ФАНТАСМАГОРИЯ В ЧЕРНЫХ ТОНАХ

ГЛАВА ВТОРАЯ. КАЗНЬ И ПОБЕГ Площадь перед королевским дворцом к утру превратилась в гигантский, бурлящий котел. Народ, от зажиточных горожан в суконных кафтанах до оборванных подонков окраин, сбивался в плотную, дышащую массу. В холодном воздухе висел густой смрад — человеческий пот, перегар дешевого вина, запах жареных каштанов и всеобщего, нетерпеливого возбуждения. Казнь была не просто правосудием, но и главным спектаклем, устроенным государем для своих верноподданных, и отменить его не посмел бы даже сам Господь. Впрочем, Господу, в это время, похоже, было глубоко наплевать и на правосудие, и на муки приговоренного. Мартин и Лу, закутанные в грубые, пропахшие потом и воском рясы, влились в толпу на рассвете. Юный паж прижимался к своему возлюбленному так плотно, что, казалось, пытался стать его второй кожей, спрятаться в его тени. Через шершавую ткань Мартин чувствовал бешеный, как у пойманной птицы, стук сердца Лу и мелкую, непрекращающуюся дрожь его хрупких плеч. — Отвернись, прошу тебя, — прерывающимся шепотом молил Лу, вцепляясь тонкими пальцами в рукав Мартина. — Не смотри на это. — Я должен смотреть, — голос Мартина звучал глухо и отстраненно, будто доносился из глубокого колодца. — Я обязан впитать каждый миг, каждую подробность. Чтобы потом, когда придет час, я мог воскресить это зрелище в памяти старого короля, заставить его увидеть и пережить все снова. Моими глазами. Он поставил Лу перед собой, спиной к черному силуэту эшафота, прижав затылок юноши к своей груди. Сам же возвышался над ним, как скала, и его взгляд, острый и холодный, как зимняя сталь, был прикован к пустому еще помосту. Мысли молодого дворянина работали с неестественной, пугающей ясностью. Он намеренно вызывал в памяти образ живого брата: Робер, смеющийся, поправляющий его стойку на тренировках, подставляющий плечо в мальчишеских драках. Этот светлый лик он поместил в сокровенную глубь души, в некое нерушимое святилище. А то, что должно было произойти сейчас, он готовился принять в иное место — в специально выстроенный и укрепленный склеп ненависти, который отныне станет единственным топливом для его существования. Резкий, режущий звук королевских труб разорвал утренний воздух. На резном балконе дворца показалась фигура короля Эргарда. Он двигался медленно, опираясь на плечо капитана стражи, но осанка его была неестественно прямой, а на восковом, морщинистом лице играл болезненный румянец возбуждения. За ним, будто стая немых и бледных теней, вышли придворные. Их лица были опущены, взгляды скользили по земле; они напоминали испуганных ворон, следующих за дряхлым, но все еще смертоносным коршуном. Король опустился в кресло под пурпурным балдахином, и его выцветшие, водянистые глаза обвели площадь властным, оценивающим взглядом. Толпа замерла, затаив дыхание. Эта внезапная тишина, тяжелая и зловещая, была страшнее любого гвалта. — Привести преступника! — проревел герольд, и слова, отраженные каменными стенами, покатились эхом по площади. И вот появился он. Робер. Его вели двое дюжих стражников, но шел он сам, гордо вскинув избитое, но непокоренное лицо, хотя ноги его были скованы тяжелыми цепями. Взгляд старшего брата, тусклый от перенесенных пыток, все же бесстрастно скользнул по толпе, и Мартину на мгновение почудилось, что этот взгляд нашел его в людской массе, узнал. И в нем не было ни страха, ни укора — лишь молчаливое, невероятно отчетливое повеление: «Живи. И помни». Лу сдавленно вскрикнул, услышав зловещий лязг железа. Мартин стиснул его плечи, не позволяя обернуться. — Тише. Мы — всего лишь тени здесь. Мы — никто. Начался короткий, циничный фарс оглашения приговора. Герольд, краснея и запинаясь, зачитал длинный свиток с вымышленными преступлениями: тайные сношения с вражескими эмиссарами, порча королевских запасов, умысел на жизнь государя через колдовские чары. Толпа ловила каждое слово, жадно внимая нелепым подробностям. Мартин же слышал лишь нарастающий гул собственной крови в висках. Когда герольд умолк, воцарилась пауза, звенящая от напряжения. И тогда заговорил сам король Эргард. Его сиплый, старческий голос, усиленный мертвой тишиной, прозвучал на удивление громко и внятно. — Робер де Ланей, — начал король, и в его интонации слышалось почти отеческое разочарование, столь же фальшивое, как позолота на его троне. — Ты преступил не просто закон. Ты растоптал верность, данную по крови. Ты осквернил милость, которую щедро лилась на твой род. И за это… — Эргард сделал искусную паузу, позволяя толпе прочувствовать весь вес предстоящего. Тонкие, бескровные губы короля искривились в чудовищной пародии на улыбку. — За это тебя ждет казнь, равная твоей подлости. Кожа твоя будет совлечена с живого тела, дабы все узрели — каков истинный лик предателя под личиной верности. И да будут твои вопли той молитвой, которой ты не удостоил своего короля и господина. Приступайте. И не торопитесь. Я жажду слышать, как поет эта гнусная плоть. Хладнокровный цинизм этих слов, облеченный в торжественные формулы власти, заставил содрогнуться даже самых черствых зрителей. Мартин почувствовал, как его собственное тело леденеет, а в горле встает горячий, соленый ком. Но его взгляд не дрогнул. Палач, гигант в заскорузлом кожаном фартуке, приблизился к Роберу. Помощники притянули брата к наклонной плахе. Первый разрез — длинный, от ключицы до живота — был сделан почти хирургически точно. Ярко-алая кровь медленно выступила по линии разреза. Робер не закричал. Он лишь резко, со свистом втянул воздух, и все мускулы его могучего тела напряглись, выступив под кожей. Лу, чувствуя, как Мартин превратился в каменный изваяние, зарылся лицом в его рясу, глухо рыдая. А затем началось главное кощунство. Короткий, отточенный нож палача проник под кожу. Послышался мерзкий, влажный звук — негромкий, но оттого еще более пронзительный шелест отделяемой плоти. И тогда Робер закричал. Нечеловеческий, раздирающий душу вопль вырвался из его груди и повис над оцепеневшей площадью, заглушив на миг само дыхание толпы. Мартин вздрогнул всем телом, будто этот крик был бичом, хлестнувшим его по спине. Казалось, звук прошелся тем же ножом по его собственным нервам. Лу судорожно заткнул уши, но ужас проникал сквозь пальцы, отзываясь ледяной тошнотой во всем существе. На балконе король Эргард слегка наклонился вперед. Его сухие, похожие на птичьи когти пальцы впились в бархат подлокотников. На лице старого монарха застыло выражение напряженного, почти сладострастного внимания. Он следил за каждым движением палача, как ценитель следит за кистью художника. Когда с плахи доносился особенно душераздирающий стон, уголки бесцветных губ короля непроизвольно подергивались вверх, будто в ответ на приятную мелодию. Мартин смотрел, не мигая. С каждым алым лоскутом, отходившим от тела брата, в его душе отмирала какая-то часть, что-то по-настоящему человеческое. Ужас, отчаяние, сама боль — все это переплавлялось в горниле наблюдаемого ада в нечто новое. В черный, плотный, тяжелее свинца, слиток чистейшей ненависти. Он повторял про себя, синхронизируя с биением собственного сердца: «Эргард. Эргард. Эргард». Имя короля превращалось в мантру, в обет, в смертный приговор. Крики Робера становились все тише, превращаясь в хриплое, булькающее клокотание. И даже эти предсмертные звуки, казалось, доставляли королю удовольствие. Он наконец откинулся на спинку кресла, удовлетворенно выдохнув, как гурман после удачной трапезы. Когда от благородного Робера де Ланея осталось лишь окровавленно месиво, король лениво махнул исхудалой рукой. — Довольно. Бросить псам на съедение. А народу моему — выкатить бочки с вином! Пусть веселятся, ибо правосудие свершилось! Да здравствует король! Трубы прохрипели снова. Толпа, после секунды гнетущего молчания, взорвалась гулом. Одни крестились, другие с диким хохотом ломились к обещанным бочкам. Зрелище кончилось, наступил час забвения и угощения. Мартин оставался недвижим еще несколько мгновений, впитывая последнее, что связывало его с братом: запах горелой плоти и медной крови, смешанный с пылью площади. Затем он резко развернул Лу, все еще прижимая бледное лицо юноши к своей груди, скрывая его от ужаса. — Пора. Шагай. Не оглядывайся. Они двинулись прочь, протискиваясь сквозь опьяненную жестокостью, а теперь и вином толпу. Паж шел, почти не видя дороги, ведомый железной хваткой возлюбленного. Лицо Лу было залито слезами и мертвенной бледностью; его собственная юность, его невинность были растоптаны и залиты кровью на этой площади столь же окончательно, как и жизнь Робера. Лишь в зловонном, темном лабиринте переулков, ведущих к городским воротам, Мартин остановился. Он взял Лу за подбородок и заставил посмотреть на себя. В огромных, темных глазах пажа отражались пустота и слом. — Слушай меня теперь, — голос Мартина звучал низко и четко, в нем впервые зазвучала та самая сталь, что выковалась в адском горне казни. — Робер мертв. Мы живы. И жизнь эта отныне принадлежит не нам. Она принадлежит одному-единственному делу. Постиг ли ты меня? Лу, с трудом сглотнув ком в горле, кивнул. — Он… он наслаждался… — выдохнул паж, и в его шепоте был ужас открытия абсолютного зла. — Да. И за это наслаждение он заплатит. Сторицей. Клянусь тебе. Клянусь памятью брата. И клянусь тем светом, что еще теплится в твоих глазах. Я погашу этот самый свет в очах Эргарда. Навсегда. Он обнял Лу, и в этом объятии не было и тени вчерашней страсти или нежности. Была лишь холодная, неколебимая решимость двух заговорщиков, двух призраков, только что принесших немую и страшную клятву на кровавом алтаре. Городские ворота остались позади. Впереди лежали чужие дороги, глухие леса, неизвестные земли. И тень Западной башни, и призрак старческой, довольной улыбки короля-изверга, который они теперь несли в своих сердцах, как зародыш будущей мести. Их бегство только начиналось. Но бежали они не просто от гибели. Они бежали навстречу смерти, и этот путь казался бесконечно долгим, темным и беспощадным.