900° по Цельсию

Толпа в Главном дворе университета напоминала муравейник. Сотни первокурсников в еще непривычной, слишком новой одежде — темно-синих свитерах с гербами, строгих блейзерах, брюках чинос — теснились группами, перешептывались, поглядывали по сторонам с одинаковой смесью трепета и высокомерной уверенности. Воздух вибрировал от десятков языков, акцентов, смешков. Фёдор стоял чуть в стороне, прислонившись к холодной каменной стене, поросшей влажным мхом, и наблюдал. Это был день формальностей. Регистрация, получение студенческих, бесконечные инструктажи о правилах, традициях, расписаниях. Механический процесс, который он проходил с автоматной точностью: подпись здесь, фотография там, кивок на очередное пояснение тьютора с лицом, высеченным из того же желтого камня, что и стены колледжа. Его разум, отточенный годами дисциплины, благодарно ухватился за эту рутину. Она заполняла пустоту, оставленную перелетом, и заглушала навязчивый шепот памяти о том единственном сообщении в Snapchat, на которое он так и не ответил. Он прибыл сюда намеренно рано, когда туман еще цеплялся за зубцы готических башен. Ритуал — пройти пустыми коридорами, изучить расписание, прощупать пространство до того, как его заполнят другие. Контроль. Всегда контроль. Он выбрал место у стены не случайно: отсюда открывался вид на все входы и выходы, можно было наблюдать, не попадая в эпицентр внимания. Он уже успел мысленно отметить несколько лиц, показавшихся потенциально интересными: японка с невозмутимым лицом, лихорадочно что-то помечавшая в планшете; американец, с деловым видом раздающий визитки с QR-кодом; группа китайских студентов, обсуждавших что-то на родном языке с невероятной скоростью. Первым подошел высокий, сутуловатый юноша с очками в тонкой металлической оправе и кожаном портфеле, доверху набитом бумагами. — Простите, — сказал он с мягким немецким акцентом, — вы, кажется, из потока «Computer Science»? Я видел ваше имя в списке. Ваш нестандартный подход к теореме Гёделя на вступительном экзамене... он был блестящим. Фёдор кивнул, коротко представился. Они поговорили несколько минут о программе и семинарах. Диалог был комфортным, предсказуемым. Немец, представившийся Томасом, казался таким же, как он: ценил порядок, ясность, структуру. Мир, в котором всё раскладывалось по полочкам. Никаких неожиданных эмоциональных всплесков, никаких подтекстов. Как минимум не в рабочей сфере. Затем появились девушки. Две подруги — одна из Милана, живая и громкая, жестикулирующая так, будто отплясывала тарантеллу прямо на камнях двора; вторая — тихая финка с внимательными серыми глазами. Они смеялись над сложностями произношения названий колледжей, делились впечатлениями от города, который показался им «слишком театральным». — А ты откуда? — спросила итальянка, с которой он познакомился минуту назад, Ливия, поворачиваясь к Фёдору. — Выглядишь так, будто уже все экзамены сдал на отлично и просто пришел полюбоваться на наши мучения. — Из Японии, — ответил он с нейтральной вежливостью. — Но я русский. — О, загадочная смесь! — воскликнула она. — Должно быть, у тебя невероятная история. Почему именно Кембридж? Фёдор выдал заранее подготовленный ответ о сильнейшей школе теоретической физики, о традициях кембриджской математической мысли, о желании работать на стыке фундаментальной науки. Слова лились гладко, как отполированные камни. Они слушали, кивали. Финка, Айно, смотрела на него чуть дольше, чем нужно, будто пытаясь разглядеть что-то за ровным фасадом. К ним присоединились еще несколько человек: британец из Оксфордшира, с легким пренебрежением рассуждавший о том, что «Кембридж, конечно, не Оксфорд, но тоже ничего»; застенчивый юноша из Сингапура, с трепетом перебиравший свою новенькую студенческую карточку. Образовывалась небольшая группа. Фёдор участвовал в разговоре ровно настолько, чтобы не показаться недружелюбным, но не настолько, чтобы раскрыться. Он уже распределял их по категориям в уме: потенциальные полезные контакты для обмена конспектами, нейтральные соседи по общежитию, те, кого стоит избегать из-за чрезмерной эмоциональности или недалекого ума. Все шло по плану. Именно так он и представлял себе начало: медленное, контролируемое погружение в новую среду. Никаких резких движений, никаких неожиданностей. Тихий, методичный старт в его новом, правильном мире, где все измерялось коэффициентами, теоремами и рациональным выбором. Мир без хаотичных всплесков, без токсичной, но такой притягательной иронии, без того специфического напряжения, что возникало в присутствии... Он резко оборвал мысль. Нет. Это осталось там, за океаном. В той жизни, которую он добровольно покинул.

И тогда он увидел.

Не сразу. Сначала — периферийным зрением, мельком, как движение в густой тени под аркой напротив. Что-то неуловимо знакомое в силуэте, в манере держаться — развязной и одновременно изысканно-уставшей. Фёдор отмахнулся от предчувствия, сосредоточившись на словах Томаса о лекциях профессора, чью фамилию он не запомнил, но стоило бы. Это игра воображения, усталость, стресс переезда. Проекция. Мозг, отвыкший от полной стерильности, пытается найти знакомые паттерны в чужой среде. Но когда он поднял взгляд и посмотрел пристально, время замедлилось, а звуки приглушились, как под водой. На другом конце двора, под каменной аркой, ведущей в Часовой двор, стоял он. Осаму Дазай. В бежевом пальто, слишком легком для сырого кембриджского утра, с бархатным воротником, поднятым против ветра. В руке — сигарета. Он не прятался, не пытался слиться с толпой. Напротив, он стоял так, будто был единственным настоящим зрителем в этом театре абсурда, а все остальные — лишь статистами на сцене. Его взгляд скользил по толпе небрежно, с прежней, знакомой до боли скукой, но в уголках губ таилось что-то острое, настороженное — будто он тоже кого-то искал. Не было ненависти. Не было даже той показной холодной вражды, которая иногда возникала между ними в школе в последние месяцы, когда Фёдор начал методично дистанцироваться. Было... ожидание. Как у кошки у мышиной норы. Фёдор почувствовал, как что-то ледяное и тяжелое опустилось в самое нутро. Звуки — смех Ливии, рассуждения британца о превосходстве оксфордской системы тьюторства, общий гул — отступили, превратившись в приглушенный, невнятный шум. В ушах зазвенело. Он видел, как Дазай медленно повернул голову, его взгляд начал скользить через двор... и остановился. Не на Фёдоре, еще нет, но где-то в его стороне. Потом Осаму чуть прищурился, будто вглядываясь, и губы его тронула едва заметная, кривая усмешка — та самая, что появлялась у него, когда он находил слабое место в чужой аргументации или замечал нестыковку в чьей-то маске. Разум, тот самый, что только что так четко все классифицировал, теперь подал тревожный, нелогичный сигнал: ОТСТУПЛЕНИЕ. НЕМЕДЛЕННО. ЭТО НЕ ВХОДИТ В ПЛАНЫ. Инстинкт сработал мгновенно и безжалостно. Не страх, не ужас. Острая, почти физическая необходимость избежать этой встречи здесь и сейчас. Не потому, что он боялся Дазая. А потому, что встреча эта взорвала бы хрупкий, только что установившийся баланс его новой жизни. Потому, что она потребовала бы объяснений, энергии, вовлеченности — всего того, что он хотел оставить в прошлом. Фёдор резко прервал Томаса на полуслове. — Извините, я... вспомнил, что должен проверить кое-что в расписании семинаров. Кажется, там была ошибка. Он даже не закончил фразу. Его голос прозвучал чужим, слишком плоским. Ливия смотрела на него с легким удивлением, Айно — с внезапным интересом, будто уловила первую искреннюю ноту в его обычно бесстрастном тоне. Но Фёдор уже отворачивался, делая первый шаг, потом второй — быстрых, но пока еще сохраняющих видимость спокойствия. Он шел, не оборачиваясь, спиной чувствуя тот взгляд с другого конца двора. Он видел. Наверняка видел. Шаг ускорился. Он свернул с главной аллеи, прошел под низкой аркой, оказался в узком, пустынном проходе между двумя старыми корпусами — так называемом «Черном проходе», о котором говорилось в памятке для новичков как о самом коротком пути к старой библиотеке. Капли дождя, падавшие с карнизов, звонко стучали по капюшону его пальто. Он ускорился еще. Потом, почти не осознавая этого, перешел на бег. Паркетный пол в старом крыле лекториев, известном как «Длинный Коридор», глухо поглотил звук его шагов. Пространство было длинным, мрачным, освещенным лишь редкими лампочками. По стенам висели ряды портретов давно умерших ученых и богословов, их масляные глаза, казалось, с молчаливым укором следили за его безумной скачкой. Он бежал, не зная куда, просто вглубь, подальше от двора, от толпы, от того призрака под аркой, который не должен был здесь находиться. Как? Как он здесь? На каком основании? Какого хрена, блять? Вопросы, острые как осколки стекла, резали сознание, нарушая все логические построения. Дазай никогда не проявлял интереса к систематическому академическому знанию. Его гениальность была хаотичныой, интуитивной. Кембридж с его многовековыми традициями, иерархией и культом разума был полной его противоположностью. Он следил? Узнал? Специально подал документы? Чтобы что — досадить? Развлечься? Но в глубине души, в том месте, где хранилось знание о Дазае, рождался более тревожный ответ: для него не было понятия «слишком сложно» или «бессмысленно». Были только «интересно» или «скучно». И видимо, перспектива учиться и фоново наблюдать за попытками Фёдора построить новую жизнь в этой каменной крепости разума показалась ему... занятной. Фёдор наконец остановился, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене из неотесанного камня. Дыхание срывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Он зажмурился, пытаясь вернуть контроль, заставить легкие работать равномерно. Вдох. Выдох. Это был просто коридор. Древний камень, запах пыли, воска и старых переплетов. Реальность. Он в Кембридже. Он поступил на блестящий курс. У него есть четкий, выверенный план на ближайшие три года. Одно видение, один силуэт не может разрушить всё. Может, он ошибся. Может, это был просто кто-то похожий. Игра света, тени и его собственного напряженного ожидания худшего... Тишина в коридоре была абсолютной, давящей. Где-то вдали капала вода, отсчитывая секунды. Фёдор медленно открыл глаза, стал осматриваться. Он оказался в тупике — перед массивной дубовой дверью с выцветшей табличкой «Хранилище редких карт. Доступ по письменному разрешению куратора». Повернуться, выйти обратно, вернуться к группе, сказать, что разобрался с расписанием... всё можно исправить. Взять себя в руки. В конце концов, даже если это и был Дазай, что такого? Они не враги. Они... почти незнакомцы, которые когда-то давно были вынуждены проводить много времени рядом и научились общаться колкими, отточенными фразами, за которыми скрывалось что-то слишком сложное, чтобы это признать. Фёдор просто дистанцировался, как дистанцируется от любого нерационального, непредсказуемого фактора. Это была здоровая, логичная стратегия. И тогда он услышал шаги. Неторопливые, ритмичные. Не спешащие, не ищущие. Просто идущие по коридору. Знакомый темп — чуть замедленный, с легкой небрежной шаркающей нотой, будто идущему все было безразлично. Шаги человека, который никуда не торопится, потому что уже достиг цели или потому что цель сама идет к нему навстречу. Фёдор замер, вжавшись в глубокую тень ниши, где на мраморном постаменте стояла статуя Исаака Ньютона в дурацком, напудренном парике. Он не дышал. Шаги приблизились. Остановились в нескольких метрах от его укрытия. Наступила пауза, протяжная, мучительная, наполненная лишь звуком дождя за стрельчатым окном. — Как же... предсказуемо, — раздался голос. Тот самый. Низкий, но с новой хрипотцой от сигарет, растягивающий гласные с прежней театральной скукой. Теперь в нем слышалось нечто новое — не злорадство, а скорее утомленное разочарование, как у учителя, который в сотый раз видит одну и ту же ошибку у способного, но упрямого ученика. — Бегство в самый темный и пыльный тупик. Прямо как на том семинаре по психологии в одиннадцатом классе, помнишь? Когда ты категорически отказался обсуждать «милосердное убийство» как концепцию и просто вышел в коридор, сославшись на мигрень. Ты тогда тоже ушел в самое дальнее крыло школы. И я тебя нашел, — он сделал небольшую паузу, — с чашкой слишком горького чая из автомата. Фёдор чувствовал, как холодеют кончики пальцев. Он знал, что его уже обнаружили. Эта пауза, это обращение в пустоту — всего лишь ритуал, начало своеобразной игры, в которую Дазай любил играть. — Я думал, в Кембридже, среди всей этой... возвышенной рациональности, ты выберешь более изощренную тактику, Фёдор Достоевский, — продолжил Дазай. Его голос теперь звучал ближе, будто он сделал шаг вперед. — Но нет. Все то же самое. Великий логик, строящий неприступные башни из теорем и доказательств, а в момент потенциально неудобного столкновения — первобытное бегство в ближайшую пещеру. Поразительное постоянство. Мне почти льстит, что я сквозь года остаюсь для тебя настолько значимым раздражителем. Фёдор медленно, будто против своей воли, повернул голову. Дазай стоял посередине коридора, все в том же бежевом пальто, теперь расстегнутом. Под ним — нелепый в этой готической обстановке темно-бордовый свитер с высоким воротником. Одна рука была в кармане, в другой он держал догорающую сигарету. Его волосы, чуть отросшие с тех пор, как Фёдор видел его в последний раз, были слегка взъерошены влажным ветром. Но глаза... золотисто-карие глаза смотрели прямо в тень, где прятался Фёдор, с абсолютной, не оставляющей сомнений уверенностью. В них не было гнева или обиды. Было утомленное, почти скучающее понимание. И что-то еще — едва уловимая, но жгучая вспышка азарта, как у игрока, который наконец-то получил интересную партию. — Выходи, — сказал Дазай тихо, но так, что слова четко отдались в каменном мешке коридора. — Или мне нужно повторить жест с чаем? Хотя, должен тебя разочаровать: местный чай — это преступление против человечества. Похоже на теплую воду, в которой выстирали носки какого-то викторианского джентльмена. Даже я, со всей моей любовью к саморазрушению, не готов на такое. Фёдор понял, что скрываться дальше было глупо. Он сделал шаг из тени, выпрямился, стараясь придать лицу привычное каменное, безразличное выражение. Голос, когда он заговорил, звучал ровно, почти холодно: — Дазай, — голос Фёдора прозвучал тише, чем он хотел. В нём дрогнуло что-то, что он не мог назвать. — Каким ветром? Или ты просто по пути в местный паб заблудился? Осаму медленно затянулся, выпустил дым. Струйка закрутилась в луче тусклого света, разделявшего их. — Ветер странный, Дост-кун. С запахом дождя и старых книг. Он сделал шаг вперёд. Всего один. Фёдор не отступил, но всё его тело стало как натянутая струна. Это было не враждебно. Это было... как в детстве, когда стоишь на краю крыши и смотришь вниз — страшно, но оторваться не можешь. Он знал это ощущение. Знаком до дрожи. Оно было связано именно с этим человеком. — Я думал, ты... — начал Фёдор и замолчал. Думал, ты останешься там. В нашем старом хаосе. Думал, ты — часть той жизни, которую я закрыл. — Думал, я останусь киснуть в Йокогаме, изображая из себя местную достопримечательность в виде упавшего духом гения? — закончил Дазай. В его улыбке не было веселья. Была усталость. Та самая, что Фёдор помнил с последних школьных месяцев — когда шутки становились острее, а глаза — пустее. — Слишком скучно. А жизнь... она иногда подкидывает сюжеты. Даже мне. Вот я и подумал — а что, если заглянуть в самое сердце всего того, во что я не верю? Посмотреть, как оно бьётся. Или не бьётся. Он бросил окурок, раздавил. Звук отдался в тишине, как выстрел. — Но ты... — Дазай посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. Не сквозь привычную маску скучающей иронии, а прямо, пронзительно. — Ты выглядишь так, будто я пришёл не с визитом, а с похоронами. Твоими похоронами. Я ждал... не знаю, сарказма. Ледяного «как мило, что ты вылез из своей норы». А не этого. Не этого испуганного взгляда, будто я призрак. Это даже... обидно. Неужели я стал для тебя настолько чужим? В его голосе прозвучала нота, от которой у Фёдора ёкнуло под сердцем. Не злость. Что-то более хрупкое. Что-то вроде... укола. — Не чужим, — вырвалось у Фёдора, и он тут же поправился, натягивая на голос привычную холодность. — Лишним. Ты здесь лишний, Осаму. Я приехал работать. Думать. А ты... ты всегда был тем, кто мешает думать. Кто всё усложняет. Ты как вирус в программе. Дазай тихо рассмеялся. В этом смехе было что-то горькое и признательное одновременно. — Вирус. Хорошо. Да, возможно. И знаешь что я тут разглядел, пока ты бегал по коридорам? — Он сделал ещё шаг. Теперь между ними оставалось меньше метра. Фёдор чувствовал холод, исходивший от его пальто, и тот самый запах — табак, знакомый, даже слегка родной, одеколон, и под ним что-то неуловимо знакомое, от чего щемит в груди. — Пустоту, Федь. Величественную, вылизанную, многовековую пустоту. Они построили здесь храмы уму, а внутри... пыль. Священная, но пыль. Мне стало интересно. Что будет, если в эту пыль бросить искру? Небольшую. Такую, как я. Или... — его голос стал тише, почти интимным, — такую, как ты. Искру веры в то, что во всём этом есть смысл. Особенно интересно, что произойдёт, когда эти две искры окажутся рядом. Опять. Последнее слово повисло в воздухе. Тяжёлое, значимое. Опять. Оно отсылало к чему-то, о чём они никогда не говорили прямо. К ночным разговорам на крыше. К молчанию в пустом классе после уроков. К тем моментам, когда колкость спадала, и оставалось только усталое понимание, что они — две стороны одной медали, которые не могут сойтись, но и не могут существовать друг без друга. — Это не эксперимент, — прошептал Фёдор. Его голос внезапно сорвался. — Это... издевательство. Ты приехал, чтобы смотреть, как я буду пытаться здесь жить? Чтобы стоять рядом и напоминать, что любая система — это иллюзия? — Нет, — ответил Дазай так же тихо. И в его глазах не было лжи. Была только та самая невыносимая ясность. — Я приехал, потому что мне стало невыносимо скучно... без нашего спора. Без твоего ледяного взгляда, когда я говорю очередную глупость. Без твоей уверенности в том, что мир можно починить. Она... отчаянная, твоя уверенность. И красивая. Как последний костёр перед полной темнотой. Мне захотелось... погреться. Пусть даже обжигаясь. Ну и да, ещё конечно учиться приехал, универ неплохой так-то. — последняя фраза звучала так глупо вперемешку с тем, что было сказано раньше, что Дазай даже рассмеялся. От этой простоты Фёдору перехватило дыхание. Всё внутри кричало, что это ловушка, игра, очередной сложный ход в их вечной партии. Но сердце, предательское сердце, сжалось от чего-то острого и тёплого одновременно. От узнавания. — Ты сумасшедший, — выдавил Фёдор. Но в его словах не было былой силы осуждения. Была лишь усталость. Усталость от бегства, которое оказалось бессмысленным. — Возможно, — согласился Дазай. Он вытащил новую сигарету, замер с ней в пальцах, не зажигая. — Но мы же всегда балансировали на этой грани, правда? Между здравым смыслом и безумием. Ты — по свою сторону, я — по мою. И где-то посередине... — он махнул рукой, указывая на узкое пространство между ними, — было что-то общее. Что-то, чего не было ни с кем другим. Даже с Колей. Даже с Сигмой. И даже с Рампо, он выше всего этого. Он назвал имена. И снова — этот укол. Напоминание о друзьях, которые остались там, и о той странной, неоформленной связи, что была только между ними двумя. Не дружба. Не вражда. Что-то третье, для чего не было названия. — Теперь этого «общего» нет, — сказал Фёдор, но это прозвучало как вопрос. — Оно здесь, — тихо ответил Дазай. Он наконец поднёс зажигалку. Огонёк вспыхнул, осветив его лицо — знакомое до боли и вдруг такое новое. Усталое. — Оно везде, где мы есть вместе. Даже в этой чужой стране. Даже в этих каменных стенах. От себя, Дост-кун, не убежишь. И... от меня — тоже. Он снова закурил. Дым застлал его лицо на секунду. — И что теперь? — спросил Фёдор. И в его голосе, к его собственному ужасу, прозвучала не злость, а растерянность. Та самая, что он всегда так тщательно скрывал. — Теперь... мы учимся, — сказал Дазай, и в уголке его глаза дрогнуло что-то, что могло быть улыбкой. Более настоящей, чем все предыдущие. — Ты — формулам. Я — тому, как их разбирать. А в перерывах... — он сделал паузу, — в перерывах, может быть, найдём тот самый паб. Посмотрим, действительно ли их эль такой отвратительный, как говорят. Он отряхнул пепел. Движение было механическим, доведенным до автоматизма. Фёдор вдруг отметил, сколько уже окурков на полу вокруг них. И как неестественно тонка кисть руки, держащей сигарету — кости проступали под кожей. "Курит как паровоз и, как всегда, забывает поесть", пронеслось в голове. — Это не значит, что... — начал Фёдор, чувствуя, как от напряжения и недосыпа за последние три дня начинает ныть висок. — Знаю, — бросил Дазай, затягиваясь так глубоко, что на секунду его глаза стали стеклянными. Потом закашлялся — коротко, сухо, прикрыв рот тыльной стороной ладони. — Ничего не значит. Всё та же старая пластинка. Ты зарываешься в книги, я прожигаю время и здоровье. Разные стратегии, а в итоге — одна аудитория. Он снова полез в карман за пачкой. Пачка была почти пуста. — Кстати, от тебя несёт кофеином и дешёвыми энергетиками за километр, — заметил Дазай, не глядя на Фёдора, вытряхивая последнюю сигарету. — Пахнет отчаянной попыткой не уснуть на ходу. Неужели в Британии не нашли ничего более изысканного, кроме как травить себя этой химией? Фёдор почувствовал внезапный, острый укол раздражения. — Лучше "химия", чем смолы и никотин, — отрезал он, кивнув на сигарету. — По крайней мере, я не превращаю свои лёгкие в решето и не выгляжу так, будто меня ветром сдунет. Дазай усмехнулся, и в этой усмешке было что-то устало-вызывающее. — О, забота. Тронул. Но давай начистоту, Федь. Твои энергетики — это такая же попытка убежать. От себя. От усталости. От необходимости просто остановиться и... признать, что ты выжат как лимон. Только упаковка красивее. А суть одна — медленное самоубийство с бодрым логотипом. — В отличие от твоего стремительного, — парировал Фёдор. Его собственная усталость делала голос резче, чем он планировал. — Ты же на завтрак сигарету, на обед — кофе и подъёб очередной, а на ужин — снова сигарету. Или я ошибаюсь? Дазай на секунду замер, затем пожал плечами, поднося зажигалку. — Возможно. Но я хоть не притворяюсь, что занимаюсь чем-то продуктивным. Я просто... существую. А ты — ты строишь из себя робота на батарейках, который вот-вот загнётся от перегрузки. Кто из нас честнее? Он выпустил дым, и его взгляд скользнул по лицу Фёдора, задерживаясь на синеватых тенях под глазами. — Выспался хоть раз с момента приезда? Или твой мозг уже забыл, как это — отключаться? Вопрос был задан слишком уж спокойно. Без обычной иронии. И от этого он прозвучал не как колкость, а как... что-то другое. Что-то, от чего Фёдору захотелось резко отвернуться. — Моему мозгу не нужно «отключаться». Ему нужно работать, — процедил он. — В отличие от некоторых. — Работать, — повторил Дазай задумчиво, глядя на кончик сигареты. — Да. Это ты умеешь. До последнего издыхания. Пока не рухнешь замертво. Красиво. Героически. И абсолютно бессмысленно. Он сделал последнюю затяжку, бросил окурок. — Ладно, хватит о наших сомнительных привычках. Вернёмся к главному. Правила просты: кто первый сломается и заговорит без издёвки — тот платит. Но поскольку мы оба упрямые идиоты, предлагаю дополнительный стимул. Он выдержал паузу, давая дыму рассеяться. — Если проиграю я, — сказал Дазай с нарочитой лёгкостью, — я попробую... не курить целый день. Ну, или хотя бы поем что-то более существенное, чем воздух и кофе. А если проиграешь ты... — его глаза блеснули, — ты выключишь все свои гаджеты и проспишь полноценные восемь часов. Как нормальный человек. Не как машина. Фёдор замер. Условие было... неожиданным. Это был не просто вызов. Это было вмешательство в тот самый саморазрушительный режим, который они оба выбрали. Просто разными способами. — Ты думаешь, я не выдержу дня без энергетика, серьёзно? — спросил Фёдор, и в его голосе прозвучал вызов. — Я думаю, ты боишься тишины в собственной голове больше, чем я — дня без сигареты, — парировал Дазай. — Так что? Играем на этих условиях? Или ты уже подсчитал, что шансы не в твою пользу? Молчание снова повисло между ними, густое, наэлектризованное. Сейчас это был уже не просто спор. Это было пари на то, кто из них больше боится остаться наедине с собой без своих привычных костылей — будь то никотин или кофеин. — Играем, — наконец сказал Фёдор. Коротко. Твёрдо. Уголок рта Дазая дрогнул в подобии улыбки. Удовлетворённой. — Отлично. Начинаем прямо сейчас. Удачи тебе, Достоевский. Тебе понадобится вся твоя дисциплина... чтобы в итоге проиграть. И он развернулся и ушёл, оставив за собой шлейф дыма и ощущение странной, неловкой близости, возникшей на почве взаимного признания в том, как плохо они оба справляются с простым...существованием. Фёдор остался один, вдруг осознав, как сильно дрожат его руки. Он сжал их в кулаки. Восемь часов сна. Это звучало как пытка. Как капитуляция. Но и день без сигарет для Дазая... это была бы своя форма капитуляции. Их странная, извращённая забота друг о друге, замаскированная под спор. Он глубоко вдохнул, пытаясь прочистить голову, и пошёл на лекцию. Теперь у него был дополнительный стимул не оборачиваться на тот ряд, где, он знал, будет сидеть Дазай. Не только чтобы не проиграть. Но и чтобы... чтобы не дать ему проиграть первым. Игра усложнилась.