900° по Цельсию

Настоящим испытанием, стало распределение по учебным группам на их совместном, чрезвычайно требовательном потоке «Computer Science & Mathematics». Деканат разбил всех первокурсников на несколько небольших групп, названных с будничной простотой: Группа CS-A, Группа CS-B, Группа CS-C, CS-D и так далее. Но для студентов это просто "Группа А", "В" и остальные. Фёдор, к своему глубинному, скрытому удовлетворению, попал в Группу А. Первая буква алфавита. Начало. Фундамент. Дазай же, как будто следуя какому-то высшему, ироничному закону драматургии, оказался в Группе B. Не противоположность, не зеркало, но соседняя, смежная ячейка. Буква, идущая следом. Достаточно близко, чтобы постоянно пересекаться на общих лекциях, в библиотеках, на факультете, но достаточно далеко, чтобы не быть принудительно сцепленными в одной учебной ячейке. Ещё один тонкий, почти незаметный укол системы или просто слепая случайность? Фёдор яростно предпочитал верить в последнее. Случайность была проще. В ней не было злого умысла. Состав Группы А, как вскоре выяснилось, был подобран с почти математической, бесстрастной точностью, чтобы создать сбалансированную, продуктивную рабочую единицу. Рядом с Фёдором и Томасом в списке оказались: Итан Чен, гонконгец. Он был живым воплощением идеала британской частной школы: безупречные тёмные волосы уложенные гелем, безукоризненный акцент и манеры, отточенные на бесчисленных дебатах в школьном парламенте. Его интересовала, по его же собственным словам, «исключительно финансовая математика и её приложения». Кембридж для него был не храмом знаний, а самым престижным и надёжным трамплином в мир хедж-фондов и инвестиционных банков с панорамным видом на Темзу. С Фёдором и Томасом он общался с вежливым, слегка отстранённым интересом, сразу и безошибочно оценив их как «технически сильных, дисциплинированных единиц», потенциально полезных для будущих сложных проектов и, возможно, сетевых связей. Раджеш Варма из Испании — его полная, бьющая через край противоположность. Неугомонный, с живыми, почти невероятно выразительными карими глазами, сын профессора информатики. Он врывался в аудиторию всегда за секунду до начала лекции, его огромный, потрёпанный рюкзак, набитый книгами, ноутбуком, проводами и неизменной пачкой домашних самос от матери, которые он щедро предлагал всем вокруг, гремел и скрипел, словно передвижная лаборатория безумного учёного, за что получил немой респект от Дазая. Его энтузиазм был всепоглощающим, заразительным и временами утомительным. Он мог за пять минут до начала лекции, горячо жестикулируя и ломая английский в погоне за абсолютной точностью, объяснять ошарашенному Томасу элегантность какого-нибудь обходного алгоритма для сортировки, а через минуту с тем же неукротимым пылом спорить с Фёдором о какой-нибудь теореме для "современной концепции свободы воли в эпоху нейросетей". Он немедленно, без каких-либо выборов или обсуждений, назначил себя неофициальным «социальным координатором» группы, создав общий чат в WhatsApp с вызывающим названием «The A-Team» и смайликом ракеты. Группа B, судя по отрывочным данным, которые Фёдор невольно, почти против своей воли собирал по крупицам, была сформирована из тех, чьи профили, мотивационные письма или просто аура показались приёмной комиссии… менее стандартными, более «творческими» или просто не укладывающимися в чёткие рамки. Туда отправляли ярких индивидуалистов, странно кстати, что Раджеш оказался в А-группе, также людей с необычными бэкграундами (вроде бывшего музыканта, переквалифицировавшегося в программисты), или авторов тех самых «странных» эссе, где говорилось не о карьере в FAANG, а о «поиске цифровой поэзии», «моделировании когнитивных искажений» или «этике сингулярности». Там, конечно, по такому негласному закону, оказался Дазай. И, пробегая холодным взглядом по общему списку, который висел на пробковой доске объявлений у входа на факультет компьютерных наук, Фёдор с неожиданной, колющей остротой ощутил лёгкий, но явный диссонанс, увидев в этом же списке ещё одно знакомое имя: Айно Виртанен. Та тихая, аналитичная, невероятно собранная финка и разрушительный, непредсказуемый хаос Дазая в одной учебной ячейке. Это было всё равно что поместить чистейший, дистиллированный реактив в колбу с бурлящей, шипящей и взрывоопасной саморазрушающейся реакцией. Интересно, подумал Фёдор с ледяным любопытством, кто кого изучит и классифицирует первым? Также там, что уже не стало неожиданностью, была и Ливия — её заявленный проект на стыке компьютерной лингвистики и цифрового искусства тоже явно выбивался из строгих канонов.

***

Далее следовало распределение по колледжам — многовековой ритуал отбора. В целях «междисциплинарной интеграции» и «формирования единого академического сообщества» руководство факультета компьютерных наук договорилось с несколькими колледжами о создании тематических «научных кластеров». Так Фёдор, к своему изначальному одобрению, узнал, что будет жить в Колледже Святого Иоанна. Но его одобрение сменилось ледяным предчувствием, когда он увидел в приложении к письму список «рекомендованных для расселения студентов потока CS&M». В этом списке, под одной крышей, оказались и Группа А, и Группа B. Комната Фёдора, №13 на третьем этаже, находилась в восточном крыле, в конце коридора, прозванного студентами «Тупиком Архимеда» из-за царившей там гробовой тишины. Его окно выходило не на реку, а во внутренний, замкнутый монастырский двор-клуатр, заросший плющом. Темно, идеально для уединённой работы. Прямо через холл, в комнате №14, уже обосновался Томас. Немец, как выяснилось, успел не только повесить расписание на дверь, но и провести «акустический анализ» коридора, придя к выводу, что их расположение — наиболее тихое. А в западном крыле того же этажа, в комнате №7 — угловой, с двумя стрельчатыми окнами, одно из которых с видом на лужайку, а другое — на ту же самую арку, под которой они впервые увидели друг друга во дворе, — поселился Осаму Дазай. Комната была чуть больше, с камином (закрытым решёткой, но всё же), и, по слухам, в ней в XIX веке жил чудаковатый математик, покончивший с собой от неразрешённой теоремы. Дазай, конечно, сразу обыграл это, назвав своё обиталище «каморкой призрака-недоучки». Ещё через две комнаты, в №9, жила Айно. Её выбор пал на эту комнату из-за северного света, который, как она объяснила Ливии, «не отвлекает и не создаёт бликов на экране». Ливия же с её жаждой жизни оказалась в комнате №4 на том же этаже, но в более оживлённом крыле, окнами на улицу. Первая неделя учёбы превратилась в интенсивный, изматывающий марафон адаптации, замаскированный под размеренный учебный процесс. Тьюторские встречи, на которых задавали вопросы не столько по предмету, сколько о твоём видении мира, пытаясь раскусить, на что ты годен. А потом, конечно, были лекции — плотные, насыщенные, требующие абсолютной концентрации. Именно на вводной лекции по «Основам вычислительной сложности» Фёдор впервые увидел новую расстановку сил в сборе, словно фигуры, расставленные на гигантской шахматной доске судьбой или деканатом. Он занял своё привычное место в центре зала, на достаточном удалении от всех, но с идеальным обзором доски. Рядом, как и полагалось, устроился Томас, уже раскрывший новый, идеально разлинованный блокнот. Итан сел справа, положив рядом с тетрадью последний iPhone в тонком кожаном чехле. Раджеш, по своему обыкновению, ворвался, словно торнадо, прямо с первыми словами профессора, шумно усевшись слева и тут же начав лихорадочно рыться в рюкзаке в поисках «той самой, чёрной ручки». Айно сидела в трёх рядах левее и чуть ближе к высоким окнам с витражами. Она сидела очень прямо, в практичной серой водолазке, её светлые, почти белые волосы были собраны в тугой, неумолимо аккуратный пучок. Серая университетская мантия была аккуратно сложена на соседнем пустом стуле, как будто резервируя место для призрака науки прошлого или просто подчёркивая её нежелание с кем-либо соседствовать. Рядом с ней, взрывным, ярким контрастным пятном, расположилась Ливия. Она что-то живо, с улыбкой шептала Айно на ухо, жестикулируя и показывая на сложную диаграмму отношений P и NP, которую профессор только начал выводить мелом на огромной зелёной доске. И чуть позади них, в самом дальнем углу у высокого окна с витражом, изображавшим какого-то алхимика, склонившегося над ретортой, полулежал, развалившись на стуле, Дазай. Он не достал ни тетради, ни ноутбука, ни даже телефона. Он просто сидел, откинувшись на спинку, одна нога закинута на колено другой, подбородок опирался на сцепленные пальцы. Его взгляд был расфокусированным, блуждающим, лениво скользящим: то по стремительно растущим на доске формулам, то по затылкам и профилям студентов, то задерживаясь на спокойном, сосредоточенном лице Айно, то находя минутное развлечение в экспрессивной мимике Ливии. А потом — Фёдор почувствовал это спиной, словно физическое прикосновение, тот самый взгляд, холодный и оценивающий, медленно, неспеша проплыл через всю аудиторию, скользнул по его собранной, неподвижной спине, задержался на его затылке ровно на одну, отмеренную секунду… и безразлично отвелся. Фёдор не дрогнул, не обернулся. Он лишь сжал свою ручку так, что костяшки пальцев побелели, и вывел на чистом поле конспекта с бешеной, почти агрессивной чёткостью: «NP-полные задачи. Проблема выполнимости булевых формул. Теорема Кука-Левина. Парадокс. Контроль над хаосом невозможен в общем случае». Последнюю фразу он подчеркнул дважды. Контроль. Только контроль над тем, что поддаётся контролю. Когда двухчасовая лекция, наконец, закончилась под аккомпанемент скрипа мела и общего вздоха облегчения, зал взорвался гомоном. Студенты, словно пробка из бутылки, хлынули в узкий, тёмный, готический коридор, ведущий к главному выходу. Воздух мгновенно наполнился гулом десятков голосов, смехом, скрипом рюкзаков, запахом мокрой шерсти от плащей и едва уловимым ароматом дорогого кофе из термокружек. Группы A и B, выходившие через одну и ту же массивную дубовую дверь, ненадолго, неизбежно смешались в оживлённой, тесной толчее. Обсуждая только что услышанный материал, Раджеш, горячась, что-то эмоционально доказывал Томасу, чертя пальцем в воздухе невидимые графы. Итан с лёгкой, снисходительной усмешкой комментировал кажущуюся ему избыточной сложность первых заданий. Небольшой, стихийно возникший кружок из нескольких человек Группы А (Фёдор, Томас, Итан, Раджеш и ещё некоторые) и пары человек из Группы B, включая задержавшихся Ливию и Айно, сформировался почти сам собой, у стены, рядом с застеклённым шкафом, где под замком покоились какие-то древние научные приборы. Дазай стоял чуть в стороне, прислонившись спиной к холодному камню, но его уши, острые, как у хищника, несомненно, были навострены, а взгляд, скрытый полуопущенными веками, скользил по собравшимся. — Всё-таки эта лемма Кука-Левина, — размышлял вслух Томас, обращаясь скорее к Фёдору, как к равному по уровню понимания, — гениальна в своей… разрушительной элегантности. Но преподают её так сжато, так технично, будто боятся, что мы поймём всю её подрывную мощь для классической картины мира. — Разрушительную? Подрывную? — голос Дазая прозвучал негромко, лениво, но настолько чётко, что перекрыл общий гул. Он мягко оттолкнулся от стены и сделал два неспешных шага вперёд, вписываясь в круг. Все взгляды невольно обратились к нему. — Это не разрушение, коллега. Это просто констатация скучного факта, что большая часть интересного в нашем мире — сплошное NP-полное болото. А вы, подобно алхимикам, пытаетесь натянуть на это болото полиномиальную узду, выдать частные решения за общий закон. Это даже не смешно. Это грустно. Фёдор почувствовал, как знакомое, давнее, едкое раздражение поднимается по пищеводу. Он медленно повернул голову в сторону Дазая, его лицо было бесстрастной маской. — "Констатация факта" — это конец дискуссии, а не её начало, — произнёс он, показывая кавычки, голос ровный, металлический. — Наука — это не констатация хаоса, а поиск островков порядка в нём. Поиск решений в рамках заданных ограничений. Даже если это "болото", как ты поэтично выражаешься. — О, поиск решений! — Дазай усмехнулся, и в его золотисто-карих глазах вспыхнули искорки знакомого Фёдору ядовитого веселья. — То есть ты открытым текстом признаёшь, что «наука» — это просто более изощрённая, математически выверенная форма капитуляции? Мы не можем решить проблему в общем виде, поэтому мы сужаем условия, меняем определение «решения» на более удобное, переименовываем хаос в «вычислительную сложность» и с чувством выполненного долга продолжаем играть в свои игрушечные миры. Браво. — Игрушки, которые управляют миром, — холодно, отрезая каждое слово, парировал Фёдор. Он чувствовал, как Томас и Итан смотрят на него с удивлением — от его тона веяло личной неприязнью. — В отличие от праздного, бесплодного философствования, которое лишь констатирует тщету, не предлагая ничего, кроме цинизма. — Управляют? Или создают лишь иллюзию управления? — Дазай наклонил голову набок, его взгляд стал притворно-заинтересованным, изучающим. — Твои хвалёные алгоритмы маршрутизации развалятся в секунду, если у достаточного количества людей возникнет спонтанное, нелогичное желание свернуть налево одновременно. Потому что это — человеческий фактор. А он, как и всё по-настоящему интересное, живое, непредсказуемое, лежит где-то там, в классе NP-трудных, а то и за его пределами. Непознаваем. Непредсказуем. Как, скажем… — он сделал театральную паузу, его взгляд на мгновение стал пронзительным, — внезапное появление призрака из прошлого там, где его совсем не ждёшь. В самой, казалось бы, защищённой от хаоса крепости. Человеческий фактор. «Какой же ты воришка, Осаму.» — подумал Достоевский, пронзая опонента взглядом, ведь это было одной из тем их давних школьных перепалок, что сейчас казались неправдой, враньём, сном или просто тем, что было когда-то, в прошлой жизни. В воздухе между ними повисло густое, тяжёлое молчание. Спор мгновенно выплеснулся далеко за сухие академические рамки, и это ощущал каждый в кругу. Ливия смотрела на них, широко раскрыв глаза, с возрастающим, почти детективным интересом. Айно не моргая наблюдала, её серые глаза метались от лица Фёдора, застывшего в ледяном безразличии, к лицу Дазая, с его кривой, вызывающей усмешкой. Она видела не спор, а дуэль. Томас хмурился, явно не одобряя такой эмоциональности в научном споре. Итан поднял бровь, оценивая ситуацию как потенциально конфликтную и потому неэффективную. — Ой, а я тут смотрю на вас двоих и думаю! Вы когда спорите — прямо как два кота на заборе! Шипите друг на друга! Вы точно раньше не виделись? Может, в одной школе учились? Или на олимпиаде какой дрались? — с явной иронией спросила Ливия. Весь коридор как будто замер в ожидании ответа. Даже Раджеш перестал жевать поп-корн, который открыл минуту назад. Все уставились на Фёдора и Дазая. Достоевский почувствовал, как всё внутри у него сжалось. Он посмотрел куда-то в сторону, мимо всех, и сказал одно слово, коротко и жестко: — Нет. Тишина. Ливия замерла с приоткрытым ртом. Айно прищурилась. И тогда Дазай фыркнул. Не зло, а как будто ему стало смешно. — Ага, нет, конечно, — сказал он, разглядывая собственные наручные часы. — Просто… у него такое лицо, знаете. Знакомое. Как у всех этих умников, которые думают, что всё в мире можно посчитать и разложить по полочкам. Такие, как из учебника вышли. Наверное, поэтому и кажется, что видел раньше. — Он посмотрел прямо на Фёдора, и в его взгляде было что-то хитрющее. — Но лично — нет. Не виделись. Извините, если что. — Ну, типа, вы просто родственные души! По мозгу! Это ж романтично даже! — Ливия попыталась спасти ситуацию, засмеявшись. — У меня дома так с соседом было! Вечно спорили, чья футбольная команда круче, а вроде и не друзья! — Раджеш добавил, чтобы поддержать разговор. Круг распался. Томас, Итан и Раджеш, немного ошарашенные, заговорили о практических деталях предстоящего группового проекта, стараясь вернуться в русло нормальности. Но что-то неуловимое изменилось в атмосфере. Теперь между Группой A и Группой B, между Фёдором и всем, что было связано с Дазаем, пролегла невидимая, но прочная стена отчуждения. И в её фундаменте лежали два коротких, обманчиво простых слова: «Нет» и «Кажется». Публичный договор о взаимной амнезии. Столь глупо, что даже смешно. Фёдор медленно, не торопясь, повернулся и пошёл к выходу из здания, чувствуя странную смесь ледяного спокойствия и лёгкой, подташнивающей пустоты в желудке от собственной, столь легко произнесённой лжи. Он добился своего. Границы были очерчены. Железный занавес опущен. Публично. Теперь Осаму Дазай был для всего их курса, для Томаса, для Итана, для всех — просто эксцентричным, блестящим, несколько неприятным парнем из Группы B. Не более того. Не призраком из прошлого. Не угрозой для нового порядка. Вечером того же дня, в своей тихой комнате Фёдор размышлял. Снова. Он добился контроля над ситуацией, над повествованием, над восприятием других. Но почему-то эта тактическая победа не приносила ни облегчения, ни удовлетворения. Она оставляла после себя лишь горький, химический привкус на языке и странное ощущение пустоты в груди, как будто он стёр с лица земли не просто факт знакомства, а целый пласт собственной жизни, выкорчевал его и оставил после себя лишь выжженную, бесплодную почву. Игра не просто усложнилась. Она раскололась на два уровня: публичный и приватный. На поверхности — два незнакомца из разных групп. В глубине — всё та же вечная, изматывающая партия. И Фёдор с холодным ужасом осознал, что эта новая, публичная ложь могла быть куда опаснее, чем любая их прежняя, честная, приватная вражда. Потому что теперь, чтобы сохранить лицо, им придётся играть её до конца.

А конца, как и решения NP-полной задачи в общем виде, могло и не существовать вообще.