Звезда без неба

ФЯИ эта история подошла к своему концу. Спасибо всем, кто читал и участвовал в этом путешествии ❤️ Она так и проснулась: щека на его плече, рука — поперек тела. Повязка под её рукой медленно поднималась и опускалась в такт его ровному дыханию. Он еще спал. Долгое мгновение она просто лежала, рассматривая его лицо, на редкость безмятежное. Синяк на челюсти за ночь налился и потемнел, а через бровь тянулась злая, ярко-красная полоса. И всё равно он выглядел как-то моложе. Губы чуть приоткрыты, между бровями залегла складочка, словно он беспокоился о чем-то во сне. Ее взгляд был прикован к его губам, и она вспомнила тот поцелуй. Сначала нежный, потом все более голодный. Как он держал её за талию. Как шептал ее имя, словно тайну. Она почти протянула руку, чтобы коснуться его щеки, провести большим пальцем под синяком, заправить выбившуюся прядь волос ему за ухо. Но остановила себя. Дай ему отдохнуть. Ему это нужно. Поэтому она тихонько выскользнула из-под одеяла, стараясь не потревожить его. Босые ноги почти бесшумно ступали по половицам, когда она прошлепала на кухню. Огонь в очаге успел превратиться в едва тлеющие угли, так что она подбросила в него щепок, возвращая к жизни, и грела руки пока он потрескивал, просыпаясь. Снаружи мир все еще был покрыт белым инеем, но за окном светлело. Сэм скоро прибудет, и тогда им придется везти Рамлоу обратно в город. Покончить с этим. Оформить все как положено. Она повернулась к плите, поставила чайник и достала банку с кофе. Затем бекон и хлеб. Им понадобятся силы. Ее руки действовали привычно и спокойно, а мыслями она вернулась в тепло постели, к его хриплому голосу, просившему её остаться с ним. --- За стенкой, в тишине спальни, Баки пошевелился и вздохнул. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, где он находится. Удобный матрас. Теплая постель. Слабый запах хвойной мази и легкий аромат её самой, лаванды и чего-то сладкого. На одну блаженно-пустую секунду его тело глубже вжалось в матрас… А потом ночные события обрушились на него, как удар молота. Амбар. Рамлоу. Кровь. Ее голос. Ее руки. Ее поцелуй. Он уставился в потолок, тихо застонал и попытался пошевелиться. Бок прошила боль, достаточно острая, чтобы выдавить проклятие сквозь стиснутые зубы. Когда возишься в замерзшей грязи и машешь кулаками, то обычно так оно и бывает. Не говоря уж о… Он наклонил голову и посмотрел на забинтованный бок. Рана была на месте. Куда бы ей деться. Под чистой тканью пульсировала тупая боль. Не слишком глубоко, кишки целы, но все равно неприятно. — Гад ползучий, — пробормотал он, сощурившись. За стенкой послышались тихие звуки. Он со стоном откинул одеяло и сразу же пожалел об этом — холодный воздух обжег обнаженную кожу, а тупая боль в боку превратилась в раскаленную кочергу. — Твою ж мать, — прошипел он, свешивая ноги на пол. Комната закружилась. Затем остановилась. Он часто заморгал, оперся рукой о прикроватную тумбочку и снова выругался, заметив истрепанный шов на старых подштанниках. Отлично. Просто великолепно. Вчера она видела его в таком виде. Наверное, и похуже доводилось — ладно, но всё равно. Он взрослый мужик, со значком, а не какой-нибудь бродяга в дырявом белье. Он нахмурился, потянувшись за штанами, натягивал их с усилием — каждое движение отзывалось в зашитом боку, швы тянуло. Следом рубашка — пуговицы застегнуты вкривь и вкось, ворот перекосился — и на это ушла лишняя минута, не меньше. Но он справился. В основном. Он хромал по коридору медленно и тихо, придерживаясь ладонью за стену когда пол скрипел или кренился под ногами. Здесь запах кофе и древесного дыма был сильнее. Уютный. Привычный. Она стояла у плиты спиной к нему, мурлыкая что-то себе под нос. Босая, волосы распущены по плечам. Он смотрел на неё несколько долгих секунд. Затем она обернулась и подпрыгнула. — Джеймс Барнс! Какого черта ты встал? Он театрально вздрогнул, прижав руку к боку. — Ай! оххх… Она ахнула и в два шага оказалась рядом, в широко распахнутых глазах плескалось беспокойство, она ощупывала его руку, талию, пытаясь понять где у него болит. — Дай-ка я посмотрю… Присядь… господи, о чем ты думал, вылезая из постели в таком состоянии, осел несчастный… Он поймал ее. Одной рукой обнял ее за талию, другой — за плечи. Крепко прижал к себе, уткнувшись лицом в ее шею, игнорируя вспышку по-настоящему сильной боли, которая последовала за этим. Она замерла в его объятиях. У нее перехватило дыхание. — Мне было нужно это, — выдохнул он, уткнувшись в ее волосы. — Я думала, тебе… — Здорово больно, — признался он. — Но оно того стоит. Она не оттолкнула его. Наоборот, позволила себе прижаться к нему, мягко, тепло и по-настоящему. Он потерся носом о её макушку и чуть ослабил хватку. Ровно настолько, чтобы она могла дышать, но не отпустил совсем. Она шевельнулась в его объятиях, рука рассеянно лежала на ткани рубашки, как будто она еще не решила, будет ли ругать его снова или нет. Он наклонил голову и хрипло прошептал, касаясь губами её виска. — А утренний поцелуй мне не полагается? Она откинулась назад, чтобы посмотреть на него снизу вверх. В широко распахнутых глазах виднелось что-то непонятное. Небольшая настороженность. — Это другое, — тихо сказала она. Он провел рукой по ее спине. Медленно. Нежно. — Насколько другое? — Ты был ранен, — она еще понизила голос. — И это было как… Я не знаю. Минутная… Она сглотнула, заалев щеками. — А сейчас… просто утро. — Вот как? — вкрадчиво отозвался он, понизив голос. — А по-моему, утро — самое время для такого. Она замялась. Он это заметил — короткий проблеск сомнения, дрогнувшие уголки губ. Но она не отстранилась. — Иди сюда, — сказал он едва слышно. Поднял руку и провел большим пальцем по ее скуле. — Я не попрошу больше, чем ты готова дать. В этом был он весь. Не настаивал. Не давил. Он просто… ждал. Она чуть приподнялась на носках, сократила расстояние и коснулась его губ — медленно, осторожно, нерешительно. Это было не как прошлой ночью — там была боль, жар и слишком много чувств. Сейчас всё было мягче. Немного неловко. Отстранившись, она шепнула почти без голоса. — Ну вот твой поцелуй. От его ответного взгляда у неё внутри все перевернулось. Ни бледность, ни синяки его совершенно не портили. — Всего один? — Ну, если тебе не хватило, то попробуй сделать лучше. Его взгляд чуть потемнел, в нём мелькнуло предвкушение. Он наклонился, положив ладонь на стол рядом с ее бедром, стараясь не давить на нее, но достаточно близко, чтобы она могла чувствовать жар его тела и его дыхание на своей щеке. — Вот как? — мурлыкнул он хриплым ото сна и чего-то еще голосом. — Так ты разрешаешь? Она приподняла бровь. — Я сказала «попробуй». — Мне большего и не нужно. Он преодолел последний разделявший их дюйм. На секунду их носы соприкоснулись, а потом его губы снова нашли её рот — теперь медленнее, глубже. Не требовательно, но уверено. Ее пальцы вцепились в ткань его рубашки, прежде чем она смогла остановить себя. Когда он, наконец, отстранился, его лицо светилось, даже на губах почти появилась улыбка. — Ну вот я попробовал. Она никак не могла отдышаться. — Ладно, хорошо… — выдохнула она, отводя взгляд, и снова глядя на него. — А теперь сядь и сиди, я сниму чайник с огня, пока он не расплавился. Он подчинился с едва заметной улыбкой, не отводя от неё взгляда, словно не мог до конца поверить, что все это происходит на самом деле. ---- Когда они принялись за завтрак — от ее кружки поднимался пар, а за их спинами тихо потрескивала плита — Баки откашлялся и опустил глаза на узорчатый край тарелки. — Я поеду с Сэмом, — сказал он спокойно, как будто говорил о погоде. Она моргнула. — Поедешь с Сэмом куда? — В город. С Рамлоу. Когда он приедет, чтобы забрать его. Ее вилка замерла в воздухе. — Ты что? Он спокойно посмотрел на неё. — Нам понадобится твоя повозка. — Ты же не серьёзно. — Серьёзнее некуда. — Он отломил кусок булочки, прожевал и проглотил. — Нельзя Сэма одного отправлять. Это же Рамлоу, он тихо не поедет. — А ты… — она нахмурилась и резко отложила вилку. — Тебя вообще-то ножом пырнули. Баки, на тебе швов как на платье. Тебе лежать надо. Он пожал плечом — осторожно, через боль. — Я не фарфоровый. — Ты не фарфоровый, — эхом отозвалась она, скрестив руки на груди. — Но ты же на одних швах держишься. Моих швах, между прочим. Он взглянул на нее из-под опущенных ресниц и потянулся за вилкой. — Отличные швы, ты просто мастерица. — Не подлизывайся — фыркнула она, но уголок ее рта дернулся. — Сам подумай, куда тебе сейчас ехать. Он прожевал, затем проглотил. — Когда мы встретились, я был полуживой. Простреленный, в лихорадке, на ногах не стоял. А это… — он кивнул на бок, — это не то. Больно. Но не смертельно. Она долго смотрела на него, не отводя взгляда. Морщинка между бровями стала глубже. Он продолжил, уже мягче: — Я не могу прятаться за чьей-то юбкой в тёплой кухне каждый раз, как меня поцарапают. Я шериф. Я не могу носить значок только когда все легко и снимать его при первой же трудности. На меня рассчитывают. Она ответила не сразу. Сперва встала, взяла его пустую тарелку, затем сощурилась. — Но если только ты доведешь до того, что швы разойдутся… — То в следующий раз ты возьмешь самую тупую иглу, — закончил он, скрывая ухмылку. Ее губы невольно дрогнули. — Именно так. Когда она пошла с тарелкой к раковине, он поерзал на стуле, слегка поморщившись, но стараясь говорить ровно. — Слушай, — сказал он, останавливая ее на полпути. Она повернулась и приподняла брови в безмолвном вопросе. — Когда Сэм приедет, — продолжал он, теперь уже тише, но тверже, чем раньше, — и мы вытащим этого… его из амбара… Я не хочу, чтобы ты выходила из дома. Она наклонила голову, но он не дал себя перебить. — Не хочу, чтобы он даже смотрел на тебя. Больше никогда. — У него заходили желваки. — Он не вправе. Ни взгляда, ни слова, ничего, будь я проклят. Она посмотрела ему в лицо, и что-то промелькнуло в ее взгляде, может быть, удивление. Может быть, что-то еще. — Ты понимаешь? — спросил он, стараясь говорить мягче, но все так же непреклонно. Она медленно кивнула. — Хорошо. — Обещай мне. — Обещаю. Он кивнул, словно ее обещание успокоило что-то жуткое в его груди, затем потянулся за кружкой, которую она только что наполнила. — Доберусь до города — дам телеграмму, — он осторожно подул на кофе, сделал глоток и продолжил размышлять вслух. — В окружной тюрьме приготовят камеру для Рамлоу. С крепким замком и лучше бы вообще без окон. Она прислонилась к столу, вытирая руки. — А почему не у тебя в офисе? Он покачал головой. — Нет. Я не хочу, чтобы он сидел там, как обычный пьянчуга, которому нужно проспаться. И мне уж точно не нужны его посетители. Ни Пирс. Ни какой-нибудь его прихвостень с полным кошелем и мерзкой улыбочкой. Не хочу рисковать. Она небрежно скрестила руки на груди, наблюдая за ним. — Ты же не повезешь его сам, правда? Он фыркнул и тут поморщился от боли. — Ну не совсем же я дурак. Мне сегодня только в седло. Затем, более серьезно: — Сэм и Уокер справятся с этим. Им можно доверять, они не оплошают. — Ты доверяешь Уокеру? Он пожал плечами. — Достаточно, чтобы сопроводить связанного убл… человека в запертую камеру. Он поднял глаза, и что-то похожее на тень веселья промелькнуло на его лице. ---- Сэм появился вовремя, как раз когда тени начали укорачиваться, а иней на крыше сошёл, оставив тонкую плёнку талой воды. Сначала донёсся стук копыт, и только потом — в дверь. Она встретила его на пороге, кутаясь в шаль. Сэм приподнял шляпу, окидывая ее оценивающим взглядом прищуренных глаз. — Утро. Вы в порядке? — Да, — кивнула она. — Входите. Кофе как раз горячий. Он вошел, на ходу расстегивая пальто и сразу посмотрел на Баки — тот все еще сидел за столом. — Паршиво выглядишь, — бросил он без обиняков. — Я в порядке. — Да уж конечно. — огрызнулся Сэм и перевел взгляд с него на неё. — Так что в итоге вчера случилось-то? Баки медленно выдохнул через нос. — Рамлоу подъехал как дорогой гость, — начал он. — Стучался, требовал впустить. Рассказывал, что вокруг ошиваются какие-то подозрительные личности и он приехал защищать её. Брови Сэма поползли вверх. — Так, а дальше? — Я в амбаре был, где обычно, — пожал плечами Баки.— Увидел его. Понял, что он нарывается. Подошел. Велел убираться. Ему не понравилось. — Это было до или после того, как вы подрались в грязи, как пара диких собак? Баки проигнорировал вопрос. — У него был припрятан нож. Пырнул меня в бок. Сэм выругался и резко шагнул вперед. — Я в порядке, — продолжил он прежде, чем помощник успел возмутиться. — Рана глубокая, но чистая. Она обработала и перевязала меня. Сэм взглянул на нее. — Ну разумеется. — Потом снова посмотрел на Баки. — И где он? — Привязан в амбаре. Связанный. Считаю, надо его везти прямо в окружную тюрьму. — нахмурился Баки. — Держать у нас слишком рискованно — его дружки могут легко туда попасть и наделать глупостей. Я доеду с тобой до офиса, дам телеграмму в тюрьму, договорюсь с тамошним начальником. А уж вы с Уокером отвезете его туда. Сэм коротко кивнул, уже проверяя карман пальто в поисках перчаток. — Ты уверен, что сможешь ехать? — Меня пырнули, а не подстрелили. Уж повозку я точно переживу. — Баки говорил совсем как раньше. Привычный шериф, мрачный и решительный. — Ладно, не вопрос, — хмыкнул Сэм.— Давай тогда грузиться, чего время тянуть. Вы останетесь тут? — добавил он глядя на неё. Но заговорил Баки, не сводя с нее глаз и играя желваками. — Да, она остается в доме. Сэм приподнял бровь. — Не хочу чтоб этот гадёныш пялился на неё. — резко добавил он. — Никогда вообще. Она обернулась. — Соберу вам горячего в дорогу, — и не дожидаясь ответа взялась за сковородку. Ни один из них не стал благодарить. Да это было и ни к чему. ---- Прошло уже недели две с тех пор, как Рамлоу отправили в тюрьму, предъявив ему достаточно обвинений, чтобы он больше никогда не появился на пороге ее дома. Город вернулся к обычной жизни. Особого скандала не вышло, в городе даже не слишком долго сплетничали и довольно легко свыклись с мыслью, что что у шерифа и вдовы любовь. Что — к тому времени — было не совсем неправильно. Он вернулся в офис и просиживал днями напролет, успешно разбирая накопившиеся бумаги. Рубашка аккуратно заправлена, рукава закатаны — просто образцовый работник. Только теперь он то и дело рассеяно теребил аккуратный мешочек, пахнущий лавандой и кедром. Плотно набитый, сшитый аккуратными стежками, он пах ею. Или он привык, что это её запах — такими мешочками она перекладывала свою одежду. Сэм привалился к столу, скрестив руки, и смотрел на него с этим своим до ужаса понимающим выражением. — Знаешь, — протянул он, — я думал, эти ваши притворные ухаживания — уже перебор, но теперь, когда всё по-настоящему, она, считай, к тебе переехала. Баки даже не поднял головы. — Никуда она не переехала. — Да ну? Она притащила тебе одеяло потолще, коврик на твой чертов ледяной пол, новую кружку — потому что в старой трещина была с пол-Канзаса, — а теперь ещё и раскладывает по ящикам какие-то душистые мешочки. Что дальше? Рубашки тебе чинить начнёт? Носки за тебя штопать? Ты правда думаешь, она это из жалости делает? Баки бросил на него взгляд — таким и шкуру с оленя снять можно. — Она просто… создаёт уют. — Ага. Гнёздышко тебе вьёт, — насмешливо протянул Сэм. — Она не… Баки осёкся. Слова так и умерли на языке — даже он понимал, как глупо это прозвучит. Тем более что с каждым днём в участке всё больше пахло ею. С тех пор как он нашёл за умывальником в своей комнатушке её заколку. С тех пор как она молча стала складывать его чёртовы рубашки. Он снова посмотрел на мешочек, погладил его. Вдохнул, залился краской… — Знаешь, я не жалуюсь. Сэм усмехнулся. — Да я и не говорю, что жалуешься. Он прочистил горло. — Просто… она в курсе, что на шерифскую плату ты мог бы жить по-человечески, а не ютиться тут, как отшельник в кладовке? — спросил он, откидываясь на стуле и шаркая ботинком по полу. — Что это ты сам так решил, а не потому что прижало. Баки не поднял головы. — Ну допустим. Сэм приподнял бровь. — Потому что со стороны, это выглядит так, будто она возится с несчастным сироткой, который даже ботинки зашнуровать не в состоянии. Баки перестал писать. Поднял голову и встретил взгляд Сэма, холодный и проницательный. Слова застряли в глотке. Не то чтобы ему не нравились эти маленькие проявления её заботы. Чёрт, они обезоруживали его. Выбивали из колеи. Но после слов Сэма… получается, он выглядел беспомощным. Лоботрясом, а не защитником. Он снова опустил глаза к бумаге. Чернила слегка расплылись на полях под его пальцами. — Я могу позаботиться о ней, — пробормотал он, в основном самому себе. На этот раз Сэм не улыбнулся. Просто спокойно кивнул. — Я и не говорил, что не можешь. Между ними повисло молчание, нарушаемое только скрипом ручки, когда Баки снова вернулся к бумагам, как будто разговор не задел его за живое. ---- Она как раз мыла кастрюлю из-под вчерашнего рагу, когда ее осенило: она что-то напевала. Какая-то ерунда, которую ее мать обычно пела, занимаясь домашними делами, что-то легкое и незапоминающееся, старый мотивчик, который она не слышала с самого детства. Она улыбалась, неторопливо споласкивая кастрюлю. Прошли уже недели. Недели с той ночи, как Баки был ранен у неё на глазах, и с их поцелуев. С того дня, как закованного Рамлоу увезли с её двора, притихшего после побоев и под тяжестью обвинений, которые было не замять никакой закулисной сделкой. Баки с тех пор в доме не появлялся. Сначала — потому что рана требовала ухода, а седло ей точно не на пользу. Дело Рамлоу не могла закрыть никакая закулисная сделка, а новый судья оказался помешан на бумагах и, похоже, считал, что у Баки значок не из металла, а из пергамента. Так и вышло, что она стала ездить к нему. В участок, с его узкой койкой и холодными стенами. Заходила с пирогом, будто бы между делом, по пути в лавку. Пользовалась случаем, чтобы оставить что-нибудь из мелочей… Одеяло потолще. Коврик у кровати. Пучки сушёных трав — чтобы в ящиках не заводилась моль. Ничего особенного — просто такие мелкие удобства, о которых, как ей казалось, никто раньше для него не думал. В той холодной задней комнатушке было что-то неспокойное. Слишком похоже на место, через которое проходят, а не где остаются. Он ничего на это не говорил вслух, но пользовался всем. Одеяло осталось на койке. Мешочки никуда не делись. Новая кофейная чашка, которую она принесла взамен треснувшей, всегда стояла на столе. И всё же времени побыть вместе у них почти не было. Сэм, конечно, иногда давал им передышку, но у него и своя работа имелась. Приходилось довольствоваться тем, что есть. Баки находил поводы быть поближе и его прикосновения никогда не были ни грубыми, ни откровенными. Он мог обнять её за талию, будто просто тянется мимо. Задеть пальцы, передавая кружку. Поправить шаль, как будто она в этом нуждалась, и на мгновение коснуться костяшками её щеки. Ему нравилось стоять у неё за спиной, когда она читала за столом — так близко, что грудь почти касалась её спины, но только почти. Однажды днем, когда солнечные лучи как раз пробивались сквозь жалюзи, а Сэм ушел по делам, он поцеловал ее по-настоящему. Без неловкой подводки. Без притворства. Просто потянулся к ней, притянул к себе и поцеловал так, словно несколько дней только об этом и думал. Он говорил мало. Предпочитал действия, поступки. И её это устраивало. По сути, это в нем и подкупало. И его прикосновения, все более нежные — более уверенные — в те редкие минуты, когда они оставались вдвоем. Словно он решил, что теперь — можно. Она отерла руки фартуком и задумалась. Не съездить ли в город? Может, муку свежую привезли… Но на самом деле она просто ужасно соскучилась. ---- Она как раз меняла постель в гостевой спальне, как раздался стук в дверь. Она вздрогнула, хоть стучали негромко. Явно не на пожар. Она замерла не дыша. Это не Рамлоу, не может быть он. Он надежно заперт там, где ему и место. Пытаясь успокоить колотящееся сердце, она вытерла вспотевшие ладони о юбку. Тихо подошла к окну, выходящему на крыльцо и осторожно сдвинула занавеску. Он. Ну конечно же. Баки стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, собираясь то ли постучать снова, то ли развернуться и уйти. В одной руке шляпа, другая в кармане. Одежда чистая, но вся в дорожной пыли, словно он гнал всю дорогу от города и не нашел времени отряхнуться. Она даже не пыталась скрыть улыбку, открывая дверь. — Ну надо же, — сказала она, — вот это сюрприз. Его губы дрогнули. Сперва он немного напряженно кивнул, как будто на уроке хороших манер. Но увидев её приподнятую бровь, выдохнул, шагнул к ней и быстро чмокнул в губы. — Мне всё не дает покоя то окно в гостевой, — сказал он после паузы, прочистив горло, когда она отступила, пропуская его в дом. — Которое толком не закрывается. Она внимательно посмотрела на него. — Угу. — И… ещё крышу бы глянуть с той стороны. Над ванной. Она вроде протекала в прошлый дождь, да? Он не смотрел ей в глаза, когда говорил это. Чесал в затылке, косился на половицы, словно в поисках причины получше. — То есть, — медленно произнесла она, стараясь не слишком улыбаться, закрывая за ним дверь, — ты проделал такой путь только ради сквозняка и протечки. Он пожал плечами, теребя шляпу, но в конце концов положил её на тумбочку. — Время есть — чего б не помочь. — он потупился. Она прислонилась плечом к косяку, скрестив руки на груди. — А я думаю, ты просто скучал по мне. Его уши порозовели. Она не стала настаивать. Просто кивнула в сторону кухни. — Кофе горячий. Или я могу разогреть обед, если ты голоден. Выбирай. Он уже почти согласился на обед. Она это увидела — в том, как его взгляд на секунду задержался на плите, как он чуть повёл плечами, будто выбирая между вежливостью и голодом. Но потом он глянул на окно, на косой свет на полу — и покачал головой, словно напоминая себе, зачем приехал. — Лучше на крышу посмотрю, пока солнце еще высоко, — сказал он. — Потом будет в глаза бить. Она кивнула. — Тогда хоть воды выпей с дороги. Он задумался, потом кивнул. — Не откажусь. Она налила воду в тяжёлый стакан, и он принял его, тихо поблагодарив, запрокинул и осушил в три долгих глотка, затем вернул ей. Она почувствовала касание его пальцев, тёплых, шершавых. — Тебе точно помощь не нужна? — спросила она, заранее зная ответ. Он покачал головой, щетина смягчила кривую полуулыбку. — Я справлюсь. Она не стала настаивать. Лишь на секунду задержалась в дверях, глядя, как он закидывает пальто на перила, и пошла печь. Так и делают, когда под твоей крышей работает человек. Тот, кто истекал кровью у тебя на кухне, спал в твоей постели, шептал тебе в темноте слова, от которых перехватывало дыхание. Который целует так, будто ему это дорого обойдется. К тому времени, как пирог оказался в духовке, кухня вся пропахла сахаром, маслом и корицей. Она вытерла руки о фартук и взглянула на тикающие часы. Он там уже изрядно. Взяв еще стакан воды, она вышла на улицу. А вот и он. Примостился на скате крыши, как ни в чем не бывало, оседлав выступ над ванной. В зубах пригоршня гвоздей, рукава закатаны, движения точные и экономные. Рубашка прилипла к спине, влажная от пота, кое-где уже испачкалась. Подтяжки болтаются, одна свисает чуть не до локтя. Она молча стояла. Просто залюбовалась тем, как он работает. Он пошевелился, меняя позу, и заметил ее внизу. — Ты что-то хотела? — он вынул гвозди изо рта и зажал их в кулаке. Она подняла стакан. — Решила, что тебе не помешает. Он потянулся, тихо поблагодарил, взял его — и протянул обратно. Она уже собиралась повернуться к дому, но он снова поймал её взгляд. Она слишком залипла — на изгибе его спины, на закатанных до локтей рукавах, на полосах грязи на его изрезанном шрамами предплечье. Когда их взгляды встретились, он вопросительно приподнял бровь. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула. — Просто любуюсь видом, — улыбнулась она как ни в чем ни бывало. Будто у неё уже не горели щёки. Его молоток на мгновение замер. А потом он усмехнулся, тихо и сдержанно. — Ты там что-то печешь? — спросил он, не глядя вниз. — Может быть. — Понял. Чую я, добром это не кончится. Она улыбнулась и повернула к дому, а его глубокий смех все еще доносился до нее. Чертов мужик даже ремонтируя крышу выглядел как с открытки. ---- Он поднялся на крыльцо, несколько раз резко стряхнул пыль с рубашки, потом нагнулся и хлопнул по штанинам, сбивая пыль и мелкую стружку. Одернул рукава, провёл рукой по волосам и только потом выдохнул через нос — как будто собирался на расстрел, а не просто зайти на кухню. Дверь тихо скрипнула, когда он её открыл. Она подняла взгляд от плиты как раз в тот момент, когда он замер на пороге — в полутени, с упёртыми в доски каблуками, будто ещё шаг — и он пустит корни. — Все готово, — сказал он. — Больше течь не должно. Нашел, где просачивалось, залатал тем, что у тебя было, и заделал. По весне надо будет пару дощечек заменить, но пока продержится. Она удовлетворенно кивнула, но когда полностью повернулась к нему, он все еще не переступил порог. — Ты чего там застыл, как вкопанный? — спросила она, приподняв бровь. Он на секунду поднял глаза и снова опустил. Потер рукой шею. — Я весь в пыли, — смутился он. — И вспотел. Не хотел тебе кухню пачкать. То, как он это сказал — тихо, почти виновато, — болезненно сжало ей грудь. Будто он ждал, что ему скажут: сюда нельзя. Будто в чистых комнатах ему не место. Как мальчишке, которого отчитывают за грязные следы в чужой гостиной. Она обошла стол и, ни слова не говоря, подошла к нему. Взяла его за руку — большую, тёплую — и мягко потянула за собой. — Ты только что отработал честный день. Тебя никто не просил — ты сам взялся и сделал. Кому какое дело до пыли и пота на кухне, — сказала она ровно, тепло. Он только моргнул, но позволил себя увести. Она подвела его к умывальнику и кивнула: — Руки вымой. Он молча послушался. — И садись потом, — добавила она, уже разрезая пирог. — Сначала съешь кусок. Окно в гостевой не убежит. Он попытался возразить: — Не надо со мной возиться… — Я не вожусь. Я кормлю. Садись. Он сел — с едва заметной улыбкой. Когда она поставила перед ним тарелку и отвернулась за вилкой, он проводил её взглядом. Она этого не видела. А если бы увидела, то заметила бы это выражение. Мягкое. Осторожное. Как у человека, который вдруг видит перед собой то, на что давно не смел надеяться. ---- Она смотрела, как он доедает пирог, осторожно орудуя вилкой. Потом выпрямился и аккуратно отложил её. — Еще кусочек? — спросила она, уже потянувшись за ножом. Он медленно кивнул. — Какой же дурак откажется от такого щедрого предложения. Это лучшее, что я ел за полгода, а то и дольше. У неё дёрнулся уголок губ — она едва сдержала улыбку, чувствуя, как от его слов теплеет в груди. Она повернулась отрезать ему второй кусок, и когда собралась взять его тарелку, он вдруг поднялся. — Извини, я на минутку, — пробормотал он, потирая шею. — Сейчас вернусь. Она рассеянно кивнула, уже засовывая нож обратно в форму. ---- Баки стоял над раковиной, упершись руками в сколотый фарфор, и тяжело дышал. Рубашка прилипла к спине от пота и пыли, напоминая о том, как он, должно быть, выглядит — и пахнет — после нескольких часов, проведенных на чертовой крыше. Это, черт возьми, не комнатушка за офисом. Не салун с мерцающим светом ламп, где никому нет дела до того, чист ли ты. Это её дом. От одной этой мысли у него внутри все сжалось. Едва он попробовал пирог, как это ощущение в нем зачесалось, не давая покоя. Как она посмотрела на него, когда он остановился в дверях, не решаясь войти в ее кухню. Мягкость в ее голосе, когда она велела ему вымыть руки. Тепло ее ладони, держащей его мозолистые пальцы. Всего этого было слишком много и все равно недостаточно. Он стянул рубашку через голову, и холодный воздух коснулся его кожи, заставив зашипеть. Он не хотел, чтобы она видела пропитанный потом хлопок, следы грязи на его шее и руках от сена и крыши. Не тогда, когда она нашла время испечь для него пирог. — Господи, — пробормотал он себе под нос, потянувшись за куском хозяйственного мыла. Намочил тряпку, взбил пену и провёл ею по груди, под мышками, по шее. Тер сильнее, чем нужно, будто пытался содрать с себя всё это — пыль, пот, чужую жизнь. Стать чистым. Приличным. Тем, кто может сидеть за её столом и не оставлять после себя следов. Лёгкий хвойный запах мыла остался на коже. Затем он плеснул воды на волосы, наскоро намылил и, как сумел тщательно промыл, расчесывая пальцами то, что сам же и растрепал. У него не было расчески — никогда не носил — так что он просто пригладил волосы и зачесал их за уши. Вроде сойдет. Взглянув в зеркало над раковиной, он увидел человека, которого не сразу узнал. Все такой же уставший. Но… уже приличный. Для нее. Он тихо выругался, еще раз провел тряпкой по лицу и, поморщившись, натянул рубашку обратно. Еще влажная, но хоть пахнет получше. Он снова закатал рукава до локтей, заправил подол и бросил на себя последний взгляд, прежде чем выйти. В кухне его встретил аромат грушевого пирога. Она не сразу подняла голову. Но когда она это сделала, он увидел это: её взгляд опустился к его воротнику, задержался на мгновение, и смягчился. Она ни словом не обмолвилась об этом. Просто подала ему тарелку и занялась кофе, чтобы он не заметил, как что-то в ней тихо таяло при мысли о том, как этот грубоватый, одинокий мужчина умывается и приводит себя в порядок хозяйственным мылом в ее маленькой ванной, просто чтобы сесть за её стол и чувствовать себя там… уместно. ---- Они сидели друг напротив друга уже минут пятнадцать, вилки тихо звякали о керамику, а в теплом воздухе кухни еще пахло грушей и маслом. Она говорила что-то про сад, но слова проходили мимо. Слишком уж отвлекали её губы — мягкий изгиб, движение, голос. И то, как она только что слизнула с пальца сладкую каплю, спокойно, будто ничего такого. И он, конечно, умирал с голоду. Но вовсе не из-за пирога. Она пару раз обращала внимание, на его пристальный взгляд, но каждый раз он опускал глаза, словно ребенок, пойманный с банкой варенья, и старательно рассматривал что попало — пятно на столе, узор на тарелке, чашку с кофе. Она тоже смотрела на него и он это чувствовал. И когда их глаза снова встретились, она не позволила ему отвести взгляд. Она наклонила голову. — Ладно, — тихо, но четко сказала она. — В чем дело? Он моргнул, переводя взгляд на кружку в своей руке, чтобы выиграть время. — М? — Ты на меня так смотришь… будто хочешь что-то сказать, да не решаешься. Он провел большим пальцем по краю своей чашки. — Это… не из тех вещей, что вслух говорят. Она вскинула брови. Наклонилась вперед, подперев щеку рукой. Спокойная. Любопытная. — О? Это из каких? Черт. У него запылали уши. Она даже не пыталась подразнить его, нет, но от этого все было еще хуже. Он подумал не соврать ли. Или сделать вид, что не понял, сослаться на больной живот, или еще что. Но она смотрела с таким искренним интересом, что он не смог. Отставил кружку и посмотрел ей прямо в глаза. — Я пялюсь, — наконец сказал он хрипло, — потому что уже бог знает сколько времени мы не оставались вдвоем, без лишних глаз. Потому что я смотрю на тебя в этом платье и думаю такое, о чем за кухонным столом лучше не думать. Потому что ты здесь, и я здесь, и мы вроде как вместе… а я всё ещё не понимаю, когда уже можно перестать строить из себя джентльмена и просто… коснуться тебя так, как мне хочется. Ее губы слегка приоткрылись, но она не отвела взгляда. — И теперь я сижу и гадаю, сколько еще мне придется делать вид, что меня интересует только пирог, но чего я по правде хочу, так это обойти этот стол и убедиться, что ты слаще любого пирога. Он выдохнул, как будто слишком долго держал это в себе. — Извини, — добавил он через мгновение, потерев лицо. — Я не хотел всё так… — Ты ничего не испортил, — перебила она и протянула руку, накрыв его ладонь на столе. — И как именно… — продолжила она мягко, но с явным умыслом, — ты хочешь ко мне прикоснуться? Баки уставился в свою тарелку. Поднял глаза. Снова отвёл. Голос у неё просел, стал мягче, и появилась в нём новая нотка, осторожная, но совсем не стеснительная. Сердце глухо стукнуло в груди — будто его поймали на чём-то запретном. Он облизнул нижнюю губу, бросив взгляд туда, где ее большой палец касался тыльной стороны его ладони. Его собственный большой палец медленно двинулся навстречу ей. Медленно. Испытующе. — Не так, будто я пытаюсь залезть тебе под юбку в тёмном переулке… — сказал он наконец низким от сдерживаемого волнения голосом. — Но и не так, будто мы в гостиной за кофе сидим. В ответ она чуть улыбнулась — уголком губ, тепло, без насмешки. — Понимаю, — хмыкнула она. — Нет, — он покачал головой и опустил глаза. — Не понимаешь. Она приподняла бровь. Чуть отстранилась, не отнимая руки, и пристально глядя на него, словно решала — дразнить его дальше или ответить серьезно. — Я знаю, что я не самая опытная женщина, которую ты встречал в своей жизни, Баки, — сказала она, переведя дыхание. — Но и не совсем уж не знаю, что к чему, — добавила она, чуть вскинув подбородок. — Я не настолько наивна, как ты думаешь. — Я… я знаю, что ты не… — его взгляд метнулся к ее лицу, затем снова опустился. Он не сказал «девственница». Не мог. — Дело не в этом. Он вздохнул. — Просто… ты женщина порядочная, — продолжил он, уже хрипло и неуверенно. — С тобой надо правильно. Как положено. Как… по-человечески. А я не всегда понимаю, как к этому подойти. Не знаю этих… правил. И не хочу, чёрт, не хочу тебя обидеть. Казалось, он разрывался надвое: с одной стороны, это был мужчина, который смотрел на нее посреди кухни так, словно хотел съесть, а с другой — тихий, потрёпанный жизнью мальчишка, всё ещё не решавшийся встретить чужой взгляд, будто боялся, что в нём увидят слишком многое. Эта его часть — сиротская, не зажившая — всегда жила под самой кожей. И ей всякий раз было тяжело это видеть. Она спокойно встала. Неспеша обошла вокруг стола. Он не поднимал глаз. До тех пор, пока ее рука легко не легла на его подбородок, а большой палец провел по колючей щеке, как будто она держала в руках что-то хрупкое и драгоценное. — Ну, — сказала она мягко, с намёком, — я не девочка, чтобы со мной кружить вокруг да около… ты ухаживаешь за мной… и я прямо говорю: я не против, если ты меня коснёшься… Ее пальцы двигались медленно и решительно, перебирая влажные пряди его волос, привлекая его взгляд к себе. — Говорю тебе, милый, — её теплый шепот попадал ему прямо в сердце, минуя уши. — я не почувствую неуважения, если ты прикоснешься ко мне. У него перехватило дыхание. Ее пальцы очертили его скулу, и его руки медленно, неуверенно, поднялись и аккуратно легли ей на талию, словно он все еще спрашивал разрешения, даже сейчас. Она не отстранилась. Не сказала ни слова. Просто нежно смотрела на него, побуждая сделать наконец то, чего они оба хотели вот уже несколько недель. — Иди ко мне, — хрипло выдохнул он. Он притянул ее ближе, затем чуть откинулся назад, мягко усаживая к себе на колени. Юбки опустились вокруг и она устроилась, обхватив коленями его бедро. Его рука медленно поднялась к ее шее, провела по толстой косе, лежавшей на её груди. — Я столько думал об этом, — он обхватил её косу и притянул её к себе, лицом к лицу. — Как же долго я этого хотел. И поцеловал ее. Глубоко, бесцеремонно, но с такой неспешной тщательностью, что становилось понятно — и правда долго думал и хотел. Она обхватила его плечи, и он тихо застонал, провел рукой выше, но смог остановиться прямо под грудью. Не настаивал. Не хватал. Просто прикоснулся своей широкой и теплой ладонью к ткани ее платья. Она прижалась теснее, а он продолжал ласкать её, сжав косу, удерживая ее в таком положении. Их губы снова и снова встречались, едва касаясь и вновь сливаясь, пока дыхание обоих не стало сбиваться. Она чуть отстранилась, чтобы посмотреть на него — губы покраснели, коса расплелась у горла, взгляд мечется между его ртом и глазами. Когда она заговорила, ее дыхание коснулось его щеки. — А если я скажу, что мне именно этого и хочется? — спросила она. — Чтобы ты касался меня так… как в том самом тёмном переулке. На полсекунды он застыл. Его мозг был пуст, он был ошеломлен, словно не был уверен, что правильно расслышал ее. Словно весь он замер, чтобы снова услышать её голос в голове. Но затем она пошевелилась. Почти незаметно притерлась бедрами к его бедрам, ее вес переместился на его ногу, а пальцы крепче впились в ткань на его плечах. И все попытки соблюсти приличия вылетели в трубу. Он тихо выругался. Рука скользнула с её бока на спину, притягивая еще ближе, не пытаясь скрывать своего желания. Та, что касалась её лица, спустилась ниже, по линии шеи к ключице, касаясь края косы, словно обжигая его. Его губы были на ее подбородке, горле, пульсе, теперь уже жадные, стремящиеся ощутить вкус ее кожи. Его голос почти сорвался. — Тогда держись, милая. У меня этого желания — через край. Он не стал дожидаться ответа, зная его, по тому, как она придвинулась ближе, по тому, как у нее перехватило дыхание, когда его губы прошлись по впадинке ее шеи. По тому, как ее руки скользнули с его плеч к пуговицам рубашки, немного неуклюже, словно ее пальцы дрожали от желания. Он снова потянул за косу, прижимая ее губы к своим, целуя с голодным стоном, и ее тихий вздох только подстегнул его. Когда она вытащила его рубашку из-за пояса, он позволил ей, позволил ее рукам пробежаться по его груди, затем по бокам. А потом ее руки нырнули вниз. Он наклонил голову, коснувшись её лба своим. . Она потянулась к подолу, но он перехватил ее руки, не останавливая, а помогая. Сам поднял ткань по её бёдрам, собрал у талии, и тепло её тела стало ощутимо даже сквозь одежду. Обхватил ладонью её бедро сзади и медленно провёл пальцами вверх, пока она не задрожала в его объятиях. — Ты уверена? — спросил он, едва сдерживаясь. — Я ведь никуда не делась. — жарко выдохнула она. Он встал, не выпуская её из рук, ее ноги инстинктивно обвились вокруг него, а его руки, обхватив ее бедра, широкими ладонями сжали ягодицы, и понёс её в сторону спальни. Она моргнула. — Баки? Он прижал её крепче. — Я не собираюсь делать это в спешке. Только не с тобой. В спальне царил полумрак, послеполуденное солнце прочерчивало мягкие линии на свежих простынях. Он захлопнул дверь ногой и положил ее на кровать, как будто она была бесценным подарком, который он страстно хотел развернуть. Затем встал на краю, глядя на нее сверху вниз, прерывисто дыша. Волосы растрепались, губы распухли от поцелуев, юбка скомкана на бедрах. В широко распахнутых глазах — жажда. Ее рука потянулась к пуговицам платья, но он мягко перехватил ее, покачав головой. — Позволь мне. Этим он и занялся. Медленно расстегивал, дюйм за дюймом сдвигая ткань. Благоговейно стягивал платье с плеч, постепенно обнажая ее, и к тому времени, когда на ней остались только чулки и тонкая хлопчатная сорочка, его собственная рубашка присоединилась к груде на полу. Она потянулась к нему, лаская его грудь, плоский живот, длинные линии мышц, испещренные старыми шрамами, которые она до сих пор не видела вблизи. Он замер от ее прикосновений, прикрыв глаза. Когда его руки добрались до подола сорочки, он остановился, сжимая пальцами край. Не глядя на неё, бездумно уставившись на нежный хлопок в своих загрубевших пальцах. Затем поднял глаза. — Можно? — прошептал он, почти дрожа от нетерпения. Она уверенно кивнула. Его руки скользнули вверх по ее бокам, дюйм за дюймом приподнимая сорочку. Она инстинктивно подняла руки, позволяя ему стянуть ее через голову, а затем та исчезла, оставшись где-то на полу. Она осталась в одних чулках, мягкая резинка которых облегала ее бедра. Баки замер. Его взгляд скользил по ней, не отрываясь. Зрачки расширились, губы приоткрылись, как будто он хотел что-то сказать, но забыл все слова. Когда он накрыл её собой, она подумала — вот оно. Сейчас это случится. Всё, к чему она привыкла: сладкие поцелуи, соприкосновение тел в темноте, приятная неловкая возня и тихие звуки. Знакомо. Нежно. Но Баки наклонился и снова поцеловал ее — медленно, глубоко — затем его губы двинулись ниже. По линии челюсти. Вниз по шее. По изгибу плеча. Еще ниже. Его рот прижался к одной груди, затем к другой. Нежно прижался к ее коже, прежде чем осторожно коснуться губами соска. У нее перехватило дыхание. Он легонько лизнул. Всего раз. Ее спина выгнулась, и из горла вырвался тихий звук, удивленный, чувственный. Затем он обхватил его губами, осторожно посасывая, терпеливо и тщательно, пока ее пальчики на ногах не поджались. Еще один вздох. Она вцепилась в его плечи, впилась ногтями в твердые мышцы, когда он перешел к другому соску. Теплый язык, трепетные губы. Рука медленно опустилась ниже, к ее животу, как бы говоря: «оставайся со мной», в то время как он неторопливо изучал каждый дюйм ее тела. — Это… это так хорошо, — прошептала она, затаив дыхание. Тогда он поднял на нее глаза — волосы растрепались, закрыв лицо, губы влажно блестят. — Я только начал, — голос взволнованно-хриплый, в глазах — обещание. А потом он начал спускаться ниже. Проложил дорожку поцелуев вдоль ее живота, бедер, останавливаясь, чтобы не пропустить ни дюйма кожи. Рука скользнула под ее бедро, проведя кончиками пальцев по верхнему краю чулка, а затем он поцеловал бедро изнутри, близко — слишком близко — к тому месту, где всё пульсировало от желания. Она приподнялась на локтях, широко раскрыв глаза, заливаясь краской смущения. — Что… что ты делаешь? Его голос был низким и теплым. — То, чего ты заслуживаешь. Он нежно развёл её бедра, касаясь губами ее кожи так, словно у него было все время мира. — Я сделаю тебе хорошо. Просто расслабься, милая. — Но я… я никогда… — Она не смогла договорить. Ее щеки пылали. Он встретил её взгляд. встретился с ней взглядом. — Значит, ты многое упустила. — тихо сказал он. Поцеловал чуть выше, едва касаясь кожи. — Потому что вот так… — его губы скользнули ещё выше, — так мужчина любит женщину по-настоящему. У нее перехватило дыхание. А потом она сделала как он просил — легла на спину и позволила ему… всё. Он видел, как ее пальцы вцепились в простыни, как напряглись бедра под его руками, разрываясь между стыдливостью и предвкушением. Она не останавливала его и он кожей чувствовал её волнение, смущение, шок. Поэтому немного сбавил скорость. Снова поцеловал шелковистую кожу внутренней стороны ее бедра, затем еще, до тех пор пока она медленно не выдохнула, и ее тело понемногу расслабилось, мягко оседая на постели. — Хорошо, — мурлыкнул он, прижимаясь к ней. — Вот так. Когда он, наконец, коснулся губами нежной плоти, она вздрогнула, тихий вздох сорвался с ее губ, а бедра непроизвольно дернулись вверх. Он придержал её — одна большая ладонь на животе, другая поглаживает бедро. Снова поцеловал влажные складки, потом лизнул. И снова. Он кружил, дразнил, посасывал. Язык задвигался — целеустремленно, ритмично, трепетно. Ее голова запрокинулась. Рука, сжимавшая простынь, скользнула к его волосам, вцепилась, притянула ближе. Она часто дышала и больше не молчала, о нет. Тихие стоны, поначалу испуганные, становились бесстыдными, чувственными. Баки тихо застонал, когда почувствовал её дрожь, и этот звук отдался в ней такой вибрацией, что она вскрикнула. — Баки… — выдохнула она, беспомощно подаваясь бедрами к его рту. — Вот так, — он на секунду прервал движение и хрипло приказал, — ну же, отпусти себя. И так она и поступила. С прерывистым вздохом, сжав его плечи дрожащими бедрами, она прижалась к его рту, содрогаясь в оргазме. Исступленно, бесстыдно, а когда дрожь утихла, она только и могла, что шептать его имя снова и снова, как молитву. Он остался там, внизу, снова целуя нежную внутреннюю сторону ее бедра, щетина царапалась, но это делало удовольствие лишь острее. Ласковые поглаживания его рук, дыхание постепенно выравнивается… Когда она, наконец, снова посмотрела на него, его рот был мокрым, глаза темными, а губы припухли от… того, что он делал с ней. — Ты… — она ошеломленно задыхалась. — Это было… — Как же давно я этого хотел. — его голос был бархатным, словно летние сумерки. — С тех пор, как я увидел тебя в фартуке в ту, самую первую неделю. Это было как наваждение, я готов был отдать что угодно, лишь бы вот так целовать тебя. Тогда она потянулась к нему, обхватила за плечи и затылок и привлекла к себе, пока он снова не оказался над ней, касаясь грудью ее груди. Он тихо зашипел, когда свежий шрам натянул кожу, но не остановился. Не тогда, когда она поцеловала его, медленно и глубоко, чувствуя свой вкус на его языке. Не тогда, когда ее пальцы возились с пуговицами его брюк. Конечно, ее щеки пылали. Но в ее голосе не было робости, когда она прошептала: — Давай же, шериф, войди в меня. Только не спеши. От этих слов у него перехватило дыхание. Жар залил шею. Черт, он слышал в салунах такие вещи, которые заставили бы покраснеть и прожженного мужлана, но слышать такое от нее? Его правильной женщины с хорошими манерами? Это было как жидкий огонь в крови. Он коротко, почти беззвучно ругнулся. — Да кто я такой, — хрипло выдохнул он, — чтобы ослушаться такого приказа. Он помог ей расстегнуть брюки. На этот раз исподнее было поновее. Тоже простое, но не потертое и не такое постыдное, как в прошлый раз. В тот момент, когда она стянула их и опустила взгляд, ее глаза расширились, не то чтобы от страха, скорее от ошеломленного любопытства. Тогда, ухаживая за ним, раненым, она конечно видела его полностью, но тогда он был расслаблен. Он заметил выражение ее лица и сухо усмехнулся. — Надеюсь, ты не разочарована. Она не рассмеялась. Вместо этого ее губы приоткрылись, и она тихо произнесла: — Не то чтобы разочарована. Скорее… опасаюсь. Он приподнял бровь, уголки его губ приподнялись в смущенной улыбке. — Не знаю, милая, жалоб вроде не было. Она встретилась с ним глазами, так и не сомкнув удивленно приоткрытых губ. Он склонился над ней, целуя ее нежно, медленно, поглаживая по боку, словно успокаивая норовистую кобылку. — Все будет хорошо, — прошептал он ей в губы. Он устроился между ее бедер, благоговейно раздвинув их, и медленными, размеренными движениями проходился одной лишь головкой по влажному, горячему лону, собирая смазку, наслаждаясь, не проникая в неё полностью, изо всех сил стараясь не торопить. Он с трудом сдерживался, едва дыша от тепла ее тела, прижавшегося к нему, от осознания того, что это больше не мечты. Всё по-настоящему. И когда он, наконец, подался бедрами к ней, собираясь войти, сопротивление удивило его. Она напряглась под ним, вцепившись пальцами в одеяло и пытаясь свести колени. — У меня так давно ничего не было, — пробормотала она едва слышно, удерживая его взгляд. — Ничего, моя хорошая, — он склонился, целуя её в висок, затем ниже, в переносицу. — Мы никуда не спешим. Он провел рукой по её боку, животу, опустился ниже и скользнул в нее пальцем, нежно, медленно, затем добавил второй, согнув его так, что она непроизвольно выгнула спину. Она ахнула, ее бедра дернулись, и он снова прошептал: — Я же сказал, мы не будем спешить. Я позабочусь о тебе, милая. — Его голос был бархатным. В нем не чувствовалось голода, по крайней мере, пока. Только терпение. Только забота. Он наблюдал, как откликается ее тело, как расслабляются ее бедра, как сбивается дыхание, как бедра начинают двигаться в поисках большего. — Вот так, — шептал он, касаясь губами ее щеки. — Вот так, радость моя. Именно так. — Его большой палец нежно обводил ее клитор, а остальные раскрывали её, нежили, чувствуя как судорожно сжатая плоть расслабляется, становится всё более влажной. Только когда она вздохнула и стала сама насаживаться на пальцы, он убрал руку, заменив её членом, и снова осторожно прижал головку ко входу, не отрывая глаз от её лица. — Если будет слишком, скажи мне. Останови меня. Она кивнула и обхватила его за плечи обеими руками. Он медленно вошел и у него перехватило дыхание, когда ее тело приняло его, плотное, горячее и трепещущее вокруг его ствола. — Господи, — прошипел он, на полсекунды прикрыв глаза. — Ты такая… Боже, сокровище моё… Она чувствовала себя невероятно заполненной. Растянутой. Она впилась ногтями ему в плечи, а он погружался дюйм за дюймом, стиснув зубы, словно каждую секунду пытаясь не сорваться. Он резко и часто выдыхал, на шее сбоку пульсировала вена. — Ты в порядке? — пробормотал он, едва сдерживая голос. Она кивнула: — Да, просто… это… тебя так много. — Я знаю, прости, — прошептал он, целуя ее в лоб, затем в щеку, затем ниже, касаясь губами уголка ее рта. — Как же сладко ты меня принимаешь. От этих слов она выдохнула, всем телом освобождаясь от напряжения, ее спина расслабилась, бедра сами подались ему навстречу, приглашая двигаться. Он почувствовал это. И отпустил себя. Рухнул с головой, теряясь, забывая думать, не контролируя своих слов. Сначала двинулся медленно, на пробу. Она ахнула, одной рукой вцепившись в простыню, и он глухо застонал. — Ты такая узкая, тесная, словно в тебе никого до меня не было, — лихорадочно шептал он, прикусывая её шею. Она всхлипнула — хрипло, беспомощно, — и теперь он начал двигаться по-настоящему. Размашисто вбивая её в матрас, перенося свой вес на предплечья, вжимаясь в неё всем телом. Ее ноги крепче обхватили его за талию, бедра задрожали, и когда он подался вперед, как раз под нужным углом… — О… — выдохнула она, распахнув глаза. — Так? — прохрипел он, отстраняясь и снова входя в нее, наблюдая, как она вздрагивает. — Так тебе нравится? Она отчаянно закивала, приоткрыв губы, из горла вырывались беззвучные стоны. Он задвигался сильно, ритмично, неотвратимо, по прежнему осторожно, но резче с каждой фрикцией. Руки упираются в матрас по обе стороны от ей плеч, волосы растрепались и упали ему на лицо. — Посмотри на меня, — потребовал он. Ее ресницы затрепетали. — Давай, милая… смотри на меня, когда я тебя трахаю, слышишь? Эти слова, резкие и непристойные, потрясли ее. Она всё-таки подняла взгляд и встретилась с его глазами. Боже, его будто сорвало: щёки горят, губы искусаны до алого, голубые глаза потемнели и распахнулись шире. Он толкнулся в неё жёстче и поймал момент, как её губы раскрылись в немом крике. — Ты чувствуешь? — прошептал он, наклоняясь, пока их лбы не соприкоснулись, глубоко двигая бедрами. — Я весь в тебе, до конца, сладкая. Принимаешь меня так, словно создана для этого. Она застонала, подаваясь бедрами навстречу его толчкам, усиливая трение. — Я хотел этого с того самого дня, как ты позволила прикоснуться к себе, — продолжил он. — Мечтал растянуть тебя членом, сделать своей по-настоящему. Её пальцы впились ему в спину. Этот голос. Эти слова. Он так не говорил. С ней — никогда. С ней он всегда был осторожен, сдержан, спокоен. Даже злясь, Баки Барнс говорил так, будто у него руки связаны за спиной — каждое слово выверено, каждая фраза отпущена с оглядкой. Но сейчас… это был не шериф. Это был он сам. Тот, кто слишком долго жил взаперти, сдерживая себя, пока желания не становились резкими, почти необузданными, стоило им вырваться наружу. И этот голос, низкий, хриплый, и слова — грубые, откровенные… такие, каких ей никто никогда не говорил… отзывались в ней жаром, от которого становилось влажно между бёдер. — Моя, ты моя же? — выдохнул он сквозь зубы. — Ты моя женщина. Скажи. Она судорожно втянула воздух. — Д-да… да, Баки… И то, как он застонал в ответ — этот звук она не забудет. Никогда. Потом, не говоря ни слова, он сместился, перенёс вес и рукой развёл её бедро шире, прижав к матрасу. Другая рука скользнула между их телами — тёплая, уверенная — и легла на чувствительный бугорок клитора. Она резко вдохнула — наполовину вздох, наполовину всхлип — снова застигнутая врасплох, будто не знала, что можно чувствовать так сильно, так остро, всё сразу. Он заметил. Конечно, заметил. Как её тело напряглось под ним, как приоткрылись губы — в растерянном, ярком удовольствии. И в нём что-то щёлкнуло — плотское, тёмное: до него никто этого для неё не делал. Никто не тратил время, чтобы показать ей, на что способно её тело во время секса. Чего оно заслуживает. Он был первым. От этой мысли он сбился с ритма, едва не излившись в неё. Он стиснул зубы, пот стекал по виску, но он продолжал — подстраивая движения руки под свои толчки; звуки между их телами становилось всё громче, влажнее. Её руки снова вцепились в его спину, ногти впились в кожу, бёдра дрогнули ему навстречу. — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы. — Тебя никогда… так не ласкали? Она не ответила. В этом не было необходимости. Ее всхлипы были достаточным ответом. — Господи, — прорычал он, уткнувшись лбом в ее плечо. Ее стенки сжались вокруг него, и он почувствовал дрожь её бедер. И вся его сдержанность полетела к чёрту. — Ты сейчас кончишь на моем члене, — хрипло сказал он, — как хорошая маленькая жёнушка — Слово сорвалось с губ — слишком настоящее, слишком откровенное. Она застонала, на этот раз громче, снова вздрогнула и в экстазе закрыла глаза. Он взял ее за подбородок одной рукой, пальцы все еще ласкали ее, бедра двигались все глубже. — Смотри на меня, — хрипло приказал он. — Милая, не отводи глаза… когда кончаешь. Хочу это видеть. Она издала крик, которого не узнала, пытаясь взглянуть на него, но не смогла — ее глаза закатились от удовольствия — и сжалась вокруг него так сильно, что он сбился с ритма, выругался и вжался в неё на всю глубину. Мгновение спустя он кончил — бурно и ошеломляюще — прижался к ней всем телом, застонал и выплеснулся в нее, вцепившись в простыни так сильно, что едва не порвал их. Долгое мгновение слышался только звук их дыхания, неровного, задыхающегося, переплетенного друг с другом, как будто весь мир сузился до этой кровати, этой комнаты, этого момента. — …Господи, — выдохнул он ей в шею. Она не ответила. Не могла. Потому что ее сердце все еще пыталось снова найти свой ритм, потому что ее бедра все еще подрагивали, обхватывая его бедра. Ее рука безвольно лежала на его плече, пальцы подергивались, словно она забыла, что больше не нужно держаться. Он оставался внутри нее сколько мог, они оба все еще пытались прийти в себя. Единственными звуками были их дыхание и тихое потрескивание огня в соседней комнате. Затем он медленно отстранился, шипя сквозь зубы. Она тоже поморщилась, но не от боли, а от странного ноющего ощущения внезапной опустошенности. Его член выскользнул из нее с влажным звуком, а следом за ним по её бедрам потекло горячее липкое семя. Она прикрыла глаза. Он снова зашевелился, лёг на бок и, не спрашивая, без колебаний притянул её к себе. Одна рука легла низко, под её бёдра, другая крепко обвила плечи, прижимая к груди — будто он боялся, что она исчезнет, стоит только ослабить хватку. Она не возражала. Было приятно прижиматься к его влажной от пота коже, переплести ноги с его, прижаться щекой туда, где его сердце уже билось ровно и спокойно. Он молчал. Только выдохнул — долго, почти беззвучно — ей в волосы и провёл рукой по её спине, снова и снова, будто убеждаясь, что она не исчезнет. Будто отпустить её было бы немыслимо. ---- Они ещё какое-то время не двигались. Простыни сбились, кожа была липкой от пота. Клонилось к вечеру. Баки скоро нужно было уходить. Он вздохнул, глубоко и неохотно, и она почувствовала, как под её щекой поднялась и опустилась его грудь, прежде чем он чуть сдвинулся, опираясь на локоть. Он посмотрел на нее сверху вниз: растрёпанные волосы, припухшие от поцелуев губы, ресницы, отбрасывающие тень на щёку. — Надо бы вернуться, пока совсем не стемнело, — пробормотал он. Но не двинулся с места. Она ничего не сказала. Только едва заметно кивнула. Его пальцы нашли ее руку, скользнули вниз, к запястью, и мягко сомкнулись вокруг. — …Хотел сказать спасибо, — добавил он. — За то, что ты оставила в офисе. Одеяло. Тот мешочек. Новую кружку. Она моргнула, чуть повернула голову и посмотрела на него снизу вверх. Он смотрел не на нее, а куда-то за ее плечо. — Я не очень-то умею… заботиться о себе. Всегда считал, что если есть крыша над головой и кровать, то этого вполне достаточно. — Он выдохнул. — Никогда по-настоящему не думал о комфорте. Не так, как ты. Она не ответила сразу. Просто немного приподнялась и медленно и нежно прижала губы к его щеке. И снова воцарилась тишина. Он ещё не собирался уходить, а она… ну, её мысли постоянно возвращались к тому, как он говорил с ней совсем недавно, к его голосу, хриплому и надломленному от желания. Ты сейчас кончишь на моем члене, как хорошая маленькая жёнушка. Она знала, что небезразлична ему. Это было ясно. Весь чертов город знал об их отношениях, теперь уже настоящих. Но всё равно оставалась разница между тем, чтобы считаться парой… и чем-то большим. Ей самой не нравилось поднимать эту тему. Но и жить в догадках она не любила. Не любила не понимать, где стоит. — Можно тебя кое о чём спросить? — тихо сказала она наконец, глядя на его профиль в мягком свете. Он перевёл на неё взгляд. — О чём угодно. Её щёки потеплели, но отступать она не стала. — Раньше… когда мы… ты кое-что сказал. Он едва заметно нахмурился, провёл рукой по затылку. Чёрт. Он уже понял. Прекрасно понял, о чём она. Распустил язык, наговорил лишнего, как девице из салуна — теперь она, небось, жалеет, что вообще с ним связалась. — Я много чего говорил, — протянул он, стараясь мягчить ситуацию, хотя внутри уже неприятно сжалось. — Если ляпнул что-то лишнее, я... — Ты назвал меня своей… маленькой женушкой. Он замер. Сердце сбилось, в горле пересохло. Ну да. Сказал. Вывалил как есть дурацкую, мальчишескую мечту, прямо посреди всего этого — тепла, кожи, её голоса у него под ухом. — Я... Я не… — начал он и запнулся. — Не так имел в виду. То есть… имел, но не... Она чуть напряглась и кивнула — быстро, почти не глядя, опуская глаза на одеяло между ними. — Всё нормально, — сказала она торопливо, слишком торопливо. — Я просто спросила. Не обязательно объяснять, я понимаю, это просто... — Нет, — перебил он резче, чем хотел. Она вскинула голову. Он провел ладонью по лицу. — Нет, — повторил он, на этот раз тише, уже своим голосом. — Я не это имел в виду. Я просто… не думал, что ты это услышишь. Думал, так и останется в моей чертовой башке, где этому и место. Она неуверенно моргнула. Баки шумно выдохнул через нос, встретился с ней взглядом и заставил себя договорить. — Я сказал это... Потому что думаю об этом больше, чем следовало бы. О тебе. О том, как оно было бы. Если бы ты была моей по-настоящему. Если бы у меня был дом, куда можно вернуться, и ты там. Я… — он на секунду отвел взгляд, затем снова посмотрел на нее. — Я сказал это не как непристойность. Он тяжело сглотнул. — По правде говоря, есть вещи, которые я хотел бы уладить, прежде чем просить тебя по-настоящему. Хочу, чтобы всё было как надо. Хочу дать тебе больше, чем вот это. Его большой палец скользнул по костяшкам ее пальцев. — Больше, чем просто мужика с добрыми намерениями, который спит на узкой койке в конторе. Он негромко хохотнул — коротко, зло на самого себя. — А в итоге сижу тут, голым задом сверкаю и рассуждаю об этом, вместо того чтобы просто спросить, как положено и когда надо. Даже это нормально сделать не смог. Его голос охрип, а губы сжались в тонкую линию. Смущение. Возможно, стыд, словно какая-то часть его всё ещё считала, что он не заслуживает желать подобного. Но она без колебаний придвинулась ближе, ее голые ноги коснулись его под простынями. Рука скользнула вверх по его груди, к месту, где сильно билось сердце, и ее большой палец начал медленно, мягко описывать круги там, как будто она могла успокоить старую боль. — Ты хочешь жениться на мне? — тихо спросила она. — Да, — сказал он. Просто и тихо. Она тепло улыбнулась и, наклонившись вперед, коснулась носом его щеки, а затем нежно поцеловала в уголок рта. — Что ж, — шепнула она, — тогда, я, пожалуй, подожду, пока ты попросишь как следует. Баки почти не улыбнулся. Но его взгляд потеплел. Как будто та его часть, которая всегда готовилась к отказу, наконец-то нашла пристанище. Просто притянул её ближе, устроив подбородок у неё на макушке. — Обязательно. — сказал он наконец тихо ей в волосы. — Не сегодня. Но скоро. Она что-то промурлыкала и медленно кивнула. Как будто этого было достаточно. Прошлась пальцами по его груди, затем остановилась, чтобы лениво провести по краю старого шрама прямо под ребрами. Подушечка ее большого пальца медленно и бесцельно кружила там, и у него перехватило дыхание от того, как приятно это было. Снаружи ветер раскачивал деревья. Внутри единственным звуком был медленный, ровный ритм их дыхания, будто один на двоих. Она нежно поцеловала его в ямочку на шее, затем прижалась к нему щекой, слушая биение его пульса. — Спорим, это было совсем не то, что ты себе представлял, когда приехал крышу чинить, — тихо хихикнула она. Он фыркнул, прижавшись губами к ее виску. — И на окно даже не глянул. — Значит, — сказала она, уже закрывая глаза, — придется тебе вернуться. Он улыбнулся, уткнувшись в ее волосы, и чуть крепче обнял, словно не хотел отпустить ни на дюйм. Прижал губы к её макушке и так и остался, не отстраняясь. — Не думал, что у меня когда-нибудь будет что-то такое, — тихо сказал он. Она чуть повернула к нему лицо, провела носом вдоль его челюсти, а пальцы легли ему прямо на сердце. — А вот есть, — ответила она мягко. Его свободная рука нашла ее руку под одеялом, и их пальцы крепко переплелись. — Тогда я постараюсь… — он на секунду запнулся, — очень постараюсь это не потерять.