900° по Цельсию

Их с этой девушкой дружба, подобно медленно развивающемуся алгоритму, вышла на новый уровень после разговора насчёт обсерватории. Поводом стала рассылка от университетского астрономического общества: в ближайшую ясную пятницу они открывали доступ к старому, но исправному рефрактору. — Пойдём, — сказала Эми, одногруппницца, показывая Фёдору письмо на экране своего старого планшета, украшенного наклейками с созвездиями и цитатами из собственных стихов. — Математика звёздного неба — это чистый платонический идеал. А ещё там тихо. И далеко от… всего. «Всё» не требовало расшифровки. Это означало и гулкую напряжённость после лекций, и оценивающие взгляды Итана, и случайные, как удары током, встречи с Дазаем в библиотеке. — Пойдём, — согласился Фёдор. Контроль над расписанием диктовал провести вечер за повторением теорем, но перспектива чистого, упорядоченного неба оказалась сильнее. Хотел бы я сходить туда с тобой, как в старые добрые. Дорога в обсерваторию вела через тихие, почти деревенские улочки. Воздух был холодным, прозрачным, пахнущим прелой листвой. Они шли молча, наслаждаясь тишиной. Свет фонаря на мгновение ярко высветил серебристое кольцо в левом углу губы Фёдора и тонкий ободок в его мочке уха — следы далёкого, почти забытого самовыражения семнадцати лет, которые он не считал нужным скрывать, но и не афишировал. Первой заговорила Эми. — Меня сегодня Ливия из группы B приглашала на собрание. Студенческий союз поддержки ЛГБТ. Она очень активна там, кажется. — Она произнесла это ровно, но в её голосе чувствовалось лёгкое напряжение. — Звучит как её стихия, — пожал плечами Фёдор. — А что, тебе интересно? — Да. И нет. — Эми вздохнула. — С точки зрения канона, который я стараюсь понимать… это сложно. Это кажется отклонением от заданного образца. Как диссонанс. Фёдор кивнул, давая ей продолжить. Он знал, что её вера — не набор догм, а живой, мучительный поиск. — Но если Бог создал разум, способный постигать неевклидовы геометрии и квантовую запутанность, — она говорила тихо, словно размышляя вслух, — значит, Он создал и пространство для огромной внутренней сложности. Может, я просто не понимаю масштаба замысла. Может, я пытаюсь втиснуть Бога в свои узкие представления о норме. Я хочу разобраться глубже. Не как фанатик и не как бунтарь-подросток. Просто… как человек, который видит перед собой факт существования других людей и не хочет отмахиваться от него цитатой из Писания. Это кажется важнее. — Ты ищешь не ответ, а непротиворечивую систему, — констатировал Фёдор. — Чтобы твоя вера и твоё сострадание не конфликтовали. — Именно, — она посмотрела на него с благодарностью за понимание. — А для тебя-то это что? Просто ещё одна переменная? — Факт, — просто сказал Фёдор, пожимая плечами. — Как леворукость или абсолютный слух. Данность. Вариативность — основа сложности. Отрицать её так же абсурдно, как отрицать, что π — иррациональное число. Всё сводится к базовым операциям. Кто-то любит кого-то. Пока эти операции не нарушают чужой автономии, они лежат вне области моей этической оценки. Это просто другие входные данные. Задача системы — обеспечить корректную обработку любых валидных данных. Он говорил с холодной, технической отстранённостью, но в ней была лишь констатация. — «Валидные данные», — тихо повторила Эми. — В моём мире так говорить нельзя. Там есть «грех» и «благодать». Но в твоём… это звучит удивительно спокойно. Без боли. — Борьба и боль возникают из-за столкновения с системами, настроенными на устаревший протокол, — заметил он. — Проблема не в данных. Проблема в негибкости системы. Они уже подходили к обсерватории. Эми вдруг на секунду остановила взгляд на его лице, освещённом луной. — Кстати, у тебя… это идёт. Пирсинг. Особенно тот, на губе. — Она произнесла это быстро, с лёгким, почти виноватым смущением, и сразу отвела глаза. — Прости, это, наверное, странно. В моей традиции тело — храм, и наносить на него… ну, знаешь. Но на тебе это выглядит не как повреждение. Скорее как… акцент. Как знак препинания в предложении. Подчёркивает твою… чёткость. Фёдор почувствовал лёгкий, тот самый неожиданный диссонанс. Это был комплимент, но исходивший из системы координат, которая теоретически должна была это осуждать. В её словах абсолютно не было флирта — было искреннее, почти эстетическое наблюдение, пересилившее внутренний запрет. — Спасибо, — сухо ответил он, касаясь штанги кончиком языка — старый, полузабытый нервный жест. — Это просто… памятка. О том, что не всё можно выразить словами. Иногда нужен физический маркер. Внутри обсерватории, когда ледяная, совершенная геометрия колец Сатурна возникла в окуляре, Фёдор думал об этом странном моменте. Эми — христианка, сомневающаяся в догмах, но следующий канону в малом; он — атеист, носивший на лице знаки, которые её вера должна бы порицать. И между ними возникла эта тихая точка понимания, где её эстетическое чувство перевесило доктрину, а его принцип «валидных данных» позволил принять её сложность, её внутренний конфликт. На обратном пути под звёздным небом она сказала: — Ты знаешь, твоя «стерильная» позиция… она в каком-то смысле даёт мне воздух. Ты не требуешь от меня ни слепой веры, ни бунта. Ты просто констатируешь факт сложности мира. И это… освобождает. Позволяет думать, не оглядываясь на ярлыки. — Ярлыки — это плохой способ категоризации, — сказал Фёдор, глядя вверх. — Они отсекают информацию. Вселенная, судя по всему, обожает сложность и разнообразие. Было бы глупо, пытаясь её понять, настаивать на примитивных бинарных шаблонах. Он говорил о космосе, но они оба понимали, что речь идёт и о чём-то другом. Их дружба сама была таким «нестандартным решением» — точка пересечения двух, казалось бы, несовместимых систем. И в этой точке не было ни победителей, ни побеждённых. Был только тихий, взаимный интерес к странному и сложному коду друг друга.

***

Ирония системы, в которую они попали, заключалась в её абсолютной прозрачности. Расписание было общим. Места в библиотеке можно было отследить через онлайн-бронирование. Маршруты между лекциями и колледжем — предсказуемы. Фёдор превратил эту прозрачность в броню, выстроив свой график с военной точностью, чтобы минимизировать случайные пересечения. И Осаму, к своему первоначальному раздражению, а затем — странному, хищному интересу, вынужден был эту броню признать. Он наблюдал. Это было его старым, почти рефлекторным навыком. Он наблюдал, как Фёдор входил в аудиторию ровно за пять минут до начала, как его взгляд никогда не блуждал в поисках знакомых лиц, а сразу фокусировался на доске. Как он делал записи одинаковым, безличным почерком. Как он общался с той самой странной девочкой из своей группы, Эми — не расслабляясь, но и не напрягаясь, будто она была частью ландшафта, не требующего повышенного контроля. Это безупречное функционирование раздражало. Оно было вызовом. Оно кричало: «Я вычеркнул тебя. Ты — ноль в моём уравнении». И Осаму, который жил и дышал подрывом систем, не мог этого стерпеть. Но прямую атаку публичный договор о незнании исключал. Нужно было искать слабое звено. И он, к собственному удивлению, обнаружил, что слабым звеном… был он сам. Он курил. Много. Это была старая, плохая привычка, которая укоренилась ещё в те времена, когда дым казался достойным дополнением к подростковому отчаянию, вроде не так и давно, около полутора года назад. В Кембридже, в пропитанном традициями воздухе, это выглядело особенно похабно и вызывающе — стоять в мантии под стрельчатым окном с сигаретой. Но теперь это раздражало даже его. Не морально, а физически. Кашель по утрам, привкус пепла, мешавший чувствовать тонкий вкус действительно хорошего (украденного из деканата) чая. Это было банально. Неэлегантно. Признак утраты контроля над собственным телом, пусть и в мелочи. Он пытался заменить. Сначала леденцами — слишком приторно. (Как Рампо вообще позволяет этой "фигне" касаться собственного языка?!) Затем странными жевательными резинками с никотином — отвратительный химический вкус. Пробовал крутить в пальцах карандаш или разбирать и собирать ручку — не то. Ритуал был не в занятости рук, а в глубокой, наркотической потребности в ингаляции чего-то едкого, заполняющего лёгкие и на секунду отшибающего мысли. Именно в разгар этой борьбы с самим собой ему приснился сон. Они были на крыше родной школы в Йокогаме. Была белая ночь, луна прекрасна, как и всегда. Десятый класс. Фёдор — нет, Федя — стоял, прислонившись к нагретой за день трубе, в расстёгнутом пиджаке, галстук небрежно растянут. Он, Дазай, курил, затягиваясь с той самой подросковой яростной сдержанностью, будто даже в этом акте саморазрушения искал алгоритм. — Это тупо, — сказал Федя во сне, его голос был резче, без нынешней ледяной, "британской", полировки. — Ты травишь себя, потому что не можешь придумать ничего интереснее. Банальнейший способ заявить о своём несогласии с миром. — А твой способ лучше? — усмехнулся ещё шестнадцатилетний Осаму. — Засунуть всё несогласие внутрь и делать вид, что его нет? Превратиться в идеально отлаженный автомат по получению пятёрок? Это ещё скучнее. — Я не автомат. — А кто? Поэт? Гений? — язвительный смешок. Федя наконец повернул к нему лицо. В тусклом свете ночи его глаза казались чёрными (но Дазай даже сейчас точно сможет определить этот оттенок фиолетового), а пирсинг в губе — слегка чужеродным, но чертовски привлекательным, украшением на этом строгом лице. — По крайней мере, я не заменяю отсутствие мыслей химическим допингом. Если уж так нужен ритуал… — он сделал шаг вперёд, выхватил у Осаму из рук пачку сигарет и зажигалку и швырнул всё это через край крыши. Движение было резким, нерасчётливым, каким настоящий Фёдор уже никогда не позволил бы себе. Осаму во сне не возмутился. Он только поднял бровь, изучающе глядя на него. — И что ты предлагаешь взамен, гений контроля? Жевачку? Молитву? Федя подошёл ещё ближе. Разница в росте была почти незаметна. Он смотрел прямо в глаза Осаму, и в его взгляде не было ни ненависти, ни страха. Была какая-то отчаянная, безумная решимость экспериментатора, ломающего протокол. — А что, если… — голос Феди стал тише, но чётче, — если ты заменишь сигареты на мои губы? Прекратишь курить тогда? Во сне время остановилось. Шум города внизу замер. Звук собственного сердца Осаму не слышал. Он видел только это лицо — дерзкое, напряжённое, с едва заметной дрожью в уголках губ, которые только что произнесли невозможное. Это был вызов, абсурдный и совершенный. Не просьба, не признание, а чистая, безупречная провокация. Осаму во сне почувствовал, как кривая усмешка тронула его собственные губы. Он уже открывал рот, чтобы парировать, съязвить, свести всё к шутке, чтобы вернуть контроль над ситуацией, который так внезапно ускользнул… И проснулся. Он лежал в своей комнате №7, в полной темноте, и слышал только собственное прерывистое дыхание и бешеный стук сердца. Губы горели. Не метафорически, а почти физически, будто на них осталось ощущение близости, жара, несостоявшегося касания. Во рту пересохло. Диссонанс был ошеломляющим, тошнотворным. Он сел на кровати, схватившись за голову. Это был сон. Галлюцинация уставшего мозга, пытающегося найти «полезную замену» сигаретам абсурдным образом. Но почему это? Почему эта конкретная, детализированная сцена? Почему эти слова? Почему он? «…заменишь сигареты на мои губы?» Фраза крутилась в голове, навязчивая, как обрывок дурацкой песни, но каждый раз вызывая новый прилив чего-то острого, болезненного, смутного. Стыда? Ярости? Тоски? Он встал, подошёл к окну. За окном был тот же самый вид на арку, тускло освещённую фонарём. Тот же мир, где Фёдор Достоевский был его публичным незнакомцем, холодным и неприступным. Но во сне… во сне они снова были теми призраками, которые могли позволить себе сказать что-то абсолютно безответственное. Сны были вне зоны действия их договора. Осаму закурил. Первую за два дня. Дым, недавно ещё казавшийся горьким и отвратительным, теперь был единственным якорем в этой реальности. Он вдыхал его глубоко, пытаясь выжечь этим едким облаком призрачное ощущение на своих губах, вытеснить навязчивый образ другого лица, так близко склонившегося к нему в несуществующей белой ночи. Но это не помогало. Напротив. Каждая затяжка теперь казалась жалкой, убогой заменой тому неслучившемуся, абсурдному «ритуалу», который предложил призрак из прошлого. И в этом заключалась самая изощрённая пытка: его мозг, в поисках «полезного», подсунул ему идеальную, невозможную, разрушительную альтернативу. Не жевачку. Не карандаш. А живого, дышащего, ненавидящего и понимающего его как никто другого человека. Он тушил сигарету, не докурив, с отвращением. Ирония была законченной, совершенной. Он пытался избавиться от одной зависимости, а сон навязал ему другую, куда более опасную. Не химическую. Эмоциональную. И абсолютно безнадёжную, потому что тот, кто мог бы быть её «заменой», существовал теперь лишь как публичная ложь и приватный кошмар. Осаму прислонился лбом к холодному стеклу. Утром будет лекция. Они увидят друг друга. И он будет знать, глядя на те безупречно сомкнутые, холодные губы Фёдора, что где-то в параллельной реальности сна они предложили ему сделку. Самую невыгодную и самую желанную сделку в мире. И он, Осаму Дазай, великий саботажник и насмешник, не знал, что с этим знанием делать.

***

Третья неделя сентября в Кембридже утопала в золоте и багрянце. Фёдор установил свой личный ритм: лекции, библиотека, индивидуальные занятия, редкие, дозированные разговоры с Эми или Томасом Именно в такой вечер, когда за окном его комнаты №13 в «Тупике Архимеда» уже сгущались сумерки на экране телефона возникла знакомая хаотичная сетка лиц: Сигма, с неизменной усталой усмешкой, Коля, с горящими азартом глазами, Брэм, откинувшийся на спинку кресла с чашкой чего-то дымящегося, и Рампо, сидящий на татами в своём общежитии с ноутбуком на коленях. В Йокогаме и Токио был разгар субботнего утра, около восьми часов. Разговор был привычно-хаотичным: обрывки новостей, жалобы на учёбу, абсурдные теории, плані и воспоминания. Фёдор, откинувшись в кресле, чувствовал странное умиротворение. Это был мост в прошлую жизнь, но мост устойчивый, не рушащий его новое настоящее. Именно Николай, самый непредсказуемый из них, подкинул бомбу. — Кстати, Федя, — сказал он, его голос прозвучал с легкой, подстрекательской ноткой, — а как там наш общий...гм... накомый? Тот, что с манией саморазрушения и золотыми глазами? Всё ещё дышит? — В смысле? — Фёдор нахмурился, хотя внутри всё сжалось. — Дазай, — четко произнес Сигма. — Мы тут посовещались. Он не выходит на связь. Вообще. С момента отъезда — ни гу-гу. Ни в общих чатах, ни в личке. Это нехарактерно даже для него. Даже для его великой драмы «я-изгой-и-всем-пофиг». — Он либо заперся в каком-нибудь новом, гениально-идиотском проекте, либо сдох, покажи его. — Брэм мрачно кивнул, попивая свой напиток. — Я с ним не общаюсь, — холодно отрезал Фёдор, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок. — Мы в разных группах. — О, «публичный договор о незнании»! — ехидно воскликнул Николай. — Помним! Но мы-то не публика. Мы — тыловое обеспечение. И мы говорим: покажи. Ты же в одном с ним колледже живешь, черт возьми. Просто постучись в дверь. Скажи, что от нас передачка. От «Йокогамского круга недоучек». Он поймёт. — Федь, просто чтобы посмотреть, как это будет, тяжело что-ли. — Рампо, который всё это время молча наблюдал, добродушно фыркнул. Фёдор закрыл глаза. Он ненавидел эту игру. Ненавидел, что они втягивали его обратно в эту роль. Роль, от которой он сбежал через полмира. — Он взрослый человек, — сквозь зубы произнес он. — И ему наплевать на всех нас. — Возможно, — согласился Сигма. — Но нам — нет. И тебе, если честно, тоже. Иди, Федь. Ради старой дружбы. Или вражды. Какая разница? Перезвони как придёшь к нему. Давление было неоспоримым. Это был не приказ, а просьба, облеченная в одежды мрачной заботы и откровенного любопытства. И он, к своему собственному изумлению и раздражению, сдался. — Хорошо. Только чтобы вы отстали. Звонок закончился. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Было около одиннадцати вечера. Он сидел несколько минут, борясь с собой. Идти — значило нарушить собственные правила, границы, признать, что связь всё ещё существует. Не идти… — Да они мены, блять, убьют тогда. — закатил глаза Фёдор, поднимаясь. Накинул темный свитер поверх рубашки и вышел в коридор. Томас из комнаты №14, судя по свету под дверью и ровному гулу немецкой речи, ничего не услышит. Коридор в западном крыле был пуст и погружен в полумрак. Комната №7. Он остановился перед дверью. Ни звука из-за неё не доносилось. Он поднял руку, чтобы постучать, но замер. Это было глупо, унизительно, не входило ни в один из его планов. И всё же он постучал. Три чётких, сухих удара. Тишина. Затем — шорох, невнятное бормотание, звук падающего на пол предмета. И наконец, шаги. Дверь открылась не сразу, а как будто с некоторым усилием. Осаму стоял на пороге. Он был чуть бледнее обычного, в смятой чёрной футболке и тёмных спортивных штанах. Его волосы были собраны в небольшой хвостик, а в золотисто-карих глазах, обычно столь насмешливых, читалась усталость и что-то ещё — смущение? Раздражение? На щеке краснела странная, неглубокая царапина. Он не ожидал гостей, тем более таких. — Федь, — произнес он будто на миг забыв где и в каких они обстоятельствах, — Какая редкая честь. Деканат прислал проверять, не повесился ли я на галстуке от скуки? Или ты сам, наконец, решил нарушить наш пакт о ненападении? — буквально через секунду он будто опомнился и его взгляд похолодел. Фёдор, чувствуя, как каждая клетка его тела протестует против этой ситуации, стоял прямо, сжав руки в кулаки в карманах свитера. — Меня попросили, но не деканат, — отчеканил он, избегая взгляда. — Ребята. Они беспокоятся. Говорят, ты не выходишь на связь. Дазай замер на секунду. Затем его губы медленно растянулись в кривой улыбке. — Ах, вот как. Прислали самого принципиального. Ну что ж... — он сделал шаг назад, распахнув дверь шире. В комнате царил творческий, но упорядоченный хаос: книги, бумаги, пустые чашки. На столе стоял открытый ноутбук, а рядом — несколько пустых банок от энергетика и... коробка с аптекарскими весами и разными порошками в пробирках. — Входи, инспектор. Я жив. Увы. Просто был... занят. Очень важным экспериментом по замещению. Он махнул рукой в сторону стола. Фёдор, переступив порог, почувствовал, как его охватывает знакомая, удушающая атмосфера Дазаева мира — смесь интеллекта, отчаяния и театрального жеста. И где-то на заднем плане, слабо, но явственно, забилось что-то похожее на облегчение. Фёдор застыл, его взгляд скользнул по аптекарским весам и пробиркам, и в глазах вспыхнуло холодное, знакомое Дазаю раздражение, смешанное с брезгливостью. — «Эксперимент по замещению»? — его голос стал лезвием. — Похоже, ты просто нашел более идиотский способ угробить печень, чем сигареты. — О, забота! — Дазай притворно прослезился, прижимая руку к груди. — Тронут до глубины души. Нет, это всего лишь попытка синтезировать идеальный, нетоксичный стимулятор. Кофеин — для плебеев. Мне же нужно что-то… с поэзией. Но, увы, пока получается лишь горький порошок сомнительной эффективности. — Он лениво махнул рукой, отодвигая коробку. — А раз уж ты здесь, исполнитель чужой воли… почему бы не доложить нашим общим друзьям лично? Чтобы они спали спокойно, невинные души. Федя потянулся к телефону и несколькими быстрыми движениями возобновил прерванный видеозвонок. Раздался сигнал вызова. Он поставил телефон на стол, опирая на стопку учебников. На экране вновь появились лица. Николай, увидев их вдвоем, фыркнул: — Ух ты! Два в одном кадре! Редкое зрелище. Федя, ты прямо в логове зверя? Не боишься? — Он просто проводит инспекцию, Коля, — с мрачной усмешкой вступил Дазай, удобно устраиваясь в кресле и демонстративно закидывая ноги на стол, в непосредственной близости от подозрительных пробирок. — Убедился — жив, здоров, не повесился. Можете расходиться. Сигма присмотрелся к их лицам: к напряженной, как струна, фигуре Фёдора и к нарочито расслабленной позе Дазая. — Выглядите вы оба так, будто только что пережили небольшую локальную битву, — сухо заметил он. — Всё в порядке? — Всё прекрасно, — одновременно, но с разной интонацией, ответили оба. Фёдор — отрезающе, Дазай — сладким, ядовитым тоном. — Вы в одной комнате! — воскликнул Рампо, его глаза загорелись детективным азартом. — Значит, контакт установлен! Публичный договор… он всё ещё в силе? Или это его первое нарушение? — Договор не нарушен, — холодно пояснил Фёдор, не глядя на Дазая. — Это исключение. По вашей просьбе. — …Которое я, как радушный хозяин, не мог не использовать, чтобы пообщаться со старыми… товарищами, — добавил Дазай, подчёркивая паузу. — Дазай, что это за лаборатория алхимика у тебя на столе? Ты не взялся за что-то опасное, надеюсь? — Брэм, хмурясь, смотрел на фон за их спинами. — Всё в мире опасно, Брэм. Даже чистая вода в большом количестве. Я же всего лишь ищу альтернативу. Которая не будет вызывать у определенных лиц… — его взгляд скользнул по профилю Фёдора, — …ярого неодобрения. Наступило молчание. В воздухе висело всё, что не было сказано: их общее прошлое, школьные споры, куча случаев, о которых знали только они вдвоём, и нынешнее, призрачное напряжение в этой кембриджской комнате. — Ладно, — вздохнул Сигма, ломая паузу. — Главное, что ты в сознании и, кажется, не собираешься взрывать общежитие. Дост-кун, спасибо, что пошёл проверить. — Обязанность, — коротко бросил Фёдор, уже мысленно находясь за дверью. — О, да, конечно, — протянул Дазай. — Исполнение долга. Его сильная сторона. Ну что ж, друзья мои, представление окончено. Инспектор удаляется. А мне… мне нужно вернуться к своим скромным опытам. Возможно, я всё-таки найду ту самую, идеальную замену. Его последние слова прозвучали с какой-то странной, двойной интонацией. Фёдор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он кивнул в сторону экрана — сухое, общее прощание — и повернулся к двери, пряча телефон в карман. — Спасибо за визит, — донёсся вслед голос Дазая, тихий и насмешливый. — Всегда рад… сотрудничеству. Фёдор вышел, не оборачиваясь, и тихо закрыл дверь. Он стоял в тёмном коридоре, слушая, как бьётся его собственное сердце. Звонок закончился. Отчёт был выполнен. Граница формально восстановлена. Но всё было иначе. Он снова ступил на его территорию. Увидел его в неурочный час, в состоянии незащищённости и странных экспериментов. И, что хуже всего, они снова оказались в одном кадре для своих общих друзей. И тогда он снова нажал на ручку — и дверь, которую Дазай не запер, поддалась. Осаму стоял спиной к двери у стола, склонившись над весами с тонким серебряным шпателем в руке. При звуке открывающейся двери он вздрогнул, но не обернулся. — Забыл… свой святой дух, инспектор? — голос его был глухим, без обычной театральности. — Закрой это, — сказал Фёдор с порога. Голос прозвучал не как приказ, а как констатация. Холодной, безоговорочной истины. Дазай наконец медленно повернулся. В его золотистых глазах не было насмешки. Была усталость, доходящая до пустоты, и что-то ещё — вызов, адресованный не Фёдору, а всему миру. — Закрыть? Но я так близок к прорыву. Никотин — это скучно. Кофеин — банально. А вот химическая радость, синтезированная собственными руками… Это почти поэзия. Почти как… Он не договорил. Его взгляд на миг затуманился. — …Как предложение с крыши? — закончил за него Фёдор. Он не планировал этого говорить. Слова вырвались сами, подчиняясь какому-то опасному, иррациональному алгоритму, который вдруг запустился в его сознании. Он говорил о сне. О том сне, которого Осаму не мог знать, ведь сны на двоих не делят. Так ведь? Дазай замер. Шпатель в его пальцах дрогнул. В комнате повисла густая, звенящая тишина. Казалось, слышно, как остывает чай в забытой кружке. — Что ты сказал? — голос Осаму стал тихим, почти беззвучным. Фёдор не повторил. Он сделал шаг вперёд, затем ещё один. Он подошёл к столу, взял коробку с пробирками и весами. Не смотря на Дазая, он перешёл к маленькой раковине в углу комнаты и с чётким, контролируемым движением опрокинул туда содержимое. Белый порошок зашипел, смешиваясь с водой, и исчез в сливе. — Ты… — начал Дазай, но в его голосе не было настоящей ярости. Было что-то вроде шока. Фёдор повернулся к нему, вытирая руки о полотенце. — Я не буду объяснять тебе, почему это идиотизм. Ты и сам всё знаешь. Ты просто хочешь, чтобы кто-то остановил. — Он сделал паузу, глядя прямо в эти знакомые, невыносимые глаза. — Сейчас остановил я. Потому что они попросили. И потому что… Он запнулся, снова борясь с необходимостью формулировать то, что не имело чёткой логической формы. — …Потому что если уж искать замену, то не так. Он больше ничего не сказал. Не стал спрашивать о царапине, о смысле всего этого ночного безумия. Он просто повернулся и снова пошёл к двери. На этот раз его шаги были твёрже. — Ликорис. — старый никнейм Фёдора, по которому Дазай рассекретил его больше двух лет назад. Он остановился, не оборачиваясь, рука на дверной ручке. Сзади не последовало ни колкости, ни яда. Только тихий, сдавленный выдох и одно слово, больше похожее на признание поражения: — Спасибо. Фёдор кивнул, больше себе, чем ему, и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. На этот раз, идя по тёмному коридору, он не чувствовал пустоты или раздражения. Он чувствовал холодную, чистую ясность. Граница была не просто нарушена — она была пересмотрена. Он вмешался. Он взял на себя контроль над ситуацией, вышедшей из-под контроля другого. А в комнате №7 Осаму Дазай долго смотрел на пустую раковину, а потом медленно опустился в кресло. Он не трогал банки с энергетиками. Он просто сидел, глядя в темноту за окном, и на его губах, вопреки всему, играла не кривая, а какая-то странная, неуверенная, почти человеческая улыбка. Кто-то всё ещё помнил правила их старой игры. И кто-то, вопреки всему, только что сделал не логичный, а правильный ход. Самый непредсказуемый из всех возможных.