ФАНТАСМАГОРИЯ В ЧЕРНЫХ ТОНАХ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. НОЧЬ ЛЮБВИ И СУДА Воздух в Западной башне был особенным: пыль столетий, сухая гниль балок и едва уловимый, призрачный аромат лаванды, который королева Марианна приносила с собой в шелковом мешочке. Этот мешочек лежал теперь на груде ветхих гобеленов, служивших ложем, а сама государыня, сбросившая бремя парчового платья, являла собой зрелище легкой и трепетной красоты ночной бабочки. Робер, старший брат Мартина, воин и придворный, в этой уединенной горнице преображался. С его плеч спадала тяжкая мантия долга и осторожности. Здесь он был просто мужчиной, чье естество трепетало от желания и благоговения. — Я каждый миг страшусь, что это видение исчезнет, — прошептал он, касаясь ее щеки. Его пальцы, огрубевшие от рукояти меча, движимы были невероятной нежностью. — Не говори так, — ответила она, приникая губами к его ладони. — Здесь, в этой башне, время для нас остановилось. Нет здесь короля! Нет трона. Есть только ты и я. Их поцелуй был медленным, сладостным, испытующим. Он пил ее дыхание, словно целебный источник, а она растворялась в его мощи. Одежды, казалось, пали сами собой, покорные единому порыву. Тело Марианны было бледным, словно лунный свет, струящийся сквозь узкое окно, с тенью румянца на груди и темным треугольником внизу живота. Робер замирал на миг, созерцая эту красоту, будто страшась осквернить ее прикосновением. Но ее руки, запутавшиеся в его темных кудрях, влекли его к себе. Он покрывал ее шею, плечи, грудь горящими поцелуями, задерживаясь на вздымающихся, упругих холмиках, пока она не вскрикивала тихо, откинув голову. Его ладонь скользила вниз, по тонкому стану, крутому бедру, обретая сокрытую влажную теплоту. Королева вздрагивала, ее тело выгибалось навстречу. Ее ногти впивались в мощные плечи воина, когда тот медленно, превозмогая упругую преграду, входил в нее. Наступал миг совершенной полноты, когда оба замирали, взирая друг другу в глаза. В ее очах Робер читал боль, растворенную в безмерном доверии. В своих — ощущал безумную жажду защитить, унести, укрыть это хрупкое блаженство. И тогда начиналась их пляска. Неторопливая, глубокая, преисполненная тихих стонов и шепота имен. Башня становилась их вселенной. Скрип ветхих половиц бился в такт их движениям. Воин терял счет времени, ощущая под собою лишь ее горячее, отзывчивое тело, слыша прерывистое дыхание у своего уха. Марианна обвивала его бедрами, притягивая глубже, ее ногти оставляли алые тропки на его спине — немые свидетели страсти, сильнее страха. Их пик был тихим и могучим, словно подземный толчок. Робер, сдавленно вскрикнув, низринулся в пучину, а Марианна, закусив губу, дабы не закричать, встретила его содроганиями внутренних мускулов, исторгая из возлюбленного последние капли наслаждения. Они лежали, сплетенные, тяжело дыша, прислушиваясь к стуку собственных сердец. Он целовал ее влажные виски, шептал несвязные слова любви. Она гладила его взмокшую спину, улыбаясь в полумраке усталой, блаженной улыбкой. — Сын наш будет храбрым, как ты, — тихо произнесла королева, возложив руку на еще плоский живот. — И прекрасным, как ты, — ответил воин. — Я найду способ… Я должен найти способ… Слова замерли на его устах. Ибо в следующий миг тяжелая дверь с грохотом распахнулась. В проеме, озаренные пламенем факелов, стояли королевские стражники в полном доспехе. А впереди них, держа в дрожащей руке массивный ключ, был старый кастелян с лицом, полным смертельной жалости. — Взять его, — прозвучал ледяной, знакомый голос из-за спин стражников. Робер рванулся, пытаясь заслонить собой Марианну, ухватить свой меч, но тяжелые руки уже сковали его. Набросив на нагое тело грубый плащ, его поволокли к выходу. Успел он лишь крикнуть, обернувшись: — Марианна! Прости! Дверь захлопнулась. Слышно было, как ключ повернулся дважды снаружи. Королева, обхватив себя руками, сидела на гобеленах, не в силах издать ни звука. Слезы струились по ее щекам беззвучно, смывая следы недавнего блаженства. В ушах стоял оглушительный звон одиночества. --- В ту же самую ночь, в душной каморке под кровлей гостиницы «Старый Боцман», благоухающей пивом, луком и влажным деревом, свершалось свое, иное опаляющее таинство. Мартин сорвал с Лу темный капюшон монашеской рясы, и в слабом свете сальной свечи рассыпались волны черных, как смоль, волос. Лицо пажа, освобожденное от притворства, сияло в полумраке девичьей, почти болезненной красотой. Но в огромных темных глазах пылал не детский восторг, а жадный, взрослый огонь. — Ты дрожишь, — прошептал Мартин, прижимая ладони к его щекам. — Не от страха, — выдавил Лу, целуя его руки, запястья, ощущая под губами бешеный пульс. — От того, что мы здесь. Что мы вместе. Пока они… — Не думай о них сейчас, — властно прервал Мартин, заглушая в себе нарастающую тревогу за брата. Он сам жаждал этого забвения. — Думай только обо мне. Их поцелуй был не сладким испытанием, а битвой за глоток воздуха. В нем таилось отчаяние и предчувствие беды. Они срывали с друг друга грубые рясы, обнажая тела, столь разные и столь совершенные в своей противоположности. Мускулистое, испещренное шрамами и веснушками тело Мартина. Гладкое, гибкое, бледное, как алебастр, тело Лу с тонкими запястььями и изящными линиями бедер. Мартин опустился перед ним на колени, и его горячее дыхание опалило кожу на внутренней стороне бедра юноши. Тот вскрикнул, когда влажный, требовательный рот обрел его, уже напряженное, трепещущее мужское начало. Лу оперся руками о грубые доски стены, запрокинув голову, позволяя волнам нарастающего упоения смыть все мысли. Его тонкие пальцы впились в темные волосы Мартина. — Да… вот так… не останавливайся… Но Мартин остановился. Поднялся и вновь поймал его губы в поцелуй, делясь вкусом. Он поднял Лу, тот легко обвил его стан ногами. Обретя приготовленный кувшин с елеем, Мартин умастил свои пальцы, а затем, не сводя с Лу глаз, осторожно, но настойчиво начал готовить его. Лу зажмурился, привыкая к странному, распирающему ощущению, которое вскоре сменилось настойчивым, сладостным зудом. — Теперь, — выдохнул Мартин, и голос его был хриплым от вожделения. — Я хочу видеть твои глаза. Он вошел медленно, давая телу юноши принять его. Лу впился в него ногтями, тихо стеная, но не от боли — от невыносимой полноты. И когда они начали движение, обрели свой ритм, свою мелодию. Стук ложа о стену, их сдавленные стоны, хлюпающие, влажные звуки соития. Мартин взирал вниз, на это преображенное лицо: полуоткрытые губы, заблестевшие глаза, румянец на щеках. Он чувствовал, как горячая внутренняя хватка Лу сжимает его, и это доводило до безумия. Он знал каждую сокровенную точку своего возлюбленного. Одной рукой продолжал мощные, глубокие толчки, другой — обрел натянутый, будто тетива, член юноши и начал ритмично сжимать, в такт своим движениям. Лу вскрикнул, высоко и прерывисто, его тело выгнулось дугой. Он излился горячими струями, заливая живот и руку Мартина, внутренние мускулы судорожно сжимаясь вокруг его чресл. Это сжатие стало последней каплей. Мартин с глухим рыком достиг пика, изливаясь внутрь него долгими, горячими пульсациями. Они рухнули на жесткий тюфяк, дыша в унисон, мокрые, липкие, благоухающие близостью и солью. Мартин не отпускал его, держа в объятиях, прижимая к своему сердцу. В этой близости была не только страсть, но и защита, их малая крепость против всего мира. Утренний свет лишь начал сереть в окошке, когда в дверь постучали. Сперва тихо, потом настойчивее. Мартин натянул штаны и приоткрыл дверь. На пороге стоял хозяин, бывший моряк, толстый, лысый Боцман, котрого иначе никто здесь не называл, его обычно хитроватое лицо было серо от страха. — Мессир Мартин, — прошептал он, озираясь. — Уходите. Немедля. Вашего брата… Робера… ночью взяли стражи. Тайный суд. Король вынес приговор. Мартин похолодел. — Какой приговор? — За измену… — Боцман сглотнул. — С живого кожу снимут. После утренней мессы на площади. Король… король сказал, что будет сам услаждаться его воплями. За спиной Мартина послышался тихий, сдавленный звук. Лу сидел на ложе, обхватив голову руками, и его плечи мелко дрожали. Мартин кивнул хозяину, сунул ему в руку последний золотой. — Благодарю. Не видел нас. — Не видел, мессир, — тот быстро скрылся. Мартин закрыл дверь и обратился к Лу. В его глазах не было уже ни следов нежности, ни усталости. Была лишь сталь, закаленная в горниле внезапного ужаса. — Одевайся, — тихо, но четко произнес он. — Нам надлежит быть на той площади. Нам надлежит это видеть. И в его голосе, спокойном и страшном, родилась та самая клятва, что определит их дальнейший путь. Клятва мщения.