Запрещенный номер

      Поворотным стал полуфинал чемпионата. «Псы» снова играли против «Литераторов». И снова игра была на грани фола, нервная, бескомпромиссная. Чуя, используя всё, чему научился у Дазая, на льду был неузнаваем. Он стал призраком, тенью, появляясь там, где его никто не ждал. Он забил две красивейшие шайбы, оформив очередной дубль и обыграв, в том числе, и самого Дазая хитроумным финтом, который они вдвоём придумали и отработали до совершенства на одной из своих вечерних тренировок.       Но за несколько минут до конца, снова при ничейном счёте, случилось страшное. Чуя так увлекся погоней за шайбой, что не обратил внимания на надвигавшегося на него игрока «Литераторов». Силовой приём соперника вышел чистым, но в результате Чуя на полном ходу врезался в борт. На мгновение все звуки вокруг перестали существовать, и в этой зловещей тишине Чуя услышал сухой треск ломающихся костей. Клюшку он выронил, шлем от столкновения сам слетел с головы. Схватившись за плечо, он скорчился на льду и глухо застонал. Было яснее ясного, что дела плохи.       Дазай первым оказался с ним рядом, опередив партнеров Чуи по команде и даже медика.       — Чуя! — Его голос, обычно такой ровный, сорвался, словно что-то внутри него, холодное и расчётливое, вдруг дало трещину. Он осторожно опустился на колени рядом с Чуей. — Эй, коротышка, держись. Слышишь?       Чуя, превозмогая дикую боль и накатывавшую на глаза темноту, сквозь сжатые зубы прошипел:       — Не… не дождешься… Я доиграю…       — Молчи, идиот, — голос Дазая дрогнул.       Он сбросил перчатки, снял с себя шлем и неловко, почти нежно, провел тыльной стороной ладони по его мокрому от пота лбу, отодвигая спутавшиеся рыжие пряди. Этот жест был настолько неподходящим, настолько личным на глазах у сотен зрителей, что даже Чуя на секунду забыл о боли, уставившись на него в изумлении.       В глазах Дазая больше не было скуки или расчёта. Сейчас там была настоящая, неприкрытая паника. И что-то ещё.

***

      В больнице было тихо и пахло антисептиком. Перелом ключицы, вывих плеча и сотрясение — прогнозы врачей были неутешительными: сезон для Чуи закончен. Финал, при условии, что они всё же вырвали победу у «Литераторов», в чём Чуя очень сомневался, «Псы» будут играть без него.       Он лежал, уставившись в белый потолок палаты, и чувствовал себя совершенно разбитым. Будто сломана была не одна кость, а все сразу. Ему ввели обезболивающее, но ни одно из них, даже самое сильное, не способно было унять его душевную боль.       Вдруг дверь тихо открылась, и в палату без стука вошёл Дазай. В руках он держал два стаканчика кофе и неуклюжий бумажный пакет.       — Ты чего здесь? — хрипло спросил Чуя, отводя глаза.       Как же он не хотел, чтобы кто-то, особенно Дазай, видел его в таком жалком состоянии. Опершись на здоровую руку, он смог приподняться и принять сидячее положение, словно хотел этим показать, что не нуждается ни в помощи, ни в сочувствии.       — Принёс тебе кофе. И перекусить, — Дазай поставил стаканчики на тумбочку и сел на стул у кровати. Он выглядел непривычно неловко, словно что-то выбило его из колеи. Да и одет был не по-спортивному — строго, даже официально. — Как ты?       — Жив, — буркнул Чуя. Потом, не выдержав, спросил: — Мы проиграли?       — Да, — Дазай небрежно махнул рукой, как отмахиваются от назойливой мухи. — Это просто игра.       Вновь воцарилась тишина, но мысли обоих были громче любого молчания.       — Прости, я не должен был провоцировать тебя всё это время, — вдруг сказал Дазай, глядя куда-то в угол. — Но я не думал, что так обернется.       Чуя медленно повернул к нему голову.       — О чём ты? — спросил он, нахмурившись.       Дазай глубоко вздохнул и посмотрел на него прямо. Его карие глаза были серьёзными, но как никогда уязвимыми, без всякой защиты в виде равнодушия.       — Ты единственный, кто заставил меня что-то почувствовать за долгие годы, — тихо произнёс он. — Сначала интерес, азарт, а потом и что-то другое, новое. Что-то, от чего обычные равнодушие и скука пошли трещинами. Словно лёд внутри меня начал таять. И когда я увидел, как ты падаешь…       Он замолчал, сжав кулаки. Чуя смотрел на него, и его собственное сердце бешено колотилось в груди, заглушая даже боль разочарования от поражения. Всё вдруг встало на свои места. Их соперничество и вечные стычки, потом вечерние тренировки и этот взгляд на льду после падения…       — Никакой ты не умник, Дазай, — тихо сказал Чуя, и губы его дрогнули в улыбке. — Ты законченный идиот. Такая сложная схема, чтобы просто признаться, что я тебе… не безразличен?       Дазай на мгновение остолбенел, а потом рассмеялся, сбрасывая с себя последние оковы своего ледяного величия.       — Кажется, ты прав, Накахара, — ответил он. — Гений, который просчитал всё, кроме самого главного — собственных чувств.       — Я всегда знал, что чертовски прекрасен, — продолжил издеваться над поверженным Дазаем Чуя. — Но покорить твоё сердце, если оно вообще у тебя есть… Запишу в список личных рекордов!       — Согласен, — до невозможности серьёзный Дазай кивнул. — Неоспоримая победа.       Он потянулся и осторожно, чтобы не побеспокоить травмы, положил свою ладонь поверх загипсованной руки Чуи, лежавшей на одеяле. Его длинные тонкие пальцы всё ещё были прохладными от уличного воздуха, но это прикосновение обожгло Чую, как огонь.       — Выздоравливай быстрее, — сказал Дазай, и его голос прозвучал необычно низко и тепло. Таким Чуя никогда его не слышал. — Мне нужен мой… Любимый соперник. На льду и вне его.       Чуя перевернул ладонь и сжал его пальцы, слабо, но уверенно.       — Как только выйду отсюда, тебе не поздоровится. По всем фронтам, — заявил он и довольно усмехнулся.       За окном больничной палаты шумел вечерний город, из коридора доносились приглушенные шаги, а у Чуи в голове сквозь лёгкий туман сотрясения звучала привычная какофония — оглушительный гул трибун, скрежет коньков о лёд…       Но сердце его наполняло непонятное тёплое чувство от того, что их с Дазаем руки соприкасались.