Запрещенный номер

      — Ты играешь в хоккей, потому что любишь борьбу, скорость, адреналин, вкус победы, — сказал Дазай, подытоживая короткий рассказ о себе. — Я же играю, потому что каждый раз ищу в этой игре новую задачу. Твоя злость стала сегодня такой задачей. Признаю: пусть и ненадолго, но это было интересно.       Сражённый наповал неожиданной откровенностью Дазая, Чуя поначалу не знал, что и сказать. И нужно ли вообще что-то сейчас говорить. Так и стоял, как вкопанный, пока не опомнился, увидев спину Дазая: тот уходил, не проронив больше ни слова.       — А что, если… — начал Чуя неожиданно для самого себя, и Дазай обернулся. — Что, если я стану непредсказуемым?       Дазай поднял бровь и медленно улыбнулся. Не насмешливо, скорее заинтересованно.       — Многообещающе, — ответил он. — Но слова ничего не стоят, Накахара. Покажи это на льду.       Так началось их странное негласное перемирие. А потом — и ещё более странное сотрудничество бывших непримиримых соперников. Чтобы избежать лишних пересудов и посторонних глаз они договорились встречаться в условленные дни по вечерам на общественном крытом катке в парке Сурибачи. Сначала просто катались, молча и делая вид, что незнакомы друг с другом, и отрабатывали каждый свои приёмы. Пока Чуя, скрепя сердце и засунув подальше гордость, однажды не попросил: «Посмотри ещё раз, что не так с моим заходом на бросок».       Дазай посмотрел и начал разбирать — чётко, по делу и без сантиментов. Он показывал Чуе, как читать игру защитников, как маскировать свои намерения, как использовать свою скорость и маневренность не для атаки лоб в лоб, а для создания моментов непредсказуемости. Он был холодным и безжалостным тренером. И замечания его всегда били точно в цель, пусть и доводили Чую до белого каления, заставляя до скрипа стискивать зубы, чтобы не взорваться.       В ответ Чуя со своей бешеной энергией старался заставить Дазая ярче чувствовать игру. Он придумывал для него неожиданные вызовы, например, навязывал игру в жёсткий уличный хоккей, где точный расчёт и личное мастерство зачастую уступают грубой силе, хитрости или инстинктам. И своим упрямством, страстью и неукротимостью постепенно топил лёд равнодушия Дазая.       Однажды, после одной из особенно изматывающих тренировок, они без сил сидели на скамейке в парке, попивая воду. Каток уже закрылся на ночь, да и в самом парке людей почти не было. Тусклый свет фонарей освещал лишь пустые аллеи. И двух парней со спортивными сумками и клюшками.       — Знаешь, почему я ненавидел тебя? — вдруг сказал Чуя, глядя прямо перед собой.       — Потому что я лучше? — шутливо отозвался Дазай, но в его голосе сейчас была лишь тень прежнего высокомерия.       — Потому что ты был как стена, — ответил Чуя. — Холодная, гладкая, бездушная. Ни достучаться, ни пробить. Просто… ноль попыток.       Дазай задумчиво покрутил бутылку с водой в руках.       — А я тебе завидовал, — признался он так тихо, что Чуя едва расслышал.       — Чему? Моему росту? — фыркнул Чуя.       — Твоему огню, — серьёзно сказал Дазай. — Ты по-настоящему горишь на льду. Я никогда не чувствовал ничего подобного.       Наступила тишина. Чуе почему-то пришла в голову мысль, что момент как раз подходящий для того, чтобы поведать Дазаю собственную историю, как он попал в хоккей. Не просто заполнить паузу или нарушить почти осязаемую тягостную тишину, повисшую между ними.       Откровенность за откровенность.       — Всё началось с порта… — начал он, но замолчал, собираясь с мыслями. Отчаянно пытаясь подобрать слова и найти в себе смелость рассказать о прошлом. Безумно сложном прошлом.       Всё началось с порта. Не с романтики моря, а с вони рыбы, мазута и вечной промозглой сырости. После того как, не стало мамы, его старый мир рухнул. Десятилетним оборванцем он оказался на улицах со сбитыми в кровь кулаками вместо будущего и яростью вместо сердца. Он дрался за место под солнцем, но чаще — за миску риса под грязным навесом у доков и право не быть затоптанным.       Лёд нашел его случайно. Вернее, его нашел старый сторож заброшенного катка в парке, того самого, что позже отреставрируют и откроют для посетителей. Вместо того, чтобы прогнать бродяжку, он дал Чуе коньки и сказал: «Не можешь сдерживать себя — иди, долби. Лёд всё стерпит».       И Чуя долбил. Не зная ни техники, ни правил. Просто вымещал на белом безмолвном пространстве всю свою злость, боль и отчаяние. Он падал, разбивал в кровь колени и локти, вставал и снова разгонялся, ревя от нахлынувших чувств. Коньки стали продолжением его ног, клюшка — яростным продолжением рук. На льду его дикая, необузданная сила обретала форму, а ярость превращалась не в разрушение, а в скорость. Агрессия — в мощь броска. Бесприютность — в неукротимое стремление к чужой зоне, к воротам, к цели. К победе.       Хоккей не спас его. Хоккей дал ему себя. Приют, где он наконец-то обрел крышу над головой и надежду на лучшее будущее. Первый тренер и первая команда, дружба и первые победы. Но самое главное случилось в ту первую ночь: лёд принял его таким, каким он был — взрывным, бушующим пламенем. А Чуя, впервые за долгое время, почувствовал под ногами не шаткую почву, а жёсткую и холодную, но надежную опору.       Когда он закончил, их с Дазаем взгляды встретились. И в этот момент что-то щёлкнуло. Не вражда, не соперничество. Что-то абсолютно другое. Острое, натянутое, как струна.