Звезда без неба

Той ночью было как раз его дежурство. Он сидел неподвижно на сеновале под крышей амбара, ссутулившись в сене, подтянув колено. Толстый плед обнимал его, как вторая кожа. Мороз был такой, что доски тихо. потрескивали, а дыхание шло паром. Винтовка лежала у него на коленях. И тут он встрепенулся. Еле слышный стук копыт. Медленный. Размеренный. Одинокий всадник, рассекающий тьму. Он потянулся вперед, поближе к неплотно пригнанным доскам сеновала. Лица всадника было не разглядеть — притороченный к седлу тусклый фонарь позволял лишь понять, что в седле тот держался вполне уверенно. Не сомневаясь. Случайный путник был бы осторожнее. Кто бы то ни был, но дорога была ему хорошо знакома. Баки поерзал, разминая затекшие мышцы. Он уже понял кто это. ---- Она расчесывала волосы, готовясь ко сну, когда услышала стук в дверь. Негромкий. Спокойный. Она нахмурилась. Это было странно. Конечно Сэм и Баки дежурили, поочередно сменяясь, но никогда её не беспокоили. Ни разу. Даже когда повалил снег, или когда поднялся такой ветер, что ставни ходили ходуном. Они всегда были настороже и держались на почтительном расстоянии. Это было что-то другое. Кто-то другой. Она торопливо накинула шаль поверх тонкой хлопчатной сорочки и босиком прошлепала к двери. Снова стук, но голоса не слышно. Её рука замерла над замком. — Да? — настороженно спросила она. В ответ тишина. Она помрачнела. Подошла к окну, выходившему на крыльцо, двумя пальцами сдвинула занавеску и пристально всмотрелась. Света было немного, но она сразу узнала этот силуэт. Сутулые плечи. Слишком знакомая, слишком расслабленная поза. Ухмылку дорисовало воображение. Брок Рамлоу. Сердце пропустило удар. — Привет, — его хриплый голос был приглушен дверью. — Зачем вы здесь, мистер Рамлоу? — она надеялась, что голос не дрожит. — Возвращаюсь с земель Пирса. — Он небрежно пожал плечами. — Улаживал кое-что, а потом решил наведаться по дороге. К тому же, по пути видел каких-то парней, явно нездешних. Решил, что стоит… позаботиться о вас. По соседски. Она не ответила. — Ну же, не груби, — кажется, он начинал злиться. — Невежливо не впустить человека согреться в такой мороз, раз уж я приехал присмотреть за тобой. — У меня все хорошо. Спасибо. К тому же, уже поздно. — отрезала она. — Я же ехал в такую даль… — он понизил голос. — Я очень ценю это. Но ещё раз говорю — у меня все в порядке. — Она плотнее запахнула шаль на груди. — Милая, — снова этот масляный голос. — Открой дверь. Ты же хорошая девочка, ты же не забываешь о приличиях. Пол холодил босые ноги. Огонек в лампе подрагивал в такт её дрожащей руке. — Ни о чем я не забываю. — сказала она тише. — Но я не впускаю незваных гостей по ночам. Тишина. Тяжелый стук по ту сторону двери. Затем медленный, нарочитый выдох. — Вот, значит, оно как. — Рамлоу фыркнул. — Шерифчик так хорошо изображает семьянина, что ты позабыла о соседях и старых друзьях? Она сглотнула. — Я думаю, вам лучше уйти. — Я думаю, мне следует войти. Пауза. Щелчок замка. Но она его даже не трогала. Ее глаза расширились. Она бросилась прочь, но прежде чем успела запаниковать, темноту прорезал другой звук. Доски крыльца прогнулись и застонали под неожиданным весом. Рамлоу инстинктивно отступил назад, только чтобы оказаться лицом к лицу с силуэтом, возникшим из ночи, как проклятый призрак. Баки. Черная кожа облегает тело, за спиной винтовка, лицо настолько смертельно спокойно, что могло бы остановить табун диких мустангов. — Добрый вечер. — голос тоже ледяной. Рука Рамлоу дернулась к кобуре, но остановилась. — Шериф, — кивок, слишком медленный, чтобы выглядеть вежливым. — Не видел тебя. — Именно. — Баки и глазом не моргнул. — Заблудился? Губы Рамлоу дрогнули. — Просто решил навестить вдовушку. Слышал, что у нее проблемы. Думал помочь. — Без тебя помощников хватает. На скулах Рамлоу заходили желваки. Он метнул взгляд на дверь, потом снова на Баки. — Да уж вижу. — он насмешливо склонил голову, шмыгнул носом и сплюнул куда-то на землю. — Думал, врут, что она уже раздвинула перед тобой ноги. Строит из себя святошу, а сама такая же, как все шл… — договорить ему не удалось. Кулак влетел как камень, по настоящему вбивая его слова ему же в глотку. Рамлоу пошатнулся назад, сапоги заскользили, зубы окрасились красным прежде, чем он понял что произошло. Он прижал руку ко рту и ошеломленно смотрел совершенно дикими глазами, как Баки спускается следом за ним. Бесстрастный. Смертоносный. Рамлоу потянулся к поясу, но слишком медленно. Прежде, чем блеснула сталь, Баки с силой впечатал его в коновязь и прижал предплечьем к груди, будто пригвоздив к столбу. — Ещё слово о ней скажи, — тихий голос звучал пугающе. — и недосчитаешься зубов, понял? И все же Рамлоу был быстр. Слишком быстр. Сталь, блеснувшая в лунном свете, принесла боль. Жгучую, неожиданно острую. У мерзавца все же был нож. Небольшой, спрятанный. Он выскользнул снизу из-за пояса — и вошёл Баки в бок. Баки хрипло выдохнул и отшатнулся на полшага, но хватки не разжал. Не стал кричать. А рванулся вперед. Нож выскользнул из раны, Рамлоу попытался вывернуться — но Баки уже впечатал его в землю и навалился сверху всем весом. Они рухнули с глухим, тошнотворным хрустом. Они катались по земле — грязь, иней, кулаки, кровь. Никаких правил. Чистая ярость. Рамлоу ударил Баки под ребра, стараясь задеть рану. Но он не уступил. Никогда не уступал и начинать не собирался. Вместо этого он схватил Рамлоу за воротник, дернул его на себя и с глухим треском врезался лбом в переносицу противника. Кровь щедро обрызгала обоих. Рамлоу выругался и яростно замахнулся вслепую. Еще удар. Плечо Баки прошила боль, но он не останавливался. Пока Рамлоу не засипел, задыхаясь. — Думаешь, можешь к ней лезть, — прохрипел Баки сквозь стиснутые зубы, костяшки пальцев побелели, — и язык распускать? Рамлоу рыкнул, опрокидывая их снова и целясь коленом Баки в бедро. Баки нащупал нож, валявшийся рядом. Он вонзил его в землю как раз рядом с головой Рамлоу. Предупреждение. А мог бы и в горло. И на том был бы конец. Он наклонился поближе. — Только попробуй вернуться, — капающая со лба кровь отбивала ритм его слов. —Только дыхни в её сторону и я закопаю тебя так глубоко, что ни одна пирсова ищейка костей не найдет. Рамлоу молча сплюнул. Баки с шипением оттолкнулся от него, прижимая руку к кровоточащему боку и тяжело дыша. Рамлоу отошел на несколько футов, хромая и утирая разбитый рот тыльной стороной ладони. Потом, спотыкаясь, побрел к своей лошади. — Ты понятия не имеешь, что ты сейчас натворил, — невнятно бормотал он, сплевывая красное в грязь. — Продолжай говорить. Я выбью все, что осталось от твоих чертовых зубов, — пробормотал Баки, согнувшись пополам от боли. Рамлоу попытался забраться в седло, покачнулся, как пьяный, затем прищелкнул языком и развернул лошадь. Баки не пошевелился. И тут он услышал знакомый звук. Скрип кожи. Щелчок револьверного барабана. — Гребаный ублюдок, — едва слышно пробормотал Рамлоу ядовитым голосом. Баки рванулся в тот же миг, как Рамлоу выхватил револьвер — и на этот раз без колебаний. В одну секунду ствол только начал подниматься, а в следующую Баки уже оказался рядом и ударил его прикладом винтовки прямо в челюсть. Рука Рамлоу дёрнулась, револьвер грохнул в землю и, выскользнув, покатился по грязи. В этот раз Баки не остановился, даже не замедлился. Кулак врезался в плоть. Раз. И еще раз. И снова. Рамлоу замер. Тяжело дыша, весь в крови, он опустился на колено рядом с ним и с яростью, прожигающей сквозь боль, ударил снова. — Сдается мне, — прохрипел Баки, отряхивая руку, — тебе понадобится камера поудобнее, сукин ты сын. Он откинулся назад, тяжело дыша, гладкая прядь упала ему на лицо. Ладонь сильнее прижалась к ребрам. Кровь пропитала его рубашку сбоку. Он не думал об этом. Не сейчас. Сперва запереть его. А потом уже можно разваливаться на куски. ---- Она наблюдала. Как только Рамлоу застыл в грязи, она вышла из дома. Не в бешенстве, без крика. Просто быстрая. Чему жизнь здесь точно научила её, так это держаться подальше когда мужчины начинают махать кулаками. Остался на ногах только один — тогда и начинай действовать. В темноте она не видела ножа. Только размытые очертания конечностей, влажный хруст кулаков, врезающихся в плоть, скрип ботинок по подмерзшей заснеженной грязи. Но вот перед ней Баки, его буквально шатает ветром, рука прижата к боку, кровь ржавчиной сочится между пальцами. Босые ноги прошлепали по крыльцу. Белизна ночной рубашки сияла в лунном свете, распущенные волосы развевались на ветру, как в лихорадочном сне. — Как ты? — спросила она, уже протягивая к нему руку. — Что он сделал? — Возвращайся в дом, — пробормотал он, прерывисто дыша, не встречаясь с ней взглядом. — Ты заболеешь. — И ты истечешь кровью прямо у меня на пороге. — Она уже была рядом с ним, ее пальцы касались его, пытаясь приподнять ткань на боку. — Позволь мне… — Просто… — Он поморщился, стиснув зубы. — Иди, прикройся, обуй что-нибудь. Она открыла рот. Закрыла. — Похоже, мне нужна помощь, — выдавил он, бросив взгляд на обмякшее тело Рамлоу. — Связать эту змеюку пока он в отключке. Запереть в амбаре до утра. Ее челюсть дернулась. Она кивнула. Не стала спорить. Метнулась в дом только чтобы снова схватить шаль и обуться, не более того. Затем она вернулась, засучив рукава и плотно сжав губы, горя тихой яростью, с веревкой в руке. И он в жизни не видел ничего прекраснее. ---- Они споро действовали в тишине заснеженного двора. Баки не нужно было ничего говорить — движения его рук говорили за себя. Быстро, эффективно, он обмотал веревку вокруг запястий, груди и лодыжек Рамлоу, как будто связывал непослушного бычка. Ни одного лишнего узла. Он затягивал туго. Жестко. Она стояла рядом, опустив фонарь, и капли пота так и блестели у него на лбу. Он был бледен. Его трясло. Но руки не дрогнули ни единого разу. Затянув последний узел, он с усилием поднялся. Она ничего на это не сказала, просто подвинулась. Они взялись с двух сторон за обмякшее тело Рамлоу и потащили его в амбар. Там она держала фонарь повыше, пока Баки обыскивал Рамлоу — грубо, тщательно, не церемонясь. Из одного сапога он вытянул нож, а потом нашёл ещё один — тонкий, спрятанный за поясом на спине. Оставшимся концом веревки привязал его спиной к столбу и напоследок резко дёрнул. Рамлоу глухо застонал, все еще не приходя в себя. — Теперь уже точно ничего не перережет — Баки удовлетворенно выдохнул. — Пойду-ка я поставлю его лошадь. — Ты не обязана… — начал он, но она уже пошла и её ночнушка покачивалась в такт шагам. У дверей она обернулась, ветер разметал ее волосы. — Я вполне способна завести лошадь в свою собственную конюшню, Баки, — сказала она, приподняв бровь. — И мне не очень-то хочется снова тащить твою полумертвую задницу в свой дом. Это застало его врасплох. Он моргнул, на секунду даже приоткрыл рот. Потом тихо фыркнул через нос — почти смешок. Это было больно — он прижал рукой бок — но уголок его рта чуть приподнялся. — Ты такая властная, когда волнуешься, — тихий хриплый голос. — А ты такой упрямый, когда истекаешь кровью, — выпалила она в ответ, исчезая в запорошенной снегом темноте. ---- Огонь в очаге разгорелся, отбрасывая тени на доски пола. Лампа на столе светила ровно и тускло. Баки застыл на деревянном стуле у огня, без пальто и в насквозь промокшей рубашке. Он сжимал кулаки на бедрах, стараясь не дрожать и не подавать виду. Она двигалась спокойно, на столе рядом с ним стояла миска с исходящей паром водой, иголка и нитки были уже разложены, как обещание. Он наблюдал за ней краем глаза. Как мягко ступали ее босые ноги по дереву, как свет лампы обрисовывал очертания ее тела сквозь тонкий хлопок ночной рубашки, соскользнувшей с одного плеча. Он повернул голову, стиснув зубы. — Я этим займусь, — прохрипел он, потянувшись к пуговицам на рубашке скользкой от крови рукой. — Ничего подобного, — мягко сказала она, вставая перед ним. — Ты будешь спокойно сидеть и позволишь мне сделать это. Он замер. Она потянулась к пуговицам, и он вздрогнул. — Я не собираюсь тебя кусать, Баки. — Ее голос мягко понизился. — Или покушаться на твое достоинство. Он прочистил горло. — Не в этом дело. Просто… Я могу раздеться сам. Это заставило ее остановиться и вздохнуть. — Я уже видела тебя всего, помнишь? — мурлыкнула она. — Мыла тебя, пока ты был без сознания. Видела кровь, пот и мочу в местах, о которых ты и знать-то не хочешь. Единственная разница в том, что теперь ты в сознании и можешь смущаться. — Улыбка, которой она одарила его, не была дразнящей. Он не шелохнулся. Но явно хотел провалиться сквозь землю. — И я вижу, что ты очень стараешься не смотреть на меня, — добавила она еще тише, ее пальцы все еще расстегивали пуговицы на его окровавленной рубашке, — поэтому я говорю тебе, что все в порядке. Ты меня не шокируешь. Он не ответил. Не осмелился. Она подняла глаза и заметила, как дрогнул его подбородок. — Ты уже видел меня такой раньше. Ночная рубашка — это почти то же платье, разве что ткани поменьше, но суть та же. Не веди себя так, словно я сижу тут в чем мать родила. Она слегка откинулась назад, не отстраняясь, просто давая ему возможность встретиться с ней взглядом, если он сможет. — Мы взрослые люди. Ничего такого не происходит. Никакой неловкости, всё прилично. Он все еще не глядел на нее. Не полностью. Потому что дело было вовсе не в приличиях. Проблема заключалась в том, что каждый раз, когда он замечал хотя бы краешек ее тела — кожи между ключицами, изгиба бедер под мягким хлопком, — у него руки чесались делать то, чего не следовало. Коснуться. Сжать ее волосы. Усадить ее к себе на колени и обводить губами каждый дюйм ее кожи. — Я достаточно смотрю, — хрипло пробормотал он. — Уж поверь. Уголок ее рта дрогнул в намеке на улыбку. Затем она осторожно расстегнула рубашку и нежными пальцами убрала ее от раны. Он поморщился, когда ткань натянулась на коже, и она приложила ладонь к его неповрежденному боку, чтобы смягчить боль, затем повернулась к шкафу и достала маленький стеклянный пузырек, который он возненавидел с первого взгляда. — Нет, — решительно ответил он. — Да, — ответила она, и ее тон не оставлял места для возражений. — Это масло живицы. — А это колотая рана. — Она откупорила бутылку, даже не глядя на него, сосредоточенная на том, чтобы смочить чистую салфетку. — Лучше чтоб загноилось? Хочешь, чтобы через неделю доктор вскрыл тебе бок и вырезал гниль? Он стиснул зубы. Но ничего не сказал. — Так я и думала, — добавила она и вернулась к нему с влажной тряпкой в руке. — Теперь не двигайся. У него не получилось. Не совсем. Все его тело дернулось, когда ткань коснулась кожи, дыхание вырвалось из груди, как проклятие. Одна рука сжала в кулак край стола с такой силой, что он заскрипел. — Господи. Она надавила сильнее, не враждебно, но и не смягчаясь. — Горит, как в аду. Значит работает. Она прикладывала салфетку, пока кровотечение не замедлилось, а ярко-красный цвет вокруг раны не сменился более спокойным розовым. Затем, придвинув к себе швейные принадлежности, она вдела нитку в иголку. — Чисто прошёл по боку, — пробормотала она про себя, проверяя узел. — Не глубоко, до внутренностей не дошло. Будем шить. Баки согласно проворчал. Его плоть дернулась от ее прикосновения, но больше он не вздрагивал. Просто наблюдал за тем, как нахмурились ее брови, как поджались губы, когда она завязывала последний узел. Затем она снова протерла это место остатком мази и встала. — Оставайся на месте, — приказала она, уже пересекая комнату. — У меня рядом с плитой есть сосновая смола. Он слегка откинулся назад, опершись локтем о край стола, и наблюдал, как она растирает смолу в маленькой ступке. Затем добавила несколько капель масла — кажется, льняного — и что-то похожее на ложку меда, превратив это в мягкую пасту. Он прищурился. — Все это действительно необходимо? Она молча подняла на него глаза, словно не могла до конца поверить услышанному. — Нет. Мне просто нравится играть в доктора, пока мужчины истекают кровью на моей кухне. Уголок его рта дернулся, но, прежде чем он успел ответить, она продолжила: — Как, во имя всего святого, тебе удалось дожить до своих лет, если твое представление о том, как обрабатывать раны, сводится к плюнуть и запить виски? Он слегка фыркнул и отвел взгляд. — Я не говорил «плюнуть». — В этом не было необходимости. — Она медленно пересекла комнату, держа в руке плошку, — Этот румянец выдал тебя с головой. — Я не краснею, — пробормотал он. Она опустилась на колени рядом с ним. — Краснеешь, — тихо сказала она. — И ты к этому не привык. Он не ответил. — Позволь мне позаботиться о тебе, — сказала она ещё тише. — Тебе не нужно ничего делать. Просто позволь мне. Она окунула два пальца в мазь и погладила его по боку. Мазь была прохладной, а её руки — теплыми. Они задержались. Всего на секунду дольше, чем нужно было для дела. Она на мгновение подняла глаза, и их взгляды встретились. Она ничего не сказала. Просто нежно растерла остатки мази по его боку, ее пальцы скользнули к линии ребер, затем вниз. Он задышал тяжелее. Его рука, лежавшая на колене, дернулась. Как будто он хотел коснуться её. Но он этого не сделал. Она потянулась за свежим бинтом и начала тщательно его перевязывать, пожалуй, тщательнее, чем необходимо. — Ты снова это делаешь, — хрипло выдохнул он. — Делаю что? — Прикасаешься ко мне так, словно я сломаюсь, если ты нажмешь слишком сильно. Ее пальцы замедлили движение. Затем остановились. Она не извинилась. Не отстранилась. — Что ж, может быть, — тихо сказала она, — ты не такой уж неуязвимый, как тебе кажется. Он сглотнул. Его голос, когда он заговорил, был ниже, чем раньше. — Продолжай в том же духе, и я забуду, что получил ножевое. Она подняла голову. Ее глаза встретились с его глазами, а затем на мгновение остановились на его губах, прежде чем снова встретиться с бледно-голубым взглядом его глаз. — И что это должно означать? — спросила она. Тихо, почти без голоса. Но не прикидываясь дурочкой. Не дразня. Он медленно выдохнул. Его взгляд опустился на ее руки, все еще лежащие у него на ребрах, затем снова поднялся, остановившись на ее лице. — Это значит, что я устал притворяться, — сказал он. Тихо. Хрипло. — Устал делать вид, будто твоя рука на моей ничего для меня не значит. Устал говорить, что это все только для вида, когда сам изнываю от нетерпения, поджидая тебя под дверью конторы и подгоняю минуты. Устал невозмутимо сидеть напротив тебя, как будто не думаю о таком, что и на исповеди не расскажешь. Ее губы приоткрылись, но она не произнесла ни слова. Он не стал дожидаться ни одного из них. — Я устал от этой игры, — сказал он уже тише. — А теперь она окончена. С Рамлоу покончено. — Его взгляд метнулся к свежей повязке.— Я не могу посадить его за твой сад. Но за сегодняшнее… Мне хватит оснований, чтобы прищучить его. Вторжение на чужую территорию, попытка убить офицера. Между ними повисло молчание. Он провел большим пальцем по повязке на боку, затем опустил взгляд в пол. — Больше нет нужды показываться вместе в городе, спектакль окончен. Просто хотел, чтобы ты знала: я ни черта не притворялся. Не прикасался к другой. Ни о ком другом не думал. И я не жду от тебя ничего взамен, просто… — Он покачал головой, сжав губы в тонкую линию. — Я должен был сказать. Он даже не взглянул на нее. Не осмелился. Она не пошевелилась. Просто смотрела на него так, словно пыталась запомнить каждую черточку его лица, пока он смотрел в сторону. Затем медленно скользнула пальцами по его руке, лежащей на коленях, и погладила его разбитые костяшки пальцев, как ответ, для которого она не находила слов. — А я думала, только я притворяюсь, — сказала она, — что ты не волнуешь меня. Это заставило его поднять глаза. Медленно. Неверяще. — Я чувствую себя очень глупо. Взрослая женщина, а боялась захотеть то, что все время было прямо перед глазами. Он чуть шире раскрыл глаза, и его рука под её ладонью дрогнула — будто хотел коснуться её. Но не решился. Не до конца. Сомнение снова подкралось к нему. — Мне почти нечего тебе предложить, — пробормотал он еле слышно. — Я… не слишком образованный. И не такой нежный, каким должен быть. И я… Он не договорил. Потому что она наклонилась ближе. Прижалась губами к уголку его рта. Потом к щеке. Виску. Рассеченной брови. Маленькие поцелуи рассыпались по его коже — лёгкие, бережные, будто он действительно заслуживал этой нежности, будто он действительно ценен. — Ты устал, — прошептала она, уткнувшись в его подбородок. — И весь в синяках. Ты за меня кровь пролил. И всё еще думаешь, что обязан себя расхваливать, как лошадёнку на ярмарке? Он издал прерывистый вздох, который почти походил на смех. Закрыл глаза, как будто прикосновение ее губ к его коже было невыносимым. — Ты не обязан мне ничего предлагать, Баки, — шептала она. — Ты и так дал мне больше, чем я могла желать. Он медленно повернулся и внимательно посмотрел на нее. Его рука наконец шевельнулась, поднялась, чтобы коснуться ее запястья, щеки, линии подбородка. Как будто он не верил, что она настоящая. Как будто он сейчас очнется и снова окажется в снегу, истекая кровью, один на один с ветром. — Скажи мне, что это не понарошку, — хрипло сказал он. Она снова наклонилась вперед и снова коснулась губами уголка его рта, на этот раз тверже. Медленнее. — Это не понарошку. Он не сводил с нее глаз. Даже когда она отстранилась, чтобы вдохнуть. На этот раз он сократил дистанцию. Сначала поцелуй не был поспешным. Простое касание губ к губам, осторожное и неуверенное, словно спрашивая разрешение. Она ответила наклоном подбородка, выдохом в губы, рукой, скользнувшей со щеки на затылок, притягивая его к себе. Потом он стал иным. Более страстным. Жадным. Глубоким. На вкус она была как чай, мед и что-то теплое, чему он не знал названия. Его рука скользнула к ее талии, поддев пальцами тонкий хлопок, и она тихо ахнула ему в рот. Ее рука скользнула ему под рубашку, задев горячую полоску кожи прямо над повязкой. Он зашипел — едва слышно, — но этого было достаточно, чтобы разрушить чары. Она мгновенно отстранилась, упершись ладонями ему в грудь, с широко раскрытыми от беспокойства глазами. — Я в порядке, — он прерывисто дыша. — Просто… не останавливайся. — Джеймс Бьюкенен, — категорично произнесла она, все еще держа его за руку, — меньше часа назад ты получил удар ножом в бок. У него хватило совести принять смущенный вид. — Клянусь, — бубнила она, вставая и возясь с раствором, словно ей нужно было чем-то занять руки. — Не знай я тебя получше, то подумала бы, что тебе нравится, когда тебе пускают кровь. — Неправда, — его голос хрипел, но губы складывались в улыбку. — Но до чего же здорово, что ты наконец-то меня целуешь. Она остановилась только, чтобы встретиться с ним взглядом. Затем: — Так. В кровать. — Да я в кресле посплю. — Ну уж нет. — Да все нормально, я не хочу… — Ты уже спал там, — перебила она его. — И крыша на тебя не упала. Давай, помоги мне довести тебя до комнаты. Он вяло запротестовал, но позволил ей взять себя под руку и медленно повести по коридору. Оказавшись в спальне, она толкнула дверь бедром, чтобы закрыть, и откинула одеяло. — А теперь давай… — ворковала она расстегивая на нем ремень, — не будем пачкать простыни этой грязищей. Баки застыл, как сорняк, застигнутый внезапным заморозком. — Я могу… э-э-э… справиться с этим. Она бросила на него взгляд. — У тебя ножевое ранение, и руки еще дрожат. Позволь мне. Он поморщился, и вовсе не от боли. Она помогла ему стянуть одежду, и на свет показались кальсоны. Потрёпанные, с расползшимся швом на бедре. Она помедлила, потом тихо хмыкнула. — Пожалуй, придётся поговорить с мэром о жалованье шерифа. Негоже, чтобы главный законник округа щеголял в таких подштанниках. Он пристально посмотрел на нее из-под опущенных ресниц, словно не знал, смеяться ему или умереть. — Ну, я не собирался… — он проглотил ругательство. — Они теплые. — Пробормотал он, забираясь на кровать. Когда он устроился поудобнее, она подоткнула одеяло ему до груди, затем осторожно разгладила края. А потом он произнес очень тихо, почти без голоса. — …Ты останешься? Ее пальцы замерли на краю одеяла. Он не смотрел на нее. Не мог. У него снова порозовели уши, совсем как у юнца, который собирается впервые пригласить девушку на танец. У неё сжалось сердце. — Да, — тихо ответила она, поправляя ему волосы на лбу. — Я останусь. Поэтому она задула лампу и легла рядом с ним, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло его тела. ---- Через некоторое время ее голос нарушил тишину. — Что ты будешь делать с ним завтра? — тихо спросила она. — Я могу одолжить тебе повозку, но если он очнется и будет сопротивляться… Баки завозился на матрасе, и повернулся к ней. Движение отозвалось болью в боку, и он вздрогнул, с трудом дыша. Она инстинктивно потянулась к нему, но он легко перехватил ее запястье, прежде чем она коснулась его кожи. — Я в порядке, — пробормотал он. — Просто нужно не спешить. Она не отдернула руку. Оставила ее на матрасе, теплую между ними. Он выдохнул. — Сэм будет здесь к полудню, — добавил он, понизив голос. — Мы все обговорили. Если один из дежурных не появляется в офисе к определенному часу, за ним приходит другой. Без вопросов. Просто приходит. Она кивнула в темноте. — Хорошо. Они снова лежали молча, слушая, как потрескивает огонь в камине за стенкой, как ставни поскрипывают под мягким ветром. Затем… — Он больше к тебе не подойдет. — Он сказал это без всякой бравады. Обещание, а не хвастовство. Она придвинулась ближе. — Я знаю. Затем, не в силах остановиться, ее рука поднялась, медленно и уверенно, и коснулась шероховатой линии его щеки. Ее пальцы двигались нежно, словно она обводила каждый изгиб его челюсти, каждую щетинку. — Вместо этого, — прошептала она, касаясь большим пальцем уголка его рта, — рядом со мной будешь ты. Баки закрыл глаза от этого прикосновения. Его кадык дернулся. Он дал её руке задержаться подольше и не двигался, не дышал чаще, чем это было необходимо. Его пальцы вцепились в одеяло. Тихое, сдавленное ругательство рвалось с его губ. Потому что она была здесь, прямо здесь, такая мягкая и теплая, а он даже не мог притянуть ее к себе, не мог перекатиться и вжаться в неё, как того умоляло все его чертово тело. Он чуть повернул голову, все еще не открывая глаз, пытаясь защититься от этого зрелища. Она почувствовала его. Отступление. Скованность. — Что у тебя на уме? — спросила она. Его челюсть напряглась. — Это неприлично, — пробормотал он. Пауза. Затем снова раздался ее голос, низкий, прямо у его уха. — Если это поможет, — сказала она, — то у меня тоже не самые приличные мысли, шериф. Его звание скатилось с ее языка, словно грех, и стекло ему прямо в пах. Он застонал, откидывая голову на подушку. — Нет, — прохрипел он, — вообще не помогает. Ее рука начала отрываться от его щеки, медленно, словно неуверенно. — Мне уйти? Его покрытая синяками рука схватила ее за запястье прежде, чем он успел задуматься. — Нет. Черт. Нет, просто… Он лег на спину, стиснув зубы, когда рана снова заныла. С его губ сорвалось тихое ругательство. Словно поняв намек, она придвинулась ближе, и матрас прогнулся под ее весом. Ее голова легла ему на грудь, а теплая рука легла прямо под повязку, на его живот, как будто там ей было самое место. Он почувствовал, как она заколебалась, затем осторожно прижалась к его здоровому боку. — Тебе нужно поспать, — пробормотала она. Он чуть было не выдал какой-нибудь грубый ответ, какую-то заезженную колкость о том, что он предпочел бы делать вместо сна, но удержал слова на кончике языка. Она не была какой-нибудь девицей из салуна или грубияном-напарником, который и глазом не моргнул бы, если бы он истек кровью. Поэтому он прикусил язык. Вместо этого он хмыкнул. Тихо. Уклончиво. Но теперь, когда адреналин выветрился, его тело постепенно начало чувствовать все сразу. Пульсация в боку. Синяк на ребрах. Боль в челюсти. Пульсация в голове. Легкое касание её руки. Мягкость кровати под ним. Чистый аромат ее волос. Тепло ее тела рядом. Пожалуй, поспать всё-таки было не такой уж плохой идеей.