мои рассветы на твоих плечах (18+)

      

31

      Тяжёлые капли тающего снега бьют по подоконнику упавшими трагедиями невыспавшихся снов. Ритмичный звук, пробивающий железку, так и норовит создать свою уникальную композицию. Хорошую или не очень, трудно определить. Капли летят ниже, разбиваются дальше — и так до тех пор, пока остатки и оставшихся останков не вонзятся остриём в землю.       Минхо лежит с закрытыми глазами в тёмной палате, не желая открывать своих свинцовых век. Глаза болят от раздражения, от постоянной влажности, но он, слепо игнорируя происходящее с ним, не шевелится, чувствуя лишь тягостную боль. Усталые слёзы, наполненные отчаянием, текут по холодным щекам, раствояряясь в белой хлопковой наволочке.       В груди бесконечная печаль и острые порывы неконтролируемой боли. Слух не выдерживает громких звуков, которые издают аппараты, тело не выдерживает холода шприцов. Минхо дышит через раз, стараясь заглушить этот паршивый до невозможности громкий мир, но толку нет. Эхо, живущее в палате дольше, чем стоит больница, летает из угла в угол, будоража пыль. Вихрем поднимает пылинки, играет с ними, и только вечно печальный Минхо не замечает ничего дальше своей койки.       Он ощущает фантомную боль своей несуществующей руки так сильно, что выть хочется. На стену лезть или спрыгнуть с крыши. Он не может терпеть. Лёгкие разрывают чувства, глаза щиплет от слёз, а предательски дрожащий голос срывается, стоит сделать один маленький вдох. Минхо хочет сорваться и бежать прочь, лишь бы не слышать, лишь бы не видеть и ничего не чувствовать. Но нога крепко забинтована гипсом, голова перевязана бинтами, а ампутированная рука не двигается. Переодически он посматривает на свою ампутированную руку, которая теперь так ужасно называется культяпкой. Страшное слово. Мёртвое. Минхо не хочет его слышать, но врачи, приходящие на осмотр, часто зовут её именно так.       Лунный свет, пробирающийся в окно на пятом этаже, ласково обнимает своими лучами опухшее от слёз лицо, стараясь успокоить, только не выходит. Не получается у Луны забрать хотя бы каплю боли. Хотя бы каплю… Минхо целый день под капельницей антибиотиков и обезболивающего, к нему заходят чуть ли не каждый час, смотрят на показатели, вновь вносят данные в медицинскую карту и уходят. Он ощущает себя подопытным кроликом, которому уготовлена один конец – смерть.       Но хуже только то, что из-за травмы головы Минхо останется в реанимации на неделю, даже несмотря на то что он в сознании и в целом понимает, что творится вокруг него. Вполне мог уже быть дома, раз жизни теперь ничего не угрожает, только вот Санук договорился обо всём: как оказалось, у недо-отца денег хватает, чтобы впервые потратить их на приёмного и давно забытого ребёнка. Минхо не понимает только одного: зачем? Для чего ему сидеть в больнице, продолжая испытывать эти отвратительные чувства...       Медсестры помогают сводить в туалет, меняют утку, словно для них это ничего не значит, убирают волосы с лица, бреют и кормят с такой нежностью, что Минхо стыдно ещё больше. Не за горами двадцать пять, а его молоденькие практикантки обхаживают. А сам он ничего сделать не может. Минхо даже головой повернуть не может. Единственная часть тела, которая шевелится — это левая рука. Ей он потрогал гематому на голове, дотянутся подушечкой среднего пальца до гипса и коснулся культяпки, ощущая разрывающую на молекулы боль. Словно тысячи тонких гвоздей одновременно вонзились ему в глаза.       Хочется бежать. К окну. Пятого этажа будет вполне достаточно, чтобы разбиться. Он ещё не знает, что там внизу, но крайне повезёт, если будет какой-нибудь булыжник или щебёнка. Вполне достаточно и простого асфальта. Главное прыгнуть повыше и вниз головой, чтобы результат был окончательный. Иначе терпеть всё, что случилось, не получится. Здесь нет другого выхода, все двери заперты и отперто одно свободное окно. Минхо не хочет жить. Нет. Не с такими травмами, не с такими чувствами. Его все жалеют. Все, начиная от матери, заканчивая Джисоном. Минхо всю жизнь кто-нибудь, да жалеет. А здесь такое. Лучше сорваться, лучше умереть, чем чувствовать такое унижение.       Комната давит, её стены сжимаются, словно руки на горле. С каждым несчастным мгновением прошедшего времени воздуха становится меньше, паники становится больше. К чему все те трагедии и попытки восстановиться; к чему возвращать возможности если будущего нет?       Минхо продолжает ронять слёзы, чувствуя, как те неприятно затекли в ушную раковину. Перед глазами часы, показывающие четыре утра. Обход будет только через два. Успеет ли Минхо за это время доковылять до окна? Расстояние всего ничего метра полтора не больше, но получится ли? Глубоко вдыхая, прикидывая план совершения самоубийства, Минхо и не услышал, как к нему в комнату вошла медсестра.       Дверь тихонько скрипнула на мгновение, впуская в тёмную палату с запахом спирта и медикаментов тёплый коридорный свет. Девчонка без чепчика с распущенными волосами, словно только что проснулась, аккуратно вошла в палату, закрывая за собой портал в единственный запасной выход. Она, сверкая голубыми глазами, села на табуретку, которую отодвигала Соль, и прошептала тихое:       — Чего не спите? — её нежный голос напоминал свободу. Свободу, которую не ценил Минхо, пока жил. В её волосах спокойно мог путаться ветер, руки свободно прикасаться к ланитам любимого человека. Она могла ощущать ногами морскую воду и быть счастлива. Минхо, думая об этом так быстро, завидовал.       — Не хочу, — прошептал он.       — Может, вколоть вам магний с витаминками?       — Не надо, и так вы меня закололи уже.       Минхо ответил без грубостей, даже без цвета в словах. Выдохнул предложение и отвёл взгляд в безнадёжность. В сторону окна. Пусть она уйдёт, Минхо нужно побыть одному.       Медсестра замерла, словно обдумывала слова. Тело её было слегка напряжено, будто она сидела здесь ради собственной цели. Руки покоились на коленях, а взгляд то и дело блуждал по комнате и Минхо. Она выпрямилась в спине и прошептала:       — Вам надо отдохнуть.       Минхо не обратил на неё внимания, продолжая лежать с закрытыми глазами. А медсестра тем временем поднялась со своего места и, откинув волосы назад, принялась проверять катетер и работающую аппаратуру.       — Не хочу, — продолжая плакать, дрожащим голосом отвечал ей Минхо. Ему уже было плевать, перед кем плакать. Эта девушка убирала за ним утку и мыла то, что снизу, стыдно было даже от звука её голоса.       Медсестра не ответила. Проверив на аппарате давление, она медленно достала из кармана белой медицинской формы платок с голубыми цветами, так сильно напоминающие сирень. Минхо смотрел, как она нежно провела подушечками пальцев по цветам на ткани и, с лёгкостью распускающихся бутонов сложив платок в конвертик, улыбнулась. Будто она искренне желала помочь. Её тонкие пальцы с аккуратным маникюром без покрытия, коснулись его щеки. Минхо буквально ощутил, с какой мягкостью медсестра промачивала его слёзы, стирая влажные дорожки с холодных щёк.       — Утром придёт врач, — негромко произнесла она, — будет думать, можно ли вас переводить в стационарное отделение.       Она не знала, что Минхо давно в курсе своего долгого пребывания в реанимации.       — На каком этаже находится стационар? — он не стал говорить ей, задал единственный волнующий вопрос.       — Вас скорее всего переведут в хирургию, поэтому на седьмом, а что?       — Прикидывал, как буду спускаться, — нагло врал Минхо. «Чем выше, тем лучше», — думал он про себя, не стесняясь мыслей.       — О, — улыбнулась она, — не бойтесь, там есть лифт.       — Мидо, — не церемонясь, позвал её по имени Минхо, хотя обычно все зовут медсестёр просто медсёстрами. — Почему Вы пришли?       Мидо, поправляя ему повязку на голове, тяжело вздохнула, присаживаясь обратно. Минхо не видел её глаз, но чувствовал печальную тоску от её рук и прикосновений. Вся ситуация напоминала ему дешёвый спектакль, актёрам которого никто не заплатил. Лучины горят в безвыходности, а рваные костюмы и униженные судьбы так и норовят опустить зрителя в чудовищные события происходящих лет. Сердце волнуется. Сознание дрожит. Минхо, предчувствуя тяжёлый разговор, ненароком хочет сжаться от страха. Но верно ждёт, пока ему расскажут искренность.       Мидо некоторое время молчала, а после произнесла:       — Я не жалею Вас, если вдруг Вам так думается, — голос её дрожал. — Находясь рядом с Вами, я жалею себя.       Минхо не до конца понял, что она имела в виду, но перебивать не стал. Слушал, вникая в каждый звук.       — Я знаю, что, находясь здесь некоторое время, пациенты начинают ненавидеть то, что их жалеют. Поверьте, я знаю. Я, может, и выгляжу молодо, но в больнице этой уже пять лет и только в реанимации. Я столько повидала, так что не думайте, что я Вас жалею или ещё чего.       — А почему вы решили, что я так думаю?       — Это видно. Вы, может, и стараетесь не показывать, но поверьте мне, это так видно.       — Тогда почему Вы здесь?       Мидо подняла голову к потолку, потупив свой взгляд на встроенной лампочке. Говорить было тяжело. Слова застряли в глотке невыплаканными слезами.       — У меня брат был, — убийственные слова ударились в окно мгновенно умирающей птицей. — Его тоже звали Минхо, и он тоже попал в аварию. Только на мотоцикле. Фура выскочила навстречку, он просто не успел среагировать, как сошёлся с ней лоб в лоб. Удар был настолько мощный, что он пролетел больше километра. Ноги, руки, рёбра — всё было сломано. Раздроблено. Главное — не позвоночник, врачи прибывшие думали, что его можно спасти. Только… — Мидо замолчала. Она плакала, Минхо слышал, как её слёзы падали на кафельную плитку. — Только в последний момент, в ответственный, когда он ещё был в сознании, врачи попытались положить его на кушетку, а Минхо крикнул: «Мне голову оторвало!», — Мидо горько заплакала.       Закрыв лицо руками, погрузилась в свою трагедию. Скорбь. От Мидо повеяло болью словно от белых листков весенней черёмухи. Мурашки на коже Минхо поднялись на дыбы, он впитывал в себя её чувства, он понимал её чувства. Мидо скорбела по умершему брату, Минхо скорбил по скорой своей смерти. Минхо, протянув к ней левую руку, осторожно коснулся её холодной ладони. Как поддержать её, он не знал, но, чувствуя боль, словно давал понять, что он понимает её.       — Оказалось, что шейные позвонки разъединились… — пожала она плечами, — извините, сейчас я не знаю, как это описать. Они вырвались, голова была отсоединена от позвоночника. Снять шлем было нереально. Только ломать. И означало одно: Минхо навсегда останется инвалидом. Служба спасения сделала всё, что было в их силах, только спасти его не удалось. Я не знаю как, но когда они всё же сняли с него шлем, он поблагодарил всех, как мне тогда сказали, улыбнулся и умер.       Минхо, сняв со лба сухой платок, протянул его Мидо. Улыбка натянулась на её губы. Приняв, она стёрла следы слёз с персиковых щёк и, убрав платок на тумбочку, начала гладить Минхо по руке, продолжая шмыгая носом.       — Он словно ждал, когда его с него снимут, чтобы сказать всем «спасибо» и умереть. Вы напоминаете мне его, — закончила рассказ Мидо.       Голосовые связки Минхо замерли, будто замёрзли. Он не мог произнести и слово из того, что творилось в его голове. Паника и страх окутали. Он, молча смотря в потолок, собирался с силами, чтобы произнести то, что хотел. А Мидо в это время, отвернувшись от его постели, тихонько плакала, смотря на яркую Луну за окном.       — Примите, — наконец прохрипел Минхо, — мои соболезнования. Давно он умер?       — Два года как. Но, — Мидо горько усмехнулась, — я до сих пор по нему скучаю.       — Мне жаль…       — Ох, не стоит, поверьте мне. Вы главное, — Мидо вновь вытерла слёзы с его лица, — Вы главное не умирайте. У вас есть те, кто любят.       Минхо закрыл глаза, ощущая как сильно разговор бьёт ему по голове.       — Вы знаете? — спросил осторожно он, имея в виду Соль или Санука.       — Видела парня невысокого с выцветшими синими волосами, — Мидо улыбнулась, — он приходил, пока Вы в коме были. Плакал и спрашивал, как Ваше состояние, — искренне говорила она. — Хороший он. Я сначала подумала, что он Ваш брат, но… — Мидо вновь ласково взяла Минхо за руку, видя, как расширились его зрачки, — только дурак бы назвал любовь в глазах этого парня братской.       Минхо ей не ответил, лишь отвёл взгляд, словно смущаясь. Ему было стыдно. Он принимал себя и свои чувства до сих пор. Разговаривать вот так открыто о таком — болезненно. Хотелось крикнуть, что медсестра всё не так поняла, образумить её, только… Язык не поворачивался сказать, что Джисон ему никто.       Мидо поправила простынь, укрывая Минхо, и проверила стойку для капельницы, чтобы утренней медсестре быстро найти эту белую пугающую вещь. Тишина стояла неудобная для Минхо и вполне комфортная для Мидо.       — Я не знаю, — наконец протянул он, — что Вам сказать на этот счёт.       — Можешь ничего не говорить. Просто… живи ради него. Береги его. Так люди редко когда смотрят. Если ты сумел найти такого человека, храни его, — Мидо, не заметив даже для себя, перешла на неформальный стиль общения.       — Спасибо за поддержку. Мне неудобно, но… спасибо.       — Он так волновался за Вас, — искренне усмехнулась она, — похож был на потерянного щенка. Вопросы одинаковые задавал, держался за Вашу маму. Она сильная.       — Она не моя мать, — горько произнёс Минхо.       — Серьёзно? — удивилась Мидо, слегка склонив голову в сторону. — А Вы похожи на неё. Внешне.       — Я приёмный сын.       Мидо ненадолго замолчала, словно думала, что сказать.       — Может быть и так, но эта женщина судьбой предназначена быть Вашей матерью.       — Вы же даже не знаете ни меня, ни её… — без упрёка говорил Минхо. Просто как факт, чтобы объяснить.       — Верно. Но, знаете, может быть, в Вашей жизни и было что-то такое, что заставило Вас сказать о сокровенном так горько, назвать её не «мама», а «мать», но она Вас любит, дорожит Вами. Она первая примчалась к Вам. В этой смешной форме госслужащего, — Мидо легонько засмеялась, закрывая лицо ладошкой. — Но я не имею права что-либо доказывать Вам.       — Сколько много «но», — засмеялся Минхо, ощущая боль в голове.       — Ночью я не умею разговаривать, язык путается.       — У меня тоже.       — Что ж, мне пора идти. Буду приходить к Вам почаще, хорошо? Чтобы скучно не было.       — Тогда я буду ждать Вас, — улыбнулся потрескавшимися губами Минхо.       Мидо кивнула, улыбаясь в ответ и выпорхнула из палаты, вновь ненадолго впуская тёплый коридорный свет. И стоило только двери закрыться, как Минхо тут же потянуло в сон с неистовой силой. Он положил левую руку себе на грудь, уронил последнюю слезинку и закрыл глаза, надеясь, что утром он всё же не проснётся.       Только утром всё повторилось вновь: обход врачей, кормёжка медсестёр, туалет и бесконечные унижения. Множество уколов и перевязок, а ещё обезболивающего, потому что ампутированная рука болит. И не место, где рубили, а словно сами пальцы. Минхо головой понимает, что их нет, они не могут болеть, но мозг словно этого не понимает. Он много раз жаловался за этот день врачу, что терпеть это просто невозможно, объяснял на своих пяти, и врач понимающе кивал и объяснял это с физиологической точки зрения, оперировал фактами, объясняя, почему мозг не воспринимает потерю и почему нервные окончания, которых уже нет, думают, что рука болит. Минхо мало что понимал, кивал в ответ и делал вид, но фразы слов до него всё равно не доходили.       Весь день прошёл как в пыли. Нескончаемые осмотры, врачебные опросы, медсёстры и размышления над жизнью буквально не давали покоя. Как теперь жить дальше? Что делать? Минхо закрывал глаза, боясь мира и хотел одного: умереть.       Он пробыл в коме неделю, потерял её из жизни. Потерял время и здоровье. Как жить, зная, что теперь ничего не будет как прежде? Силы иссякают, словно гниющие корни плакучей ивы. Минхо смотрит в потолок: думает, плачет и снова думает. Если вдруг окажется, что слёзы можно выплакать, Минхо обязательно дойдёт до этого предела и навсегда останется без слёз.       Единственное, радует то, что перелома черепа у него не оказалось. Небольшая трещина, и кровоизлияния не было. Врачи что-то напутали, не то ему сказали. Головой двигать можно, только шея болит и в глазах темнеет. Минхо даже возмущаться не стал, что они напутали. А что толку? Ну был сломан череп, ну было бы чуть хуже, остального не отменить. Возможно, сейчас это даже к лучшему. Как минимум будет не так больно добираться до окна.       Минхо впервые за эти дни выдыхает с лёгкостью. После того как медсестра с забитыми рукавами с японской мифологией что-то вкольнула ему в капельницу и пожелала хорошего сна, Минхо стало намного легше дышать. К нему словно ненадолго вернулись силы и успокоился рассудок. Впервые захотелось курить. Чтобы вдохнуть этот горький вкус и ощутить его на губах, как сладкие поцелуи Джисона, вперемешку со старой вишней где-то далеко и в местах на одинокой кухне третьего этажа.       Видимо, Мидо передала смене, что этой ночью Минхо не спал. С одной стороны хорошо, ему явно следовало поспать, а с другой… Прямо сейчас Минхо был бы не прочь выкурить хотя бы половинку мягкой немного ментоловой сигареты Джисона.       Ох, Джисон… О нём Минхо совсем не думал. Не хотелось. Сил не было. Джисона не хотелось даже помнить. Минхо думает, что всем было бы легче, если бы у него была амнезия. Можно было бы притвориться дурачком, сказать: «Ой, я… я вас не совсем не помню», но играть в кошки-мышки и врать любимому человеку — глупо. Уж проще манекеном стать, чем объяснять истинную причину.       Кладя левую руку на глаза, Минхо начинает жалеть. Но не себя, а Джисона. Зачем ему инвалид? Как он будет жить с ним? А сможет ли? Мысли обрываются, путаются в тине стоячего озера, глаза слипаются, а дыхание успокаивается. В сон начинает клонить несчастно, он закрывает веки, чтобы моргнуть, но открыть вновь оказывается уже не в силах.       

32

      — Просыпаемся! — пронёсся мимо ушей чужой, но родной голос.       Минхо от недовольства выкинул весь воздух из лёгких, закрывая лицо простынёй. Неудобный яркий свет впивался в глазницы чернилами.       — Минхо! — позвали ещё раз. — Подъём!       — Да что надо-то? — прохрипел он, желая продлить эту небольшую сладость тёплого сна.       — Как ты себя чувствуешь? — Минхо наконец узнает голос. Это был Санук.       — Тебе что надо? — без грубости, но с неописуемой долей презрения произнёс он, не снимая с лица простынь.       — Поговорить пришёл, — оповестил Санук, садясь на уже излюбленный всеми табурет и замолчал.       Минхо не говорил, ждал, когда Санук начнёт разговор, но и тот вовсе не торопился. Молчал, и всё.       — Ты же говорить пришёл, — прервал нить уединения Минхо, — так чего молчишь?       — Почему мужчина?       Тяжёлые ноты голоса упали на шершавый пол, забиваясь в швы. Минхо, дыша ровно, сразу понял к чему, а вернее к кому именно вопрос. Но отвечать он не спешил. Открыв глаза, рассматривал ворс белой простыни, чуть потрепавшейся, но до сих пор хорошей. Свет всё равно невольно пробирался сквозь ткани хлопка, продолжая будить. Минхо не знал, что ожидать от этого разговора, но хуже уже не будет. Всё-таки теперь его точно бить не станут.       — А для тебя это какое-то открытие? — съязвил он, откидывая простынь. Зацепившись взглядом точно за Санука, за его омерзительные глаза, Минхо смотрит прямиком в них, не разрывая нить выявляемой истины.       — Нет, — легко ответил он. — Я думал, ты изменился.       — Ну как видишь, — горько усмехнулся Минхо, — твой урок прошёл зря.       — Это как посмотреть, — Санук сложил руки на груди, — почти восемь лет прошло с того раза, а ты только парня завёл себе.       — Если бы не ты, мы с Джисоном бы уже несколько лет встречались. Или нет, — Минхо пожал плечами, ощущая неистовую боль, только не показывая её. Не перед этим человеком. — Остался бы я с тем парнем, и всё.       — С тем недо-пидор-геем? — Санук засмеялся в голос. — Не смеши.       Слова задели, но Минхо не показывал. Смотрел зло на Санука и молчал.       — Как ты можешь спать с ним, Минхо? Он же мужчина!       — Спокойно, — вновь легко отвечал он, пожимая плечами через боль, — Джисон хорошо трахается, если тебе интересно.       — Мерзость, — Санук скривился, собирая паутинки морщин на лице. — А ведь я думал, что убедил тебя.       — Убедил? — повысил голос Минхо. — Это когда ты хорошенько избил меня, когда увидел, как я с парнем целуюсь? Ну, Санук, ну настоящий родитель!       — Не язви! Я тебе воспитать пытался.       — Мне сказать, что из тебя хуёвый воспитатель или ты сам это поймёшь?       — Язык всё так же без костей у тебя, хотя двадцать три года.       — Меня не переучить, сам знаешь. — оборвал Минхо. — Чего припёрся? Опять нотации читать?       — Проведать, знаешь? Соль волнуется за тебя.       — Уж лучше бы Соль пришла, чем ты.       — Она приедет вечером.       — Хоть одна хорошая новость за сегодня.       — А я смотрю, вы с ней снова близки?       — Ну знаешь, — продолжал язвить Минхо, — она пусть и была херовой матерью, но она хотя бы не била меня, интересовалась моей жизнью за последние пять лет. Кстати, с праздниками поздравляла и даже подарки дарила. А ты… а тебя я не помню.       — Как был придурком, так и остался, — Санук тяжело вдохнул, покрепче сжимая руки на груди.       — Ну так есть в кого, — улыбнулся Минхо, чувствуя, как трескаются уголки губ.       — Нет, не в кого. Ты не мой сын, — больно отрезал Санук. — И спасибо, дети у меня, в отличие от тебя, нормальные.       — Ну так поэтому у тебя и нет меня.       Было больно, но показывать слабость желалось меньше всего.       Санук закатил глаза, поднимаясь с табуретки.       — Соль приедет с твоим отпрыском, — провел взглядом по кровати, — только не трахайтесь тут.       — Займёмся этим на твоём столе, — вслед крикнул Минхо, смотря за тем, как закрывается дверь.       — Попробуй поменяться, Минхо, — замер в дверях недо-отец. — Вы же парни, хуже шлюх. Он как поймёт, что ты и половины сделать не сможешь, сразу от тебя уйдёт. Уходи сам пока не поздно.       — Поздно в отца играть, Санук, — горько произнёс Минхо, глотая обиду.       Одиночество, упавшее на плечи, понуро опустило голову, пока лёгкий ветерок и далёкие голоса, запутавшись в пыли, залетели в палату случайным вихрем. За окнами щёлкало солнце, в сердце тянулись ноты. Из-за неспокойной ночи у Минхо покраснели глаза и высохло во рту. Он смотрел на Санука всё так же, как и много лет назад, когда обычным августовским днём его приёмный отец узнал, что лучший друг далеко не друг, но всё же лучший.       Это была обида. Глубокая и до невозможности детская. Возможно, глубже, чем все океаны, сильнее, чем притяжение и алмазные дожди на объекте, имя которого состоит из цифр.       Это была обида. Громкая, словно крик умирающей души или вой одинокого ветра в пустых горах. Но тихая, бесшумными слезами.       Это была обида. Грустная и уставшая. Обида, которая цеплялась шипами роз за подушечки пальцев, моля не трогать. Умирала, просила прощения, не понимая, за что именно извиняется.       Это была обида. Унижающая, молящая прекратить. Лишь голова гудела от рук, что наносили удары, и глухое сердце, боящееся взгляда.       Это была обида. Формировавшаяся годами насилия над ребёнком. Детская, даже во взрослом возрасте. Она мешала жить. Дыхания не хватало, если голос поднимался хоть на одну ноту выше. Руки начинали дрожать, если кто-то замахивался даже в шутку. Глаза закрывались на рефлексе, а ладони прижимались к голове, потому что за столько лет домашнего насилия тело привыкло быстро группироваться, чтобы защищать лицо. Шею, плечи, спину, ноги и руки можно спрятать под одеждой, а вот лицо нет.       И как бы сильно Минхо не желал жить и не думать об этих трагедиях его жизни, прошлое всё равно догоняло. Всё равно окунало лицом в мазут и заставляло испытывать всё то, что было раньше. Минхо пытался простить. Искренне. Но детская ненависть, поселившаяся в его уставшей душе изредка, но порой больно напоминала, что прощать нельзя.       И Санук, стоявший перед ним и пытающийся задеть, — тому прекрасный пример. Когда Санук бил Минхо на глазах его одноклассника, что в скобках писался «парень», когда ничего не знающий парнишка пытался оттащить взрослого мужчину от четырнадцатилетнего подростка, когда сам парень Минхо получил кулаком в лицо, тогда-то всё окончательно встало на свои места. И Соль, неожиданно вернувшаяся домой пораньше, единственная, кто смогла остановить всю потасовку, а после и раны обработала.       В тот день Минхо сказал всего лишь одну фразу, которую Соль не забыла до сих пор: «Мам, — сквозь слёзы и кровь из носа, — почему ты прощаешь его? Почему не можешь меня пожалеть?».       Соль знала о мальчике Минхо и ничего не говорила мужу. Наоборот, она поддержала выбор Минхо, рассказав, что в университете встречалась с девушкой, но та вышла замуж, разбив ей сердце. Минхо эта история тоже разбила, и он искренне не понимал, как его мама могла выбрать такого человека. Как Соль вышла замуж за гомофоба, зная, кем когда-то была она?       Минхо смотрел на Санука с обидой и презрением. Даже его уставший вид молчал, но показывал это отвращение.       — Хм, — хмыкнул Санук, улыбаясь на выплюнутые слова.       Он махнул рукой и скрылся за дверьми в больничном коридоре. Санук хотел сделать больно, у него это получилось. Расковырял старую рану и ушёл довольный. Он всегда такой был. Самоутверждаться за чужой счёт было его любимым занятием.       Стоило двери закрыться, как тут же, глубоко вздыхая, Минхо проглотил слова, пропуская мимо себя. Думать об этом совершенно не хотелось. Ни вспоминать, ни ощущать, и Санука больше не видеть.       Вдруг вспомнился Джисон. Его мягкая улыбка, глаза полукольца и яркие звёзды в зрачках. Минхо ненадолго закрыл глаза, ощущая объятия и тихое сопение на ухо. Фантомное. Спутанные поутру волосы, зубная щётка в пасте, брызги капель воды на зеркале в ванной комнате. Минхо вспомнил своего Джисона. Вечно неуверенного в себе, пытающегося помочь каждому. Джисона, у которого вместо слов был влюблённый взгляд и теплом пропитанные руки. Джисона, который снимал очки и долго шутил, что не видит губ Минхо, а раз не видит, то и поцеловать не может. Джисона, который целовал с нежностью, отдавая всего себя. Прикасался не губами, а душой, оголяя ту без стеснения. Джисона, который теперь не будет с Минхо.       А как им теперь жить, зная, что Минхо инвалид?       Минхо больно зажмурил глаза, представляя бытовые ситуации. Как теперь открывать банки? А воду? Как мыть пол и вести интимную жизнь? Минхо же станет бесполезным. Он даже не сможет согреть щёки Джисона в ладонях, когда пойдёт снег…       Словно обухом по голове ударило осознание. Минхо теперь инвалид и как жить, зная эту участь? Это не исправить, прошлое не вернуть.       Джисону нужен тот, на кого можно положиться. Тот, кто сможет защитить и быть рядом, а от Минхо какой толк? Он будет неуклюжим и мешающим, в конечном итоге Хан найдёт того, кто заменит Минхо. Оставит его одного, полюбив другого человека.       "Нужно уходить", — твёрдо для себя решил Минхо. Лучше отпустить сейчас, пока не больно, потом хуже будет. Как только Минхо переведут в стационар и он сможет встать с постели, он поставит точку в конце предложения о своей жизни. Распишется в углу, попросит винить во всём его, потому что мёртвым всё равно. Там, в небытие. Раз судьба уготовила Минхо такой эпизод Жизни, то и проживать его нет смысла. Всё тлен и глупость.       Минхо не хочет жить.       

33

      Минхо снова не спит. Без мыслей смотрит в потолок, цепляясь за простое. Теряется в квадратах комнаты и не может понять: а когда тот сильно желаемый конец? На уши давят звуки, на плечи падают сомнения. Ненароком Минхо вспоминает своё детство и прошлые мечты. Даже усмехнуться хочется, что он и делает. Усмехается искренне, но с сожалением и болью. Минхо всегда хотел большую семью, чтобы дети и домашние животные. Путешествовать хотелось и фотографии с разных точек мира. Жить и дышать полной грудью, а сейчас... сейчас ничего не имеет значения. Минхо просто не может перестать думать о будущей жизни. Что случится после выписки? Что изменится? Как работать? Джисон не сможет нести на себе все финансовые потребности за двоих. Минхо будет обузой, и это предсказуемый сценарий.       В сон клонило неистово, но, стоило закрыть глаза, как они тут же открывались вновь. Та ночь была единственной, в которой был смысл и сонные мысли и разговоры о простом. Выдыхая, Минхо покрутил головой и, прикрыв веки, снова пытался поймать сон за хвост. Ранее проблем с бессонницей не было, что же случилось сейчас? Минхо до сих пор старается не шевелиться, старается не переворачиваться, пусть и хочется.       Соль вечером приехала одна. Санук постарался сделать всё, чтобы Джисона здесь не было. Так и сказал, заходя под конец смены: «В реанимацию, Минхо, пускают только родственников. Помнишь?» И, не дав ответить, вышел прочь. Соль печальными глазами объяснила, что Джисону действительно нельзя появляться здесь, пока Минхо не переведут в стационар.       Боль кусала, обида текла по щекам. Минхо горько улыбнулся, провёл пять минут с Соль, а после сделал вид, что спит, чтобы не разговаривать. А сейчас во втором часу ночи действительно не может уснуть. Поговорить бы с кем, лишь бы не чувствовать одиночества, да не с кем. Вроде сегодня в ночную Мидо, но где факт, что она придёт.       Дверь скрипнула.       И темноволосая девчонка с голубыми глазами вновь появилась в палате.       — А я знала, что Вы не спите, — хихикнула она, подходя к кровати.       — Кажется, Вы уже слишком хорошо меня знаете, — шутил Минхо.       — Думаю, до этого далеко, — Мидо сняла чепчик, распуская волосы. — Можно я с Вами посижу? На смене вторая медсестра, мы с ней в контрах.       — Сидите, — махнул рукой Минхо, — хоть поболтаете со мной.       — Что-что, а болтать я люблю, — массировав корни волос, улыбалась она. — Как день прошёл?       — Уколы, уколы, уколы? — усмехнулся Минхо.       — Ух, жестокое дело.       — А у Вас?       — Хм, съездили с мужем за покупками, глянули фильм, и вот я на работе.       — О вы замужем?       — Года три уже.       — Классно, — улыбнулся Минхо. — И как Вам?       — В целом, после свадьбы ничего не изменилось, — Мидо пожала плечами, быстро посмотрев в окно. — Красивая сегодня ночь.       — Да, — обращая внимание на медленно плывущие облака, протянул Минхо. — Сейчас бы на балкон, покурить бы.       — Вы курите?       — Да, если честно и сейчас очень хочу, но сигарет у меня нет, да и не встать мне.       — А я тоже курю.       — По вам не скажешь, — искренне удивился Минхо.       — На работе я себя сдерживаю, — Мидо робко посмотрела на Минхо, словно соображая. — Курить, говорите, хотите?       — Да? — неуверенно протянул он.       — Чисто гипотетически я могу пододвинуть аппараты и Вас к окну и принести Вам сигарету.       — Серьёзно можно?       — Пока старшая медсестра не видит, всё можно! — улыбнулась Мидо. — Сейчас принесу.       Мидо выскочила из палаты со скоростью света, скрываясь в тёмном коридоре. Минхо лишь смотрел вслед убегающей девушки и не мог поверить, что сейчас покурит. Лёгкие спирало от желания, а руки стали немного дрожать. Организм вдруг вспомнил, что зависим.       Хотелось бы разделить первую сигарету с Джисоном, но раз Минхо чётко решил для себя уходить, то и надежд не стоит строить. Надежды увядают. Словно Солнце за чёрными облаками и грязными тучами; как морской берег во время цветения или комнатные растения от недостатка воды. Надежда Минхо увядает в его печальных глазах. Глазах, пропитанных болью и истинными трагедиями несовершенного человека. Он отмахивается от мыслей. Не стоит думать о таком, всё уже решено.       Мидо закрывает за собой дверь и с осторожностью кошко-матери пододвигает кровать и аппараты Минхо к окну. Расстояние небольшое, длины проводов вполне хватает для такого вида манипуляций. Минхо чувствует беспомощность. Были бы силы, сам бы встал, но сил нет. Униженный и оскорблённый из-за собственной вины.       — Я открою окно, — произнесла Мидо, — чтобы датчики не сработали.       — А если сработают? — Минхо немного обеспокоенно посмотрел на потолок, замечая два датчика.       — Не сработают, — мягкий голос Мидо успокаивал, — я часто ночью в пустых палатах курю.       — А Вы не самая примерная медсестра, да? — шутил Минхо, пока Мидо поднимала койку до полусидящего положения.       — Упаси Господь, — смеялась Мидо.       Свет Луны отражался от её волос. Лёгкие волнистые прядки спадали неуютностью на глаза, закрывая обзор на этот блеклый мир. Минхо только сейчас заметил, какая Мидо, оказывается, красивая. По-хорошему красивая. Слегка элегантная, но со стойким характером и непростой судьбой. Хотел ли он знать её судьбу? Сложный вопрос. Но, понимая, какую несовершенную трагедию пережила она, Минхо опускал плечи, тяжело выдыхая. Казалось, в лёгкие ему залили свиней или ртуть... Отчего же грудь не вздымается ни на миллиметр? Почему же руки без устали дрожат? Несовершенство. Всё тлен.       Мидо, резво заправляя прядки за ухо, достала из кармана своей формы коричневую пачку шоколадного Чапмана и протянула её Минхо. Секунду только Минхо колебался, смотря на пачку и аккуратные руки Мидо. Правильно ли это? Они в реанимации, Минхо подключён ко всем аппаратам, а Мидо, жалея его, принесла сигареты. Вопиющее зрелище. Но, оставляя морали за чертогами, Минхо с превеликим удовольствием взял сигарету. Зацепившийся взгляд прилип к золотой полоске, нюх уловил приятный запах табака. От предстоящего экстаза даже горло свело.       Медсестра сверкнула глазами и, поджигая свою сигарету, подожгла сигарету Минхо. Огонёк, дым - и Минхо уже где-то не здесь. За пределами Вселенной и Млечного пути, за границами Квазара, в самом центре Чёрной Дыры.       Он закрывает глаза, практически не выдыхая, понимает, насколько ему не хватало такого. Не хватало жизни. Обычной жизни, которую он не ценил. Делал вид, что ценит, любит, что дрожит, но, потеряв суть, осознал — осознаёт до сих пор, — что все мысли и веры, все те чуткие созерцания были всего лишь образом истинного существования.       Мелкая дрожь тут же проходит по всему телу: от шеи до кончиков пальцев на ногах. Минхо расслабляется, отворачивая голову в сторону окна с прохладным воздухом.       Мидо молчит. Курит, смотря куда-то вдаль. Минхо делает то же самое. Казалось, он не ощущал этой влажной свежести больше столетия, а не пары дней. Он закрывает глаза, разрешая ветру ласкать его волосы. Ночной город растилается лепестками отцветающей весенней сакуры. Как же хочется весны… Чтобы вновь погулять, как в тот день, когда Джисон притащил Минхо знакомиться с Хёнджином. Минхо никогда не забудет этот день. Та нелепая фотография, сделанная под деревом, до сих пор стоит на заставке его телефона. Минхо не говорил Хану, но видел, что эта же фотография стоит и у Джисона. Они такие одинаковые. По-хорошему одинаковые.       Сигарета истлевает, пока за окном густеет ночь, а тишина в палате, нарушаемая только звуками аппаратов, не растворяется в мелодии северного ветра. Снег не пролетает сквозь одинокую вуаль. Он тает, постепенно умирая.       — Скоро весна, — заметила Мидо, — стряхивая пепел в окно.       — Знаете, мне почему-то стало смешно, — Минхо улыбнулся и, докурив сигарету, бросил в окно.       — С чего? — Мидо невозмутимо посмотрела на него, докуривая практически до фильтра.       — Помните парня, приходившего ко мне?       — Помню, — кивнула она.       — Его зовут Джисон, и иногда он бывает крайне правильным. Он собирает бычки и старается не кидать пепел куда попало. А тут мы с Вами курим в государственной больнице, кидаем пепел и сигареты в окно.       — Да, — захихикала Мидо, бросая сигарету в окно, — думаю, Джисон точно не оценил бы нашего поступка.       Минхо утвердительно кивнул и, сложив руки на груди, продолжал дышать. До чего же было легко. Будто и мысли о самоубийстве ненадолго покинули его голову.       — Ну а, — прервала тишину Мидо, — Джисон хороший парень?       — Самый лучший, — искренне ответил Минхо, проводя еле заметную черту.       И уловив её суть, Мидо перевела тему:       — Вроде не пахнет?       — Сигаретами?       — Ага.       — Нет, не пахнет.       — Вот и хорошо. Жвачку будете? — Мидо тут же осеклась, промогавшись. — Вам нельзя. Могу спрей для рта предложить.       — Не надо, — отмахнулся Минхо, не открывая глаз. — Хочу ещё чуть-чуть почувствовать вкус сигарет. Спасибо, что поделились. Я у Вас в долгу.       — Давайте сделаем так, — серьёзно начала Мидо, — я каждую ночную смену, когда буду свободна, буду ненадолго прибегать к Вам, чтобы поболтать, а взамен буду приносить сигареты. Договор?       Минхо звонко засмеялся.       — Чувствую себя школьником.       — Я тоже немного, — улыбалась она.       — Тогда договор.       — Вот и чудненько. Приду к Вам в следующую смену.       Свет тусклой луны пробуждал желание сна. Мидо отвезла койку Минхо на прежнее место, поправила постель и, пожелав хороших снов, вышла из палаты, помахав рукой. Минхо после сигареты неистово потянуло в сон. Он хотел было сопротивляться, чтобы ещё хотя бы на мгновение запомнить этот хороший вечер. Забыть про состояние и здоровье. Но сон оказался сильнее его. Глаза закрылись, дыхание сделалось тише, Минхо уснул с лёгкой улыбкой на устах.

34

      Джисон лежал в тёплой постели, пока под боком мурчал Лотос, а в голове всё так же звучал сонный голос Минхо. Хану хотелось сорваться и лететь в больницу, чтобы сделать только одну вещь: обнять. Некрепко, возможно, лишь слегка прикоснуться, но… хоть на одно страдающее мгновение почувствовать Минхо. Тепло его кожи и запах. Лёгкое дыхание, и увидеть улыбку. Этого будет вполне достаточно, чтобы вновь стать счастливым и отрастить умершие крылья.       Судьба сложная и непостоянная, как погода в начале апреля. Вроде играют мелодии мягких гитар, а вроде умирает где-то рядом одно печальное сердце. Дожди моросят, гуляя между рядов расцветающих деревьев, ищут среди пыли моменты, но не находят истину. А истина Джисона спрятана под тающим снегом снежного февраля, что, не спросив, ударил по голове, намереваясь убить. Спасения нет, как и смысла. Но хочется тепла.       Джисон ощущает спиной сбившующуюся простынь и влажный воздух из-за постиранных вещей. Эта повседневность странная. Она тусклая, как выцветающие чёрные штаны, долгая, как стирка детских вещей, и шумная, как стиральная машинка во время отжима. Хотелось великой тишины и чуть долгого сна, но всё, что получал Джисон, — временная бессонница и временные размышления. Он просто лежал с закрытыми глазами, мечтая поскорее увидеть Минхо. Только чувства странные, уставшие, и руки опускаются.       Ещё и Соль позвонила, не обрадовав. Санук специально запретил приходить. Гад. Не зря он не приглянулся Джисону. Ну ничего, Минхо скоро переведут, они увидятся и наконец-то будут вместе, и уже навсегда.       Хан чувствует, как его тело расслабляется, как перестают донимать ноющие мышцы, а мысли окончательно замолкают. В бессонных ночных тишинах слышны лишь редкие звуки живого дома, шелест пыли под ковром и больше ничего. Сложив руки на груди, Джисон закрывает глаза, ощущая собственное дыхание и лёгкое покалывание под языком. В голове мутнеет, боль тупым орудием для убийства начинает бить по вискам. Серое небо в комнате плачет, Джисон растворяется в горящем свете и ждёт момента, когда Минхо наконец-то окажется рядышком, напоминая про прошедшие деньки их маленькой жизни.       Влюбляться странно, а любить ещё страннее. Хоть всю тавтологию мира перемешать в одной салатной чашке, всё равно ответа среди облачных реалий не найти. Джисон невольно вспоминает прошлое. Он до сих пор цепляется, пусть и пытается себя убедить, что для него оно ничего не значит. Но нити рвутся, чёрные вороны начинают кружить над головой, криком приказывая вспоминать. А Хану даже тепло и капельку нежно от воспоминаний о прошлом. Поцелуи на кухне, сигареты, неловкие касания и страх. Это ярко и тихо, приятно. Джисон не жалеет прожитого. Нет. Если ему нужно было пройти по этому пути, чтобы в конечном итоге любить Минхо всему вопреки, Хан готов вновь пройти этот путь.       Его не страшат травмы Минхо. Не страшит ампутация. Джисон — опора для Минхо. Вместе они преодолеют всю ту трагедию, все последствия. Закроются в своём маленьком мирке, прячась ото всех, объятиями будут лечить раны, а поцелуями — души. По-глупому и по-простому будут играть в Майнкрафт, запивая проблемы сладкой газировкой.       Майнкрафт.       Джисон поднимается с постели и, взяв со стола ноутбук, садится на пол, открывая Мир. Старый Мир, в котором поля пшеницы, загонов для животных нет, красивый дом, шейдеры и два кота.       Лампочка на прикроватной тумбочке, играя с током, мигала через раз, пока Хан, звонко щёлкав мышкой, бегал по карте, вспоминая. В последний раз игра открывалась до ссоры. Ещё в универе, когда они были влюблены, но молчали об этом. Улыбка сама тянется к лунным лучам, смущение накрывает с головой. Приятно, до чего же приятно.       Джисон сидит за ноутбуком до глубокой ночи, а после засыпает, встречая рассвет.

35

      Веки открываются со вселенской тяжестью, на сердце громадная пустота и только слух ловит чужие разговоры и голоса с больничного коридора. Лёжа на спине, ощущая ноющую поясницу, Минхо медленно шевелит шеей, пытаясь размять затёкшие мышцы. Взгляд снова прикован к потолку, снова к тем лампочкам и отсутствию возможностей. Усталость не проходит, сколько ни пытался отоспаться или отдыхать. Минхо просто ощущает, что каждый божий день он теряет себя как личность становясь изуродованным овощем.       Он только проснулся, а уже хочется умереть. В носу неприятно щекочет, глаза сохнут, а голова болит с такой силой, что проще в обморок упасть от боли. Аккуратно поднимая свободную левую руку, Минхо чувствует, что бинтов на голове нет. Только волосы и обритое место со шрамом. Подушечки пальцев проходят по пульсирующему шву, Минхо морщится, наконец опуская руку.       Взгляд цепляется за катетер, а вернее за его отсутствие. Минхо прислушивается и слышит тишину. Аппараты не пиликают. Он, пусть и зная, что нельзя, поднимается осторожно и садится, прижимаясь спиной к изголовью. Ощущения такие, словно Минхо не сидел больше двух лет. Кровь тут же водопадами стремится разбежаться по всему организму, Минхо чувствует, как щёки его краснеют. Он закрывает глаза ненадолго, переводит дыхание.       Всматриваясь в аппараты, замечает, что всё выключено. А в палате стоит идеальная тишина. Мешают разве только редкие шаги за дверью. Видимо, сегодня день перевода.        Сидя в удобном положении, Минхо новой волной быстро закрывает веки от боли, пока искры летают вокруг его зрачков. Он терпит, но выходит отвратительно. Безрассудство берёт верх, когда мочевой пузырь начинает неприятно тянуть. Минхо может дотянуться до кнопки вызова медсестры и попросить её принести утку, потому что вставать Минхо до сих пор не разрешают, только больше позориться не хочется. Он принимает глупое и вероятно опрометчивое решение: сходить до туалета самостоятельно.       Нога всё ещё в гипсе, культяпка до сих пор болит, но выбирать не приходится. Помогая себе левой рукой, он опускает обе ноги на холодный мокрый пол. Видимо помыли недавно, либо же в его палате шли первые весенние дожди. Минхо, ощущая мнимую свободу, забывает про режущую боль, ступает аккуратно, тут же прижимаясь к стене. Всё тело ноет от отсутствия какой-либо активности, мышцы зудят, а под гипсом чешется кожа. В ушах начинает звенеть, но он старательно игнорирует, продолжая идти.       Дверь в туалет открывает с усилием, зато рубаху поднимает легко и, ощутив наконец-то яркую свободу, мочится самостоятельно, чувствуя, как спокойно становится в голове. Боль потухает, глаза не горят, казалось, даже ампутированная рука не играет в победу. Минхо хочет упасть от того, как легкое ему становится в этот момент.       Кнопка слива срабатывает быстро, Минхо использует туалетную бумагу и на одной несгибаемой ноге идёт обратно в постель.       Хорошо.       Впервые хорошо. Он ложится удобно, переворачивается на бок и засыпает, уткнувшись лицом в подушку. Дрожь рук отпускает, боль засыпает, Минхо впервые радуется.

36

       — Минхо, — зовёт приятный голос. — Просыпайся.       С тяжестью нарушенных равновесий Минхо открывает глаза, чувствуя свою мокрую щёку, ощущает запах слюны. Он невольно морщится, быстро чешет нос и, поднимаясь на одной руке, ложится на спину, громко выдыхая. Это был самый чудесный и долгий сон за последнее время. В мышцах приятная нуга, в голове лёгкий шум. Минхо не хочет просыпаться.       — Минхо-о-о, просыпайся, — чья-то ласковая рука ложится на его лоб, убирая отросшие волосы, заправляет их.       — М-м, — тянет он, заставляя себя проснуться.       — Минхо! — грубый голос из-за двери вырывает из сна с силой. Неприятный тембр заполоняет комнату эхом. Его имя бьётся о стенки боясь. Минхо наконец открывает глаза от испуга, замечая родителей.       — Чего ты с ним возишься! — Минхо узнаёт этот голос. Это Санук. — Растормошила его, и всё. Нет, стоит что-то, по голове гладит.       — Ну так только ты можешь будить, — неожиданно резко отвечает Соль. — Чего орёшь-то? Ребёнок спит, этот орёт.       — Какой ребёнок? — Санук показательно складывает на груди руки, а после смотрит голову Минхо, поддевая швы. — Конь здоровый.       — Хватит орать, — шепчет Минхо, дёргаясь от боли.       — О, проснулся! — улыбается Санук. — Ты бы его ещё год будила.       Соль глубоко вздыхает, закатывая глаза, руками крепче сжимая коричневую лаковую сумку. Она мягко смотрит на Минхо, улыбается, и Минхо почему-то тоже хочет улыбнуться ей в ответ, только Санук возится со швами на голове, отчего боль пересилила приятные ощущения.       — Ну блять, — не стерпев, выругивается он, — больно же!       — Зубы прорезались материться? — Санук хмыкает, продолжая: — Сейчас переведём тебя в стационар, в общую палату. Будешь за шторочкой лежать. Недели через три, может быть, выпишем.       — Ага, спасибо, — совершенно не искренне отвечает Минхо, отбрасывая руку Санука от своей головы.       Мужчина, который когда-то называл себя отцом, ехидно улыбается, снимая синие перчатки, выбрасывает в контейнер с надписью «Отходы класса Б» и выходит из палаты, сказав быстрое:       — Соль, у тебя десять минут. Поговоришь с ним, когда в стационаре будет.       Дверь захлопывается, погружая палату в недолгую тишину.       Соль не говорит ни слова, смотрит, всё ли хорошо на голове у Минхо, и, убедившись, что всё нормально, она спокойно пододвигает табуретку, присаживаясь на неё. Минхо смотрит на мать, отмечая её синяки под глазами и слегка смазанную тушь. Видимо, собиралась быстро, не заметила. В строгой униформе с нашивками из отдела полиции Соль выглядела как опер, приехавший на допрос. Говорить сил не было. Минхо только сейчас стал ощущать, что лежит достаточно неудобно. Нога вывернулась, а правая рука поднялась в плече. Под поясницей сбившийся комок простыни. Тело начало ныть. Он, оторвав взгляд от Соль, попытался сесть, только выходило плохо.       — Давай помогу, — ласково прошептала она. — Я тебя посажу, ты не говори, что я так сделала, хорошо?       Минхо кивнул и сам упал в руки Соль.       Соль посадила Минхо на табуретку, на которой сидела сама, и дала в руки бутылку с водой. Минхо залпом осушил все пол-литра, которые были, пока Соль, поправляла простынь, подушку и засовывала одеяло в пододеяльник.       — В туалет хочешь? — поинтересовалась она, заправляя углы простыни в матрас.       — Я ходил, — честно отвечает Минхо, отмечая, насколько, оказывается, приятно сидеть, а не лежать.       — Сам ходил? — удивляется Соль, на секунду оборачиваясь.       — Ночь была, я не хотел никого будить.       — Молодец, — Соль так же улыбается, откидывая одеяло. — Не больно было?       — Да я и не понял, если честно.       — То, что ты сходил сам, уже прогресс.       — Наверное, — аккуратно пожал он плечами. — Можно я ещё на стуле посижу? Не хочу ложиться.       — Конечно, можно, — Соль вновь заправила его волосы за уши. — Позавтракать хочешь?       — Не хочу, — скривил он лицо. — Тут одни каши и чаи, не хочу ничего.       Соль хмыкнула, поднимая с пола недавно оставленную сумочку.       — Я знала, что ты так скажешь, — шурша полиэтиленовым пакетом, Соль достала из сумки белую маечку. — Я принесла мисосиру, пибимпаб и немного редьки. Острое тебе нельзя, да и солёное тоже, но тут всего по чуть-чуть.       В глазах Минхо засияли искры, он был готов сорваться со стула и отобрать нормальную человеческую еду, лишь бы успокоить свой громкоговорящий желудок.       — Ты серьёзно принесла всё это? - держа в руках тарелку, не верил он.       — Тут ещё банановое молоко и шоколадка, поэтому ешь быстрее, пока никто не видит. Иначе и мне, и тебе влетит. Я на шухере постою.       Соль пододвинула к Минхо тумбочку, чтобы было куда поставить контейнеры с едой, разложила всё, а сама встала под дверь караулить, не идёт ли кто.       Минхо ненадолго задержал свой взгляд на своей приёмной матери, ощущая, как предательские слёзы готовы рухнуть из глаз. Он больно закусил губу, отворачиваясь. От вида вкусной, тёплой, домашней еды Минхо чуть слюной не подавился. Держать палочки в левой руке было неудобно, старательно борясь с нервными моментами, Минхо победил в этой войне. Правую руку он осторожно положил на колено, стараясь не обращать на неё внимание.       Его мама осталось всё той же. Заботливой женщиной со строгим взглядом, но невероятно добрым сердцем. Минхо помнит своё детство и знает, что только Соль была его лучиком света. Пока Санук ругался на него за разбросанные вещи и несделанное домашнее задание, Соль лишь укоризненно смотрела на мужа, тут же помогая Минхо и носки подобрать, и задачи по профильной математике решить. Минхо мучил только один вопрос: почему именно они его родители? А потом стало ясно, что они приёмные.       Злость, обида и потерянность стали постоянной сопровождающей в его жизни. Он не мог смотреть ни на Соль, ни на Санука. Ощущение, словно его предали, не покидало. Минхо начал пить, таскаться к родной матери, начал курить и вести не самый здоровый образ жизни. И, сам не зная почему, но даже лёжа на грязной кровати в коммунальной комнате своей биологической матери, он всегда возвращался к Соль. К её приятному голосу и ласке.       Когда Минхо нагулялся, он вернулся к той, которую начал считать Мамой. Но не биологической или приёмной, а Мамой. Только обида была сильнее. Обида на Соль. Она не ушла от Санука, продолжила его терпеть, а потом случилось то, что случилось. Что окончательно подорвало доверие к ним обоим. Минхо не оборвал, но сократил все связи, закрываясь от боли. А потом он встретил Джисона.       Каждый день, пока Хан был рядом, Минхо не покидали чувства. Джисон слишком похож на Соль. Словно один человек, но в разном теле. Может быть, поэтому Минхо так и цеплялся за него? Головой понимал, что Джисон не заменит ему мать даже на йоту. Но душой возвращался к человеку, который был похож на ту, которую он любил истинной любовь.       Порой воспоминания из детства обрушивались на него, Минхо вспоминал, как постоянно говорил Соль, что, когда вырастет, у него будет жена, похожая на маму. Соль смеялась и гладила по голове, обещая, что так и будет.       И вот Минхо вырос и действительно нашёл человека, похожего на свою маму. Только теперь он добровольно отказывался от него.       Тёплый мисо-суп попадал в самое сердце, а не в желудок. Мысли о детстве и остальном настолько погрузили Минхо в печаль, что предательские слёзы стали скатываться с его щёк прямиком в тарелку.       — Всё хорошо? — спросила Соль, прижавшись одним плечом к стене.       Сил не хватало. Минхо смотрел в тарелку и видел, как с каждой секундой картинка перед глазами становится всё размытие и размытие. Он прикусил щёку, пытаясь не выдавать свой начинающийся плачь.       — Ага, — выдохнул Минхо, продолжая хлебать. Спиной он чувствовал, как она смотрит.       Тело невольно задрожало, вырывая из прошедших мыслей. Минхо старался не отвлекаться, только… Ему хотелось, чтобы его пожалели. Чтобы обняли как в детстве, прижали к себе и успокоили. У Минхо жизнь разрушена, он инвалид, у него больше нет будущего, нет даже настоящего. Он всё равно покончит жизнь самоубийством, потому что станет ничтожным. Он уже Ничтожество.       За унизительными мыслями Минхо и не услышал того, как Соль аккуратно подошла к нему со спины, положив руки на плечи. Её тёплые ладони ощущались как мокрое полотенце во время простуды. Минхо сгорбился, откладывая ложку.       — Всё хорошо, я здесь, — нежно прошептала она, лохматя его волосы.       И это стало спусковым крючком.       Минхо больше не сдерживал себя. Он повернулся опухшим лицом к Соль и уткнулся в её живот, обнимая чуть крепко. Мама присела на колени, положив голову своего сына себе на ключицу и прикрыв глаза, стала гладить по спине, слушая всхлипы. Это не была слабость, это было отчаяние. Не имеет значения, сколько Минхо лет — двадцать или тридцать, — мама для него единственный человек, который сможет понять и помочь. Пусть случайно вошедшая медсестра, которая, увидев картину, быстро вышла из палаты, посчитает его маленьким мальчиком, пусть посчитает слабаком, Минхо плевать. Пока его мама шепчет ему на ухо, что всё будет хорошо, он ей верит.       Свет за окном потихоньку становится ярче, пока серое небо разгоняет тусклые тучи. Прошло около десяти минут, Минхо потихоньку успокоился, продолжая обнимать Соль. Он слышал, как мама шмыгала носом сама, видимо, тоже плачет. Минхо хочет сказать, но боится, сомнения разрывают его грудь, он бросается из крайности в крайность и в конечном итоге шепчет тихое:       — Мам, — впервые за много лет он называет Соль «Мамой», а не просто по имени. Он ощущает, как она легко напряглась, прислушиваясь.       — Что такое, мой дорогой?       — Я жить не хочу.       Он бросает все силы в эти несчастные четыре слова, ощущая, как в глазах начинает понемногу мутнеть и словно чернеть. Минхо закрывает глаза, боясь последствий. Он знает, что Соль не станет ругать, но сердце почему-то не верит.       Соль аккуратно отстраняется от него, кладёт руки на плечи и смотрит, будто не верит.       — Это нормально, — вдруг начинает шептать она. — Нормально думать о таком, когда хочется сдаться. Но, Минхо, ты столько всего пережил, столько прошёл. Встретил родных людей, у тебя есть любимый человек. Мы рядом, ты же знаешь? Ты важен для нас. Я не поддерживаю твоё желание, ты мой сын и я сделаю всё, чтобы ты остался жив, — со слезами на глазах Соль в который раз за утро начала поправлять его волосы.       — Я не могу перестать об этом думать, — обессилев, он опускает голову, продолжая негромко говорить. — Я просыпаюсь, и всё об этом, я… я устал.       — Сегодня вечером приедет Джисон, — начинает Соль. — Он разбит из-за отсутствия возможности обнять тебя. Он рвался к тебе сильнее всех. Сильнее твоих друзей. Я думала, он даже готов умереть вместо тебя.       — Я не хочу быть для него обузой.       — А ты и не обуза. Я не рассказывала тебе, но сразу после того, как ты попал в больницу, мы приехали к вам домой. У вас красивая квартира, только шторы страшные, их бы поменять, — тихонько захихикала Соль.       — Ты как Джисон, — шмыгнул соплями Минхо, — он так же говорит.       — Мы с ним похожи, — заметила Соль, — сначала я подумала, что мне кажется, но, знаешь, он словно мужская версия меня.       — Я тоже недавно заметил это.       — Это нормально выбирать партнёра по родителю. Даже мило, — нежно улыбнулась она. — Ты же обещал всё-таки.       — Так и приехали вы к нам и что?       — Ну, познакомились, долго не сидели. Я пригласила его к себе познакомиться поближе, Санук тоже выявил желание познакомиться с ним.       — Плохое начало истории.       — На самом деле нет. Я пригласила его, чтобы объяснить, что с тобой. Мы подняли тему про постель и знаешь, как отреагировал Джисон?       — Боюсь представить… — шептал Минхо, закрывая глаза.       — Он вспылил, сказал, что ему всё равно на это. Ему важнее лишь то, чтобы ты жив был, — Соль легко засмеялась. — Это было забавно. Он покраснел, стал доказывать и объяснять. В тот момент я поняла, что этот человек искренне тебя любит.       — Думаешь, любит? — Минхо не понимал, почему сомневается.       — Любит. Именно любит. Знаешь, даже меня никто так не любил. Он дорожит тобой, ты дорожишь им.       — Я тоже люблю его.       — Умереть можно в любой момент, Минхо. Абсолютно в любой. Но пока ты жив, цени то, что можешь жить. Мы привыкаем ко дням и жизни в целом, но поистине начинаем ценить только тогда, когда теряем. Поэтому, как бы сильно желание умереть тебя ни било по голове, выкидывай эти мысли из головы и живи.       — Мам, ну чего ты блин до слёз доводишь, — ладонью стирая реки с лица, отвечал ей Минхо.       — Ты мой сын, а я твоя мама, и я должна показать тебе и научить тебя всему тому, что знаю сама. И я не дам тебе умереть, — дрогнувший голос вдруг стал с нотками смешных энергий, стараясь разрядить эту до ужаса тяжёлую предсмертную атмосферу. — Понял меня?       — Понял, понял, — смеялся Минхо. — Спасибо…       Соль не ответила, она вновь обняла своего единственного, пусть и не кровного ребёнка. Поцеловала нежно в лоб и произнесла:       — Доедай давай, мама что, зря старалась?       Минхо кивнул довольно, схватил в левую руку ложку, принялся доедать слегка остывшую еду, которая до сих пор грела его пустое сердце.