Лекарство от бессмертия

      Элинора так и не поняла, как именно это случилось. Был разговор — долгий, тяжелый, в котором Том говорил о вечности, о силе, о том, что они созданы друг для друга — и тем паче. Было его лицо — близко-близко, его голос, низкий и убедительный, и огонь во взгляде — такой, что она впервые увидела в лавке «Горбин и Бэркес» много месяцев назад. Было ее собственное «да», сорвавшееся с губ почти беззвучно.       А потом она просто… осталась.       Как можно было согласиться на добровольное пленение? Отнюдь, Элинора Берд никогда бы не позволила такому случиться! Ей хорошо в этом доме на утесе. Тут ей не о чем переживать, здесь она может посвятить всю свою жизнь науке и столь желанному партнеру. Плевать на все его недостатки. Элинора тоже не без греха.       Душа ее тянулась к Тому Реддлу, одержимому могуществом, и с соразмерной одержимостью она хотела прирасти к его сущности навсегда. Жить его идеями, жить рядом с ним и не отпускать руку, ибо Бог тому свидетель, в которого Элинора пускай и не верит, что молодой волшебник имел над ней необъяснимую власть. Наверное, так и рождаются армии, из слепого обожания и возможности быть полезным в служении великой цели.       Но Том говорил — ты не часть моей армии. Он говорил — ты моя муза. Элинора честно, высокомерно провозгласила себя его спасением. Что было бы, если один случай не свел их судьбы однажды? Том Реддл был бы мертв! Элинора Берд — та, благодаря кому идеи Лорда Волан-де-Морта будут жить!       Но Лорд Волан-де-Морт — для всех. Для нее — Том, Реддл, Любимый.       И в обмен на эту сакральную преданность волшебник имел удовольствие отблагодарить девушку самым великодушным образом из всех представленных — теперь Элинора полноправно живет в его доме и является самой настоящей его — то есть, дома — Хозяйкой.       И как полагается любой Хозяйке, она от всего сердца возмущалась, когда Хозяин задерживался из-за дел.       — Долго тебя не было. Я уже начала волноваться.       Он усмехнулся — коротко, безрадостно, и сел в кресло напротив, не сняв плаща. Девушка недовольно расфырчалась.       — Ты же знаешь, я всегда возвращаюсь.       — Я знаю, — кивнула она, а затем немного замялась, вздернув подбородок и смотря на юношу с недоверием, — Но сегодня мне показалось, что прошло больше времени, чем на самом деле.       — Тебе всегда так кажется в последнее время.       — Правда?       — Ты не замечала?       Она задумалась. Действительно — дни смешались в один длинный, бесконечный вечер. Утро, день, ночь — какая разница? Она вставала, когда просыпалась, ложилась, когда уставала, и время текло сквозь нее, как вода сквозь решето.       — Замечала, — призналась она.       — Ты устала, дорогая, — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то, чего она не смогла определить. Горечь? Сожаление? Или просто утомление, такое же, как у нее?       Иногда они обсуждают мелочи и редко — дела Реддла. О том, что произошло на берегу, не упоминают.       Дни тянутся один за другим, похожие, как капли дождя за окном.       По вечерам они сидят в гостиной у камина. Берд рассказывает ему о новых теориях, о свойствах редких ингредиентов, о том, как можно было бы усовершенствовать его каркас. Реддл слушает, задает вопросы, делает пометки. Она чувствует себя полезной. Это согревает лучше любого огня.       Иногда она ловит на себе его взгляд — долгий, изучающий, будто он видит в ней что-то, чего не видят другие. Без фокуса.       — Прекрасно выглядишь.       Она улыбается.       — Ты тоже.       Бусинка куда-то исчезла. Элинора думает об этом смутно, на задворках сознания. Наверное, обиделась, что хозяйка выбрала этот холодный дом вместо их уютной лондонской квартирки. Эльфийка наверняка вернулась туда, ждет. Даже злится не хочется! Элиноре так легко и хорошо, к чему ссоры? Надо бы как-нибудь навестить Бусинку, но все никак не выкроить время.       Странно, что в доме стало пыльновато. Раньше Бусинка следила за этим идеально. А теперь на подоконниках скапливается серая пыль, паутина тянется по углам, и никто ее не убирает. Элинора думает: надо бы заняться этим самой. Но руки не доходят.       Однажды вечером Том возвращается особенно поздно. В руках у него старый граммофон, который он где-то раздобыл — блестящая латунная труба, деревянный ящик, потрескавшаяся ручка.       — Уверен, тебе понравится, — говорит он, ставя его на столик у окна.       Он заводит пружину, ставит пластинку. Из трубы льется тягучая, медленная мелодия — джаз, какой играли в прокуренном клубе Лестрейнджа.       Кстати о Лестрейндже — странно, давно он не заглядывал.       Элинора слушает, откинувшись в кресле. Мелодия обволакивает, заставляет прикрыть глаза.       — Потанцуем? — вдруг спрашивает Том.       Она открывает глаза. Мистер Реддл стоит перед ней, протягивая руку. В его темных глазах — что-то, чего не объяснить словами. Предложение руки и сердца, если не всего мира, но — было в этом и столько тоскливой скуки, сколько не уместить в простом человеческом сердце.       Плевать, если Тому неинтересно с ней танцевать. Уж извольте, его дело — предложить, а дело Элиноры — согласиться на эту глупость, коли уж само Зло во плоти протягивает руку.       Она встает. Кладет свою ладонь в его.       И только тогда замечает.       Его пальцы смыкаются вокруг ее кисти — и проходят сквозь.       На одно бесконечное мгновение она видит это: его рука, обхватывающая пустоту там, где должна быть ее плоть. Полупрозрачный силуэт собственной кисти, сквозь который мерцает огонь камина.       Она поднимает глаза на Тома. Он смотрит на нее спокойно, без удивления, без страха. Будто всегда знал.       — Не больно? — спрашивает он тихо.       Элинора смотрит на свою руку, на его пальцы, сомкнутые в пустоте. Смотрит на пыль на подоконнике, на паутину в углах, на граммофон, играющий джаз. И вдруг понимает все. Почему Бусинка ушла. Почему она не помнит тот вечер на берегу. Почему Том так странно смотрит на нее иногда. Почему в доме так холодно.       Она умерла в ту ночь.       Стала жертвой для крестража.       Какая ирония. Врач стала жертвой начатого лечения. А ведь, как это известно, итог лечения — выздоровление или смерть.       Том Реддл выбрал ни то, ни другое. Но сделал выбор за Элинору. Интересно…       …больно ли ему?       Наверное, больно, если продолжает время от времени возвращаться в опустевший особняк к призраку женщины, что пыталась спасти его сердце.       А Элиноре — больно?       Так спросил ее убийца.       — Нет, — отвечает она со смирением, — Мне никогда не бывает больно.       Том кивает. Притягивает ее ближе — осторожно, будто она может рассыпаться. Кладёт руку ей на талию — туда, где тепло встречается с холодом, где жизнь встречается со смертью.       Они начинают танцевать.       Медленно кружатся в пустой гостиной, под тягучую джазовую мелодию. Она чувствует его тепло — или это ей только кажется? Он чувствует холод ее прикосновений — или это только сквозняк, дыхание океана?       За окном бьются волны о скалы. В камине догорают угли.       — Ты останешься? — спрашивает он, когда мелодия затихает.       Она поднимает на него глаза. Серые, спокойные, бесконечно усталые и бесконечно преданные. В нем было сосредоточенно столько бессмысленных чувств!       Но мертвые не выбирают, с каким камнем на сердце закрывать глаза навеки.       — Я здесь навсегда.       Волшебник сдержанно кивает и вновь заводит граммофон. Они танцуют дальше — еще, и еще, и еще…       Пока не наступает ночь, и Том Реддл навсегда покидает дом на утесе.

Конец