжаты, а из-под распахнутого небрежно ворота гимнастёрки не видно было майки. И волосы были чуть влажные. Игорь представил, как Петя мылся торопливо, прислушиваясь к шагам на лестнице, как быстро натянул что первое попалось, и ему стало совершенно неуместно смешно. — Петь, — окликнул он мягко, но ответил ему майор Хазин. — Давай, Игорь Константиныч, поговорим. Ты думаешь, можно со мной поиграть, как с псом, то палку кинуть, то палкой этой по хребту отходить. Мол, все равно человек поганый, что ему будет. Курил Хазин нервно, торопливо, слова выплевывал дробно. — Это ты про себя решил, что поганый, — уточнил Игорь, приваливаясь к проему плечом, — Я так не считаю. — А как ты считаешь? — Хазин дернул плечом сердито. — Ты, раз говорить хочешь, так в глаза смотри. Игорь попросил вроде мягко, но в голосе было слышно — сейчас по-моему будет или никак. Хазин услышал, под тонкой тканью очертились лопатки, будто он боролся с собой, пытался и не мог скинуть что-то с плеч. Не справился, выдохнул и повернулся. Улыбался профессионально, прятался за улыбкой, глядел непроницаемо. Но Игоря этим было уже не спутать. — А я думаю, что ты мой самый близкий, Петь, — сказал Игорь прямо, не прячась, не отводя чистого светлого взгляда — смотри, убеждайся. Дрогнули тонкие губы, очертились скулы, Хазин злился. — Что ж ты со мной как с паскудой тогда, Гром? Или всех товарищей целуешь от избытка чувств? Или, думаешь, раз я извращенец, мне это приятно будет? — Думаю, приятно, — кивнул Игорь, и Петя захохотал зло. — Меньше думай, значит, не твое это. Помолчали. — Петь, — наконец сказал Игорь примирительно, — А ты мылся перед моим приходом, чтобы ругаться приятнее было? Хазин глянул на него в ответ почти восторженно, выдохнул едва слышно: — Ну ты и сука. — Учусь у лучших, — отозвался Игорь. Щелкнул выключателем, в полумраке приблизился. Петя подобрался, глянул остро. — Не трогай. — Ага, — отозвался Игорь, сгреб, в волосы ткнулся. Петя пихнул мстительно кулаком под ребра, но дальше возиться не стал, пригрелся, затих. Как мечталось, щёку прижал к груди, так что его мягкие волосы щекотали Игорю нос. Стоял ровно, руки опустив, кажется, даже не дышал. — Тебе ж противно, — сказал вдруг, — Я видел, как после того, как ты узнал все, поменялся. Ты прежде мог и обнять, и тронуть, как других, как Дубина своего. А после бегать стал. Я б делал вид, что не замечаю, но, блять, Гром. Мы ж друг у друга на виду все время. Вижу, как глядишь. И что в ванную при мне перестал ходить, сложно не заметить. — Гнать тебя надо, — вздохнул Игорь. — Чего? — Петя повозился, голову запрокинул, фыркнул недовольно, — Отойди, каланча, не видно. Игорь не двинулся, Петя не попытался отстраниться. — Поганый ты следователь, Хазин. Тут уж он ударил под дых всерьез. Вывернулся, Игорь не стал держать, морщился и тёр живот. Приглаженные Петины волосы растрепались, он глянул дико. — Что, решил припомнить, что не с низов, как ты, лез? Да только я прошлые грехи кровью смыл, Игорь. Мое это место, а кто против, с тем поговорим. — Поговори, — кивнул Гром, — Про то, что ты выводы из своей головы придумал и поверил в них. Хазин фыркнул зло, и Гром вдруг как-то кристально ясно понял, что тот больше, чем взахлёб поругаться, хочет, чтобы его снова обняли. Снова подумалось как-то вскользь, что с женщинами никогда никаких намёков не понимал, всегда до последнего косил под дурачка, чтобы не получить пощёчину. Поэтому и нарывался на девичьи обиды, им инициативы хотелось, а Гром был как примороженный, ему самому никогда не хотелось. Теперь же как на ладони всё, он развёл чуть руки в стороны, Хазин глянул волком, выдохнул сердито, но подался ближе, руками обхватил крепко, смял ткань на спине пальцами, цепляясь, стараясь ближе быть. Игорь прикрыл глаза, прислушался к себе. Весь день маялся, кидался в крайности, судил себя строже самого беспристрастного товарищеского суда. И вот, Хазин в его руках, вздыхает прерывисто, как ребёнок после слёз, хотя Петя скорее готов разразиться проклятиями, если сейчас с ним затеять разговоры. И внутри у Игоря штиль, нет и следа всей этой бури утренних чувств. Только стойкая уверенность — всё хорошо, так всё правильно. Что-то более неправильное и придумать трудно, а ему хорошо. — Так и почему ты бегать от меня стал? — спросил Хазин глухо, потому что утыкался лицом в Игорево плечо и вдыхал жадно, даже не пытаясь таиться. Игорь осторожно поднял руку, будто в самом деле предполагал, что майор Хазин в случае недостаточной аккуратности может зубами ему в запястье впиться, зарылся пальцами в волосы на затылке. Петя издал какое-то невнятное одобрительное восклицание и горячо выдохнул в шею. Игорь сглотнул. Знал бы Петя, как на него это действовало. — Сам себя боялся, — признал Игорь тихо. Петя вскинул взгляд, в темноте его глаза были чёрными и, как кошачьи, ловили, отражали самый минимальный свет. Лицо его засветилось недоверчивой радостью, как будто он уже понял, но ещё себе запрещал надеяться. Сказал небрежно, насмешливо: — Чего боялся, что не утерпишь и придушишь меня из классовой ненависти? Гром глянул в ответ сердито. Хотелось сказать, что ж ты, вражина, жилы из меня тянешь, всё же понял, нет, надо тебе подтверждение получить. А потом понял, как Хазину страшно понадеяться и получить отповедь, как нужно ему услышать то, что Гром совсем не готов был сказать. Только Игорь был крепче, смелее был. Поэтому он взгляда не отвёл, выговаривая старательно: — Сам не понимал, что со мной происходит. Боролся с собой, но ничего не смог поделать. Тянет к тебе, Петь. Хазин смилостивился, не стал дальше измываться, хотя, Игорь знал, ещё как мог. Мог мстить за все те месяцы, когда Гром его терзал своим непониманием. Не нарочно, но у боли нет особенного понимания, её хотели причинить или вышло случайно. Она просто есть, и Хазина она давно грызла, это Игорь недавно научился понимать. С Петиным характером самое то было заставить её прочувствовать, просмаковать, насытиться. Но ещё больше, чем злопамятным, Петя жадным был. Впился пальцами в ворот так, что ткань затрещала, в губы так, что Игорь ощутил языком привкус ссадины. Нетерпеливый был, всё ещё не верил, боялся, что Гром опомнится. Даром, что меньше, теснил как таран, упрямо и целенаправленно, в сторону дивана. Гром положил свои большие ладони на его тонкие запястья, сжал, не пытаясь отстранить. У Пети даже поцелуя не выходило от его торопливости, жался губами, вдыхал судорожно, часто, глаз не закрывал, как будто боялся, что моргнёт, и морок спадёт. — Хазин, — позвал Игорь, выпрямившись. Так Петя не дотягивался его целовать и недовольно утробно зарычал от недовольства. — Ты что делаешь? — спросил Игорь, игнорируя его попытки дальше толкать и собственное колотящееся где-то в сердце горло. Поплыл, разведчик. Захотелось позволить. Интересно стало — что будет, если повалиться с ним на диван, позволить слепо руками шарить, как это будет. Тоже захочется закончить поскорей, отстраниться, одеться? Тело изнывало, требовало, горело всё. Но Игорь продолжал держать Петины запястья в своих руках. Тот будто не замечал, как пьяный, льнул, дышал горячо, тянулся вверх, обжигал жарким шёпотом подбородок. — Игорь, я сам всё сделаю, я сам, только не отталкивай. Дышал он часто, мелко, как будто всхлипывал. Гром подумал с неожиданной досадой, как жестоко Хазин потом будет мстить ему за собственную слабость, которую позволил видеть, сжал его тонкие запястья крепче, попытался заглянуть в глаза. Петя вертел головой, не давался, выгибался, до боли выкручивал руки, потом рванулся всем собой и отскочил в сторону. — Чего ты хочешь? — заорал, стискивая кулаки. Игорь подумал, что, наверное, Петя всё же принял чего-то для храбрости. Эта мысль отдалась усталостью, с Хазиным под порошком говорить не хотелось. — Сядем? — попросил тихо, но Петя отчего-то только сильнее разозлился, пнул диван, до которого немного Игоря не дотеснил и стал нервно расхаживать по комнате. — Нет, ты мне объясни, ты нарочно? Подманил, оттолкнул. То тянет его, то давай поговорим. Определись уже, ты чего хочешь, Гром? — Уж точно не в койку тебя затащить! — вспылил Игорь. Хазин остановился, сверкнул глазами яростно. — А, так это всё было чтобы речь завести какую-нибудь душеспасительную? Знаешь, что… — Подожди, Петь, — перебил Игорь устало, — Ты говорить мастак, я тебя не переговорю, и пытаться не стану. Выслушай. Гром увидел, что Хазин колеблется. Ему хотелось выкричаться, выплеснуть, привычно хлестать своей злостью, обидой за то, что доверился. И хотелось узнать, что Игорь скажет. Всё же он менялся, может, незаметно для самого себя, а менялся сильно, прежде бы уже за дверью был, бежал к своим дружкам, товарищами у Игоря бы язык не повернулся их назвать. А теперь дрожал, как лошадь после долгой скачки, в отступающем возбуждении, фыркнул, скривился и вытащил сигарету, показал Игорю. Гром понял, что времени ему дано столько, сколько Петру потребуется, чтобы её выкурить, а потом уйдёт, и вряд ли они снова решатся переступить эту черту. Хоть Игорь и думал, что сказать, весь долгий день, а с непривычки всё равно все слова потерялись. Он мог бы объяснить кому-то такому, как он сам, изложить доступно и коротко. А Хазину этого было мало, ему нужно было почувствовать, поверить. Гром кивнул в кухню, Петя скривил неприязненно губы, но пошёл, упал на свой табурет так, что ножки скрежетнули по полу, широким жестом махнул зажигалкой, прикурил и глянул на Игоря поверх огонька своими отражающими свет глазами, огонёк дрогнул где-то в их глубине и погас. — Ты спрашивал, почему у меня женщины нет, — совсем не то, что собирался, сказал Игорь, садясь боком к столу. Хазин пыхнул дымом, но промолчал. Ждал, буравил взглядом его профиль. — Не складывалось ни с кем. Я всегда с людьми трудно сходился, а тут ещё после войны… Гром замолчал, затрудняясь подобрать слова. Петя подсказал неожиданно мягко: — Были те, кто там был, и другие. Игорь вскинул на него взгляд, кивнул. — Да. Тем, кто был, объяснять ничего не надо, а, кто не был… — Всё равно не поймут, — закончил Хазин, затянулся, так что уголёк высветил его остроскулое лицо, он кивнул вопросительно, — Так к чему бабе объяснять? Гром поморщился, ему не нравилось это слово. — Не знаю. А как иначе, то есть, зачем? Петя выдохнул вверх дым тонкой струйкой, покусал ноготь на большом пальце и уточнил серьёзно: — Гром, ты импотент? Игорь молчал. Сначала хотелось вскинуться зло, это ж оскорбление было, мужчину в таком заподозрить. А потом стало просто гадко и пусто как-то. Может, в самом деле он больной какой-то. Всем одного надо, все этого хотят, вон, Петя жизнью и свободой рискует, лишь бы желания свои удовлетворить. А Игорю только по любви надо, может, в самом деле, это отклонение. Хазин перестал улыбаться, напрягся как-то. Гром коротко дёрнул плечом. — Может. — Чччёрт, — прошипел Хазин, протянул руку через стол и накрыл своей Игореву. Так неловко и торопливо у него это вышло, что, даже не знай он Петю, сразу бы понял, что тот только знал, что так утешают, но сам этого никогда не делал. И его порыв безмолвно извиниться за свою неловкую шутку срезал часть того напряжения, что разлилось между ними. Игорь вяло пожал его пальцы. Уточнять, что работает у него всё как надо, только вот в голове беда, не хотелось. Петя опять решит проверять, а Игорю думалось о чувствах, не хотелось опускать всё ниже пояса. Скажет сейчас Хазин, что Игорь ему такой не нужен — так тому и быть. Хазин его молчание истолковал по-своему. — Так ты что, подумал, что я… Что, если ты не… У Петра явно просились крепкие словечки, но он почему-то сдерживался, пытался подобрать, хмурился. Затянулся ещё, затушил сигарету, вымазав пальцы в саже, всё же выругался и поднялся. — Иди сюда, — хмуро позвал он. Игорь послушно встал напротив. Ему было интересно, что теперь Петя станет делать. Тот колебался, хмурился, кусал губу и рассматривал в полумраке лицо Игоря, будто впервые видел. Гром попытался улыбнуться ему, но не преуспел. — Я думал, ты наоборот, — наконец сказал Петя, так тихо, мягко и нерешительно, что Игорь затаил дыхание, чтобы его расслышать, но Хазин не продолжил. Вместо этого он осторожно, кончиками пальцев потрогал тыльную сторону свободно висящей Игоревой ладони, и это вышло у него осторожно и бережно. Подумалось почему-то, и Грома удивила эта мысль, будто в первый раз Петя до него дотронулся так. Не вынужденно, не спьяну, не второпях, по своему желанию, и, стоило Грому чуть шевельнуть рукой, тут же убрал свою. — Что наоборот? — спросил Игорь. — Ну, захотел попробовать, интересно стало, — усмехаясь как-то неловко, признался Петя, смотрел в сторону, отчего-то выглядел уязвимым и смущённым своим признанием, — Как оно с мужчиной. Многим, в самом деле, интересно. — Нет, Петь, — отозвался Гром тихо и уверенно, — Я не поэтому. — Да я уж понял, — устало улыбнулся Хазин, подался ближе, прижался лбом к его плечу. Думал. Соображал. Не бросился клясться, что ему ничего такого не нужно, и он будет как жена декабриста, и на том спасибо. Правда, подумалось, что на сравнение с женщиной, очередное, Петя бы обиделся, если бы знал. Тёплый он был и усталый. Игорь, боясь спугнуть, медленно поднял руку, погладил по затылку. Хазин прерывисто вздохнул и не отстранился. — Ты голодный? — спросил Гром, наклоняя голову так, чтобы от его дыхания шевелились Петины волосы. Тот отозвался сразу: — Нет, но я бы выпил. Так, наверное, Хазину было бы проще. Но Игорь не хотел думать, что говорит Петя, а что алкоголь, покачал головой, попросил тихо. — Не надо. Хазин мог засмеяться и сказать, что Игорь ему не указ. Но почему-то только покладисто остался на том же месте. Игорева рука, обхватывающая его затылок, шевельнулась, он зарылся пальцами в волосы, почесал, как кота. Петя вздохнул тихо и прерывисто. — Что тогда делать будем? — спросил он, не поднимая головы. Грому в самом деле больше всего хотелось остаться так стоять на всю ночь, гладить мягкие Петины волосы и не думать ни о чём. Но это странно было говорить. Он чуть пожал плечами, Петя тут же отстранился, как будто только ждал повода. — Я, честно говоря, с ног валюсь после наших вчерашних посиделок. Лёг бы пораньше. У Хазина на мгновение глаза стали непроницаемыми, и Игорь подивился про себя, что заметил такое. И что угадал сразу, думает Петя, не сбежать ли. Поэтому Игорь спросил просто, давая ему такую возможность: — Ты со мной? Хазин помолчал, пожал плечами, отозвался глухо: — С тобой. Значительно так сказал, серьёзно, как будто отвечал не на вопрос, собирается ли этим вечером уйти из дома. — Я тогда в душ, — сказал Игорь. Петя без лишних слов вышел из кухни. Игорь бы не стал на этом настаивать, его и прежде никогда не смущало, а теперь-то что. Но отчего-то снова стало смешно. Хазин как будто очень неумело ощущал себя виноватым, и, вроде, по-дружески было ему всё объяснить, но вместо этого Игорь стал раздеваться. Решил, потом, всё равно Петя сердиться будет, какая разница, сейчас или через время. Он услышал, что Петя в комнате поставил пластинку, тягучее что-то было, незнакомое. Игорь любил, чтобы музыка была с берущими за душу словами, он просто музыки не понимал. А Петя вот любил, причём, конечно, заграничное. Игорь поддразнивал его, что антисоветчик, тайный шпион, если бы не отец, точно уехал бы в лагеря. Хазин лениво отгавкивался. Как-то Гром спросил серьёзно, оставались же их войска после войны в Германии, наверняка Хазин-старший мог это устроить, про это шептались, конечно, между своими и неофициально, что жили там получше многих. Петя только рассмеялся, сухо и без тени веселья, и ответил, что тот бы скорее руку себе отгрыз, чем сделал что-то для сына, и, что Игорь, если он верит в сказки про доброго папашу, который ковровую дорожку к званию выстелил, может продолжать. Когда об отце говорил, у него всегда во взгляде проступало что-то такое, знакомое что-то. Игорь когда понял, стало не по себе. О фашистах так говорили, вроде и со смехом иногда, а во взгляде всё равно ненависть, не видели в них людей. И Петя вот… Не видел. Выбравшись из ванной, Игорь надел белье, и, взяв остальные вещи, пошёл в комнату. Горела только лампа, при которой он обычно читал, в кресле сидел Хазин, запрокинув голову и задрав острый подбородок, и водил пальцами по подлокотникам — дирижировал пластинкой. Он вздрогнул, когда краем глаза заметил Игоря, сел ровно, бормотнул: — Вечно ты подкрадываешься. Гром пожал плечами, он не нарочно это делал, срабатывала привычка. И в работе это было полезно, не было смысла переучитываться. Петя с сожалением остановил пластинку, подождал, пока Игорь развесит на стуле вещи и щёлкнул выключателем. Замялся на мгновение и пошёл к своей кровати. — Хочешь со мной лечь? — спросил Игорь, встряхивая одеяло. — Хочу, — выпалил Петя в ту же секунду, понял, как это прозвучало, глянул дерзко, вызов бросая. Как будто ждал, что Игорь снова передумает, оттолкнёт. Гром забрался на диван, кивнул ему, чтобы ложился. Петя стянул через голову гимнастёрку, брюки снял, повесил всё аккуратно, по линеечке, и, захватив свою подушку, устроился на диване. Гром полежал, щекой чувствуя его тёмный взгляд, ждал, но Петя лежал неподвижно. А у Игоря как будто верёвка на шее затягивалась, и тянула, тянула. Он выдохнул, повернулся на бок. Петя смотрел неотрывно, облизнул коротко губы. В темноте было не так страшно. При свете Гром бы не решился. А тут решился, погладил неловко самыми кончиками пальцев Петю по скуле. Тот опустил длинные, как у девушки, ресницы, обозначил ямочки на щеках. Сказал тихо: — Щекотно. — Убрать? — спросил Гром, водя пальцами. — Нет, — так же тихо отозвался Петя и притёрся к ладони щекой. Он дышал глубоко и медленно, но, когда Игорь коснулся шеи, каким-то привычным жестом нащупал пульс, сердце колотилось, как загнанное. — Я тогда жалел, — сказал Петя вдруг, хмуря брови и не открывая глаз, — Жалел, что силой. Что-то в его словах почудилось Игорю, куда более значительное, чем то, что он услышал, но Петя не продолжил. Гром разгладил пальцем морщинку между его бровей, хмыкнул неловко. — Да я тебя мог бы скинуть. Просто подумал, что ты перепутал. Глаза Хазина масляно сверкнули в темноте. — Перепутал? — Ты пьяный пришёл, я думал, где-то с женщиной был. Ну и… Хазин захохотал. Всё напряжение, ожидание и страх будто сконцентрировались в нём в этом моменте, и он смеялся, не в силах уняться. Игорь, глядя на него, заулыбался тоже. Петя, отсмеявшись, выдохнул освобождённо, и, продолжая улыбаться, спросил: — Думаешь, ты на девушку хоть с какого ракурса похож? И снова засмеялся. Игорь поцеловал его улыбку, Петя подавился воздухом, подался жадно вперёд, ладонями обнял его лицо, выдохнул горячо, страдальчески: — Игорь… Поцелуй вышел обжигающе горячим, у Игоря даже голова закружилась от того, как торопливо и жадно Петя его целовал. Он коротко погладил по локтю, Петя напрягся, глянул вопросительно, но Игорь только попросил хрипло: — Не торопись. Хазин поджал губы и кивнул. Игорь подался сам, доверчиво прикрыл глаза, поцеловал мягко. Странно было. Гром вообще нечасто целовался, но всегда это было разве что немного волнительно. Не было у него долгих отношений, не было момента, когда поцелуй становился обычным способом выражения нежности, привычной лаской, это всегда было или признанием, или началом чего-то большего. И никогда само по себе ничего не значило, Игорь думал, что так и надо, это девичьи фантазии делали из простого действа столкновения губ какой-то фейерверк. А оказалось, бывает так. Чтобы перед глазами бело было, хоть и жмурился. И воздуха не хватало, хоть и поцелуй был целомудренный почти, больше товарищеский, чем любовный. Петя послушно не напирал, ждал, хоть Гром и ощущал в его руке, которую продолжал придерживать, напряжение нетерпения. Пете большего хотелось, и он изо всех сил сдерживался. Торопился, всё ещё боялся, что не успеет, что закончится. Игорь за руку потянул его на себя, Петя неловко придвинулся, одними плечами, лёг наискось на диван. Гром стыдливо и как-то неловко поцеловал его в подбородок, ощутил губами слабый укол едва заметной щетины. Это тоже было странно, непривычно, дико. Захотелось спросить, не против ли Петя, если Игорь его будет так, медленно, осторожно изучать. Может, ему неприятно это, раз он хочет другого. Глупо было и стыдно, даже стыднее, чем, лёжа под одним одеялом, целовать его губы, но выдавил всё же хрипло: — Это ничего, если я… — Что хочешь, Игорь, — перебил его Петя твёрдо, и повторил для верности, заглядывая в глаза, — Я сделаю всё, что захочешь. От этого его тона, от выражения глаз дрожь по спине прокатилась, опалило жаром осознание: Петя не шутит и не бравирует, что Игорь сейчас скажет, то и сделает. Зная, что ничего Гром ему дать не сможет, что бы он там ни делал со своими… Другими. Мысль о том, что ещё кто-то был, что ещё кто-то Петю таким видел, гладил, целовал, касался усыпанных веснушками плеч, отдалась внутри гулко и тягостно. Захотелось, чтобы никого не было, чтобы только его. Гром подивился этим мыслям. Он больше бегал от людей, уж привязывать их к себе точно никогда не стремился. Люди смертны, и он тоже, к чему причинять кому-то лишние страдания. А тут зашлось, захотелось так сильно, Игорь не помнил, чтобы он что-то вообще так хотел. Только к Юле вернуться, только победы. Но чтобы человека присвоить, захватить, нет, такого не было. Он улыбнулся, щекотно провёл пальцами по нежной коже плеча, Петя смешно дёрнул носом, но не пошевелился. Подтянул его поближе, как маленького, Хазин завозился было, вяло сопротивляясь, а потом затих. Гром ощутил, как твёрдо Петя прижался к его боку, понял причину его замешательства, но не стал ничего говорить, и Хазин выдохнул, расслабился, перестал глядеть так виновато. Игорь обнял его обеими руками и стал делать то, что хотел невыносимо давно, но это было странно, это было не тем, что стоило делать двум мужчинам, особенно когда один из них наверняка знал о склонностях другого. Одну руку он запустил в Петины волосы, выбив из него прерывистый вздох, а другой стал гладить по спине, широкой, гладкой, тёплой. В этом, в сравнении со всем другим, не было ничего особенного, но всё же сложно было представить, чтобы он другого мужчину так к себе прижимал и касался, а с Петей это было хорошо, это нужно было. Гром сомневался, что Пете это так уж нужно, но он же позволил, и ему это вряд ли было неприятно. Хазин какое-то время держался напряжённым, собранным, будто пытался угадать, что от него требуется, что здесь должен делать он. Игорь молчал. Было в Пете это, вечное стремление что-то сделать, крикнуть громче, пошутить злее, и ему было интересно, станет ли он и тут соревноваться. Хазин, кажется, хотел, но не мог понять как. Потом устал от своей борьбы, выдохнул, ткнулся тепло в плечо. От того, как близко к шее он дышал, Игорь сглатывал прерывисто, но не переставал наглаживать его, как большого кота, мерно, нежно, тепло. И не поверил своим ушам, когда Петя зафырчал. Попробовал, сорвался на рык, облизнул губы, мазнув влажно по Игореву плечу и попробовал снова, и это уже вышло той самой вибрирующей рокочущей волной. Игорь засмеялся и кожей ощутил, как Петя улыбается. — А говорил, не любишь, — выдохнул Игорь, поворачивая голову, чтобы ощутить щекой его волосы. — Люблю, — тихо ответил Петя и, повозившись, устроил ладонь на Игоревой груди, над сердцем. А потом, подумав, и ногу закинул, обняв голенью Игорево колено. Гром улыбнулся потолку. В дремотной неге он продолжал гладить Петю, тот ворчал сначала что-то невнятно, про то, что он не кот, что хватит его наглаживать, но ни разу и на сантиметр не попытался отстраниться, поэтому Игорь не слушал. Потом совсем расслабился, потяжелел и затих. Игорь слушал его дыхание и думал, что это всё неправильно. Но, кажется, ему теперь было это неважно.