И это пройдет

Он не понял, когда именно темнота перестала быть просто темнотой и обрела мрачную глубину обычной ночи. Она дышала и грела теплом мокрой земли и прелой хвои. Эль лежал, прислонившись щекой к чему-то мягкому, и медленно приходил в себя. Вовсю лил дождь. Его шум казался странным: капли глухо ударялись о листву, и звук мгновенно поглощался, затихал, создавая непривычные паузы там, где ухо привыкло к звонкой завершенности. — Крис, — позвал Сатэель шёпотом, одними губами. Тишина, полное отсутствие ставшего уже родным внутреннего голоса. В голову словно набилась тяжелая, мокрая вата. Потом толчок в этой гуще, слабый, но живой. — Здесь, — голос Криса был хриплым, а мысли густыми и тягучими. — Ты… Мы кажется потеряли сознание. Не спрашивай, — он сразу же оборвал незаданный вопрос, — я не знаю, где мы и что творится, но чувствую, что все вокруг вполне реально. Кое-как, стерев рукавом с лица грязь, Эль сел. Затем встал, разглядев рядом с собой черные очертания зарослей. Ноги держали плохо, пришлось ухватиться за ближайший ствол и немного постоять, дать себе привыкнуть. Что-то неясное давало едва угадываемый рассеянный свет, лес стал проступать в более подробных деталях. Один за другим Эль осматривал силуэты деревьев, не узнавая их. Чёрные, толстые, оплывшие к низу, будто воск, натёкший и застывший. От них тянуло теплом и чем-то сладковатым, тошнотворным. Между корнями, которые больше напоминали застывших в агонии змей, стояла вода, чёрная и неподвижная. Капли дождя падали в неё, не оставляя кругов. — Нет, ну ведь это точно не сон? — Крис усиливал и так плещущуюся внутри панику. — Мне слишком хреново для сна. — огрызнулся Эль. Воздух колебался. Предметы на периферии зрения меняли очертания: ствол становился человеческой фигурой, фигура рассыпалась трухой, труха слипалась в корни и вновь вытягивалась в искореженное дерево. Эль нерешительно шагнул вперёд. Под ногой лопнуло что-то, выпустив облако гнилостного пара, и он едва успел задержать дыхание. — Что за гадость? — спросил Крис. — Понятия не имею, — Эль отступил на шаг и упёрся спиной в мягкое, податливое дерево. Осознал не сразу и торопливо отстранился. — Бред… Они двинулись наугад, просто чтобы не стоять на месте, пока лес менялся и гнил со всех сторон. Эль выставил руку вперёд, пальцы то и дело натыкались на что-то скользкое, податливое, и он отдергивал их, брезгливо вытирая о полу туники. Вдруг между деревьями, в маслянистой воде, зажглась и погасла бледная, чётко очерченная полоса света. За ней другая. Они складывались в нечто вроде изломанной тропы, уводящей вглубь. Эль проводил её взглядом, сглотнул и шагнул на первый мерцающий изгиб. Лужа, в которую он ступил, даже не шелохнулась. Впереди чёрные стволы наконец расступились, возникло нечто иное, чуждое и месту и времени. Белусланский маяк. Он стоял далеко, на пределе видимости, но свет его пробивался сквозь ночь ровным, белёсым, мёртвенно-голубоватым лучом. Луч медленно и рвано поворачивался, ощупывал горизонт, и в такт его движению по коже Эля пробегал озноб. Словно не он смотрел на маяк, а маяк искал "взглядом" его. Потом свет на мгновение замер, будто запнулся, и ушёл в противоположную сторону, растворившись в плотной пелене далёкого снегопада. За пеленой угадывались зубчатые вершины гор, чёрные на фоне чуть посветлевшего неба. И воздух с той стороны тянул уже не сладковатой гнилью, а морозной колкой сухостью, такой знакомой и родной. Эль вдохнул её, чувствуя, как в груди что-то сжимается, и молча пошёл на свет. Никто не понимал, сколько они шли. Время в этом месте текло неправильно, рывками. Маяк то приближался скачком, вырастая из темноты острым клыком, то отдалялся, словно земля оживала и сдвигала горизонт. Под ногами захлюпала жижа, потом захрустела подмёрзшая корка, потом пошёл нормальный, настоящий снег. Эль поднял воротник и ускорил шаг, уже не оглядываясь на чёрные, оплывшие стволы, оставшиеся за спиной. Они уступили место тощей поросли кривых белусланских сосен, чьи лапы гнулись под тяжестью наледи. Где-то слева, за плотной завесой метели, послышался волчий вой — долгий, низкий, переходящий в захлёбывающийся скулёж, — и тут же оборвался, будто зверю заткнули пасть. Сатэель стиснул зубы и продолжил идти. Маяк больше не играл в прятки: он стоял прямо по курсу, каменный, холодный, обретший громадные размеры. — Мы опять поперлись за каким-то миражом, — зло уколол Крис. Голос его, ещё недавно вялый и размытый, теперь звучал отчётливо, с той знакомой едкой интонацией, от которой у Эля всегда сводило челюсть. — Сначала развалившийся Фернон, теперь маяк. Маяк из Белуслана? Как он мог здесь оказаться? Ты хоть думаешь, прежде чем переставлять ноги? — Если ты не заметил, — процедил Эль сквозь зубы, — у нас нет других ориентиров. Вообще никаких. Так что либо туда, либо обратно в топь. Выбирай. Крис не ответил, затих. Маяк горел, и его свет был единственным, за что можно зацепиться взглядом в этой проклятой реальности. Под сапогами заскрипел плотный наст. Ветер усилился, бросил в лицо горсть ледяной крупы, и Эль прикрыл лицо рукой. Маяк мигнул, на мгновение погас, потом загорелся вновь. В его луче снежинки вспыхивали и гасли, словно эфирные искры над старым, ещё исправным кибелиском. Вход в башню зиял провалом, двери не было, остались лишь ржавые петли. Эль осторожно вошёл внутрь, и звук его шагов отдался эхом в каменном мешке. Первый этаж встретил их неполной темнотой. Луч маяка, проходящий сквозь щели в верхних ярусах, падал косыми линиями на пол, выхватывая из мрака основание винтовой лестницы. И того, кто под ней висел. Скелет был пригвождён к стене. Ржавый нагрудник пробит насквозь, острый обломок металла чьей-то нечеловеческой силой загнан прямо в треснувший камень. Пустые глазницы свернутого на бок черепа смотрели не на вошедшего, а в угол, где тьма была гуще всего. Вздрогнув от столь неожиданной встречи, Эль замер. Зрелище вызывало и оцепенение и желание задержаться взглядом подольше одновременно. Под скелетом, на каменных плитах, кто-то разложил звериные черепа. Десятка полтора, может, больше. Волчьи, лисьи, какие-то совсем мелкие, птичьи или змеиные. И ещё пара таких, что Эль не смог опознать: вытянутых, с двойными клыками и странными гребнями на темени. Все они были густо покрыты засохшей кровью, и лежали в продуманном порядке: ровными расходящимися лучами, по от самого маленьких до больших. От аккуратности, совершенно неуместной рядом с убитым человеком или даэвом, веяло холодом более пронзительным, чем от белусланской метели. Ни единого сомнения в том, что это чей-то совершённый ритуал, Сатэель не испытывал. — Не трогай ничего, — тихо выдохнул Крис. В его голосе не было привычной язвительности — пойдём наверх. Пусть... Лежит. Луч маяка над головой снова повернулся, ушёл дальше по спирали верхних ярусов, и скелет на мгновение погрузился в полную тьму. А когда свет вернулся, Элю показалось, что череп изменил положение. Самую малость. На ширину пальца. Он сглотнул и, не оглядываясь больше на мертвеца, взялся за холодные перила лестницы. Лестница кончилась внезапно, последняя ступень вывела на узкую галерею, опоясывавшую ослепительно яркий фонарь. Эль медленно, зажмурившись, обогнул его и толкнул плечом низкую дверь, легко подавшуюся наружу. Сильный ветер ударил в лицо. Эль, прижавшись к стене, открыл глаза, оглядывась. Площадка была маленькой, огороженной лишь низким, по пояс, каменным парапетом. За ним лишь ревущая белая мгла и с трудом различимые острые пики скал. И на самом краю, на парапете, кто-то стоял. Фигура казалась сотканной из метели. Высокая, угловатая, закутанная в длинный плащ, чьи полы нещадно трепал ветер. Эль разглядел напряжённую, неестественно прямую спину и подрагивающие, расставленные для равновесия руки. Человек стоял на самом краю, носки сапог уже висели над пропастью, и тело его покачивалось вперёд-назад, вперёд-назад, в такт порывам, будто ветер уговаривал его шагнуть, а он ещё колебался. Эль замер, не дыша. Снег скрипел под его сапогами при малейшем движении, и он знал, что если незнакомец его услышит, хрупкий баланс разрушится. — Долго же вы шли. — произнесла фигура. Голос был низким, чуть хрипловатым, с той особенной, ленивой растяжкой гласных, которую он слышал тысячи раз. В отголосках собственных мыслей, в колкостях, что звучали в голове последние дни. Голос, который слышал в видении за минуты до появления безмолвных в Сарфане. — Это… — начал Эль, и осёкся, потому что Крис внутри него дёрнулся так резко, словно его ударили. — Это мой голос, — сказал Крис. Тихо, бесцветно, с той особенной интонацией, какая бывает, когда разум уже всё понял, а слух ещё отказывается верить. — Эль. Это мой голос. Фигура на краю не оборачивалась. Но плечи её дрогнули от короткого, сухого смешка, который Эль не столько услышал, сколько угадал по движению. Незнакомец качнулся с пятки на носок, и мелкие камешки, сорвавшись с края парапета, беззвучно упали в белую бездну. Сатэель сделал полшага вперёд и замер, не зная, что делать с руками, с дыханием, с собственным сердцем, которое бешено колотилось. — Твой... Значит, и мой? — он ощутил себя довольно глупо, — кто этот двойник наш? — Фантом... Я не знаю. Я не знаю даже где мы, это уж тем более. Тот, кто имел все их черты вместе, повернулся и протянул руку: — Ты же... Вы и так мертвы, я ждал, когда уже наконец придёте. Посмотреть на правду. — Мертвы, — повторил Эль вслух, пробуя слово на вкус. Оно оказалось пустым. Никаким. Таким же мёртвым, как и всё вокруг. Крис молчал. Эль осознавал, как тот перебирает внутри их общую память, внутренними образами мелькали руины штаба, лес, дом ликана, Фернон, топь, глотавшая звуки, пригвождённый скелет с аккуратными линиями звериных черепов. — На какую ещё правду? — голос сорвался на хрип. — Что нам смотреть? Мы всё помним. Всё, что с нами сделали. Всё, что мы потеряли. Этого мало? Призрак не ответил. Он просто стоял, покачиваясь на краю вместе с ветром, и держал руку протянутой, словно приглашая за собой. Снег налипал на его лицо, выцветшие красные волосы с седой прядью, на раскрытую ладонь, и не таял. — Прекрасное зрелище, последние дни Атреи, — усмехнулся призрак, — но что если это тупик? Хочешь дальше? Для этого нужно идти вперед. Вниз... Или вверх. Вспомни лёгкость эфирных крыльев, Эль... Или Крис? Впрочем, ты уже единое целое, но продолжаешь делать вид, что в твоей голове кто-то есть. А кто именно "ты"... — он не стал продолжать. Ветер рванул с новой силой, швырнул в лицо колючий снег, и Эль резко зажмурился. На миг подумал: "Открыть глаза и увидеть очаг, стены дома, да хоть привычный хмурый дневной лес. Ну же?" Открыл. Все было по-прежнему. Двойник, площадка, снег и ветер. — Лёгкость... — выдохнул Эль, и слово отозвалось в груди щемящей болью. Он помнил, как эфир подхватывал тело, и крылья вспыхивали за спиной алым, как ветер становился другом и помощником. Помнил и то, как рухнул в снег, едва оторвавшись на жалкие две ладони. Сейчас сама мысль о полёте казалась издёвкой. Крис внутри него шевельнулся, и Эль ясно ощутил, что не может понять, где заканчивается его собственная злость и начинается злость Криса. Они сплавились в один тугой, горячий узел под диафрагмой. — Заткнись, — сказал он двойнику. Голос дрогнул, сорвался на полуслове. — Ты... ты не существуешь. Ты очередной морок, как Фернон, как Лора. Я не стану слушать. — Но ты уже слушаешь. — усмехнулся призрак. Эль приоткрыл рот, ища хоть какое-то оправдание, но призрак продолжал, не давая ничего сказать. — Ты даже не можешь отличить реальность от миража. Как ты докажешь, что все что было после острова с Рейном это реально? Или до... Или ты все ещё лежишь... — На льду Морхейма, — против своей воли закончил Эль. Слова вырвались сами — глухо, невнятно, будто горло вытолкнуло их раньше, чем разум успел выставить заслон. — Вот именно, — призрак склонил голову к плечу, и в этом жесте было столько знакомого, что у Сатэеля перехватило дыхание. — Ты не знаешь, где заканчивается сон и начинается явь. Может, ты и сейчас лежишь на там, а все прожитое лишь секунды агонии умирающего сознания. Или наоборот. Всё это настоящая явь, а до неё был сон, закончившийся с... — Замолчи, — с бессильной злостью перебил Эль. — А может, — призрак чуть опустил голову, и прядь волос безжизненно упала на лицо, будто никакого ветра не было. – ты просто второстепенный персонаж чьих-то кошмаров? Вопрос повис в воздухе. Ни Эль ни Крис уже не пытались что-то опровергать. Слова призрака пробивали до самого беззащитного слоя самосознания, заставляя крутиться в потоке отчаяния, не находя выхода. — Слишком скучно это все, — Призрак опустился на парапет с нечеловеческой плавностью, — У меня предложение. Хочешь проснуться в Атрее, которая никогда не испытывала угасания? Он сидел теперь расслабленно, забросив ногу на ногу, и ткань плаща легла на снег без движения, словно даже ветер признал, что это существо ему неподвластно. — Проснуться, — повторил Эль. Слово показалось чужим, заимствованным из чьего-то лексикона. Он попытался представить себе живую, полную эфира Атрею, с серебристыми потоками над Пандемониумом, с гомоном торгашей на мосту, с фонтанами, которые искрятся в свете солнца. Рейн там мог быть жив. Алекс мог быть жив. Все, кого он похоронил под золотыми буквами на чёрном мраморе, могли просто сидеть в таверне и ждать его возвращения. Картинка вышла до жути яркой и манящей. — И что взамен? — спросил Крис. Впервые за долгое время его голос прозвучал отдельно от Эля, в воздухе между ними и двойником. — Такие предложения не делают просто так. Что ты хочешь? Призрак чуть склонил голову, и тень от капюшона упала на его лицо, оставив видимой только линию подбородка. — Ничего такого, что вы не готовы были бы отдать, — ответил он, растягивая слова. — И все же? — Эль с трудом сдерживал частое дыхание, предательская надежда захватила его целиком. Призрак не ответил сразу. Он принялся медленно, одно за другим, стягивать серебряные кольца, палец за пальцем. Серебро тускло блестело, и каждое кольцо бесшумно падало в снег. — Цену, — произнёс он наконец, — ты уже заплатил. Вы оба. Разве не чувствуешь? Заплатили... За право существовать, — призрак поднял глаза и посмотрел прямо на Эля. Ни зрачков, ни белков, одна бесконечная, переливающаяся перламутром тьма. — Но существование бывает разным. Можно просыпаться каждое утро в мире, который гниёт заживо. Искать того, кто мёртв. Делить тело с чужим. А можно... проснуться в другом месте. В другой Атрее. Где Угасания никогда не было. Где не было эксперимента. — И я жив, — тихо добавил Крис. Призрак едва заметно кивнул. — Да. Каждый получит то, что хочет. — Должны быть минусы... – Эль растерянно опустил взгляд, не понимая, зачем призрак скинул украшения. Кольца лежали в снегу, семь штук, тонкие, потемневшие от времени, с остатками стёртой гравировки на внутренней стороне. Эль смотрел на них и не мог отвести взгляд. Что-то в их расположении, в том, как они выстроились неровной цепочкой вдоль края парапета, царапало краешек сознания. — Минусы будут всегда, — призрак повёл плечом, — Ты хочешь, чтобы я их перечислил? Разве что-то изменится от перечня? Ты всё равно шагнёшь. — Я не говорил, что согласен. — Но и не уходишь. Медленно подойдя к парапету, Эль сел рядом. Внутри, в потоке мыслей, почти на грани слышимости, Крис повторял одну и ту же фразу: "Спроси про кольца. Спроси. Они не просто украшения". — Зачем ты их снял? — спросил Эль. — Чтобы ты увидел то, чего не видел вечность, — призрак хмыкнул, — если помнишь ещё, конечно. Эль опустил взгляд. Семь колец лежали на припорошённом камне, и снег вокруг них начинал подтаивать. Он смотрел на них, и где-то в глубине памяти, в том её слое, который не принадлежал ни ему, ни Крису, а был древнее, общим для всякого даэва, шевельнулось узнавание. Четыре кольца выстроились кривой дугой, коромыслом. Ещё два легли поодаль, одно за другим, а седьмое, самое потускневшее, замыкало рисунок, связывая их воедино. — Это же... — Крис внутри вздрогнул. — Весы Правосудия, — озвучил Эль. Слова пришли сами, из детства, из тех ночей, когда он ещё не был магом, не знал войны и верил, что звёзды над Белусланом что-то значат. Созвездие дарило покой тем, кто смотрел на него, помогало в горе и приносило на удачу. — Помнишь, — призрак удовлетворённо кивнул. — Уже хорошо. Вы оба столько раз умирали, что ваша собственная память истёрлась, как монета. А Весы всё ещё тут. Смотрят. Ждут. Эль не мог оторвать взгляд от колец. Серебро больше не казалось просто серебром, в нём проступила звёздная холодная глубина, сродни той, что текла в глазах призрака. — Что же они взвешивают? — спросил он, уже зная, что ответ ему не понравится. — Вас, — ответил призрак. — Вас двоих. Одну жизнь против другой. Одну память против другой. И когда чаши качнутся, один проснётся там, где заслужил. А второй исчезнет. Или... Оба. Это уж как лягут кольца. Кто больше заслужил удачу? — он рассмеялся, опасно откинувшись назад, в пустоту над скалами.