ФАНТАСМАГОРИЯ В ЧЕРНЫХ ТОНАХ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СКИТАЛЬЦЫ Бегство их было долгим, грязным и унизительным. Королевские гонцы с описанием двух молодых мужчин — «коварного изменника Мартина де Ланея и его сообщника, пажа-содомита» — разлетелись по всем трактам быстрее, чем чахлые крестьянские лошадки могли везти их убогий скарб. За голову каждого была назначена цена, способная ослепить алчностью даже совестливого горожанина. Они стали дичью, за которой открывалась облава. Первые дни слились в один сплошной кошмар настороженного слуха и бега. Они крались проселочными колеями, спали в придорожных канавах, зарывшись в прелую солому и прикрывшись рясами. Пищей им служили краденые корнеплоды с полей да редкая милостыня, поданная наугад — они научились опускать глаза и шептать благословения, подражая уставшим монахам-странникам. Лу, чья хрупкая, почти девичья красота была опасным клеймом, вымазывал лицо землей и золой, прятал волосы под капюшоном и старался не говорить вовсе, ибо голос мог выдать. На третью ночь их настиг дождь. Промокшие до костей, дрожащие от холода, они нашли убогое пристанище в полуразрушенной овчарне на краю выжженной деревушки. Воздух был густ от запаха овечьего помета и влажной шерсти. В углу, на груде грязной соломы, они прижались друг к другу, пытаясь хоть как-то согреться. Тела их были измучены, души — опустошены ужасом, но плоть, вопреки всему, жаждала жизни. Их поцелуй в темноте был горьким от дождевой воды и отчаяния. Действовали они молча, почти грубо, сбрасывая с себя мокрые тряпье. В этом не было сладострастия — лишь яростная, животная попытка утвердить факт своего существования, почувствовать друг друга живыми среди всеобщей мерзости и смерти. Лу плакал беззвучно, когда Мартин входил в него, а тот лишь глухо стонал, заглушая рыдания поцелуями. Это было не соитие, а обряд выживания. Спустя неделю они рискнули остановиться в постоялом дворе на оживленной дороге. Деньги, припрятанные Мартином в подошве сапога, таяли, но ночь под крышей и миска горячей похлебки стоили риска. Хозяин, коренастый детина с бегающими глазками, слишком долго разглядывал их, особенно Лу, который, смыв грязь, невольно сиял бледной, неземной красотой даже в грубой одежде. — Двое молодых братьев-паломников, говорите? — усмехнулся хозяин, принимая медную монету. — Да паломники нынче и поганей ходят. Ночую, так и быть. Но в одной горнице с другими. Места отдельного нет. Горница оказалась общим сараем, где на нарах храпели, стонали и бредили во сне десятки таких же отверженных: беглые солдаты, слепые нищие, торговцы-оборванцы. Воздух был спертым и зловонным. Они устроились в темном углу, спиной ко всем. Лу дрожал, как в лихорадке. — Он нас узнал, я чувствую, — шептал он, вцепляясь в руку Мартина. — Молчи и спи, — приказал Мартин, но сам не сомкнул глаз до рассвета, сжимая рукоять кортика под рясой. Их любовь в ту ночь была невозможна. Они лишь лежали, прижавшись лбами, слушая храп и бормотание чужих снов, каждый из которых мог обернуться доносом. Чем дальше они уходили от столицы, тем реже встречали королевские листы с их изображениями, но тем свирепее становился сам мир. Однажды их чуть не забили камнями в деревушке у переправы, заподозрив в распространении чумы — столь жалок и болезнен был их вид. Другой раз на них напали нищие-оборванцы, почуявшие, что у «монахов» может быть припрятана еда. Мартин, вспомнив уроки брата, отбился с жестокостью загнанного зверя, оставив одного из нападавших с разбитым лицом. Лу в ужасе смотрел на его окровавленные костяшки, и впервые в глазах пажа мелькнул не только страх, но и отчуждение. Но были и ночи, дарившие подобие покоя. В глухом буковом лесу, у потухающего костра, они находили друг друга с новой, горькой нежностью. Страх и смерть, вечные спутники, обостряли чувства до болезненной остроты. Мартин, видя, как Лу худет и чахнет от лишений, старался быть нежнее. Он растягивал скудную трапезу, уступал последний глоток воды, а ночью, когда их тела сливались в тенях от огня, его прикосновения были почти молитвенными. Он ласкал каждую выступающую теперь ребро, каждый позвонок на тонкой спине юноши, словно пытался силой своей страсти вернуть ему утраченную жизненную силу. Лу же отвечал безудержной, истязающей страстью, цепляясь за Мартина как за единственную твердыню в рушащемся мире. В эти редкие мгновения, под свист ветра в ветвях, они ненадолго забывали, кто они и куда бегут. Но на рассвете реальность, холодная и серая, возвращалась вновь. Наконец, изможденные, но не сломленные, они достигли границы. Переход через поросшую лесом пограничную речушку был моментом почти мистическим. С одной стороны — родина, ставшая ловушкой, могилой для Робера и тюрьмой для королевы. С другой — неизвестность. Они перешли вброд, держась за руки, и, выбраясь на противоположный берег, оба невольно обернулись. Ничего не изменилось: тот же лес, то же небо. Но тяжесть, давившая на плечи, чуть отступила. Здесь их не ждали, но здесь их пока и не искали. Относительная безопасность окрылила их, но и лишила последних сил. Деньги кончились. Путь теперь лежал через пустынные холмы, где редко встречались даже хутора. Последней ночью перед роковой встречей они ночевали в развалинах старой часовни. Крыши не было, и они лежали, глядя на холодные, безжалостные звезды. Лу, прижавшись к груди Мартина, вдруг тихо сказал: — Я больше не боюсь умереть. Я боюсь, что мы забудем, зачем живем. Что эта дорога никогда не кончится. Мартин не нашелся что ответить. Он только крепче обнял его, чувствуя, как под его ладонью бьется чужое, такое хрупкое сердце. Утром они двинулись дальше, уже почти не надеясь ни на что. И когда из вечернего тумана, стелющегося меж холмов, вышли трое — не нищие, не паломники, а крепкие, с грубыми лицами и уверенными движениями мужчины с засаленными дубинками и длинными ножами за поясом, — Мартин понял: конец пришел. — Эй, братцы в робах, — крикнул передний, широкоплечий, с перебитым носом. — Милостыньку для путников усталых не найдется? Али кошельки под рясами потяжелее, чем молитвы? Мартин отшатнулся, заслоняя собой Лу, рука потянулась к кортику. Но в душе он знал — это бесполезно. Силы были на исходе, а противники свежи и полны злобы. В глазах разбойников он увидел знакомый, тупой блеск — ту же алчность, что светилась в глазах хозяина постоялого двора, те же жестокие огоньки, что плясали в толпе на площади во время казни. Мир везде был одинаков. — У нас ничего нет, — хрипло произнес Мартин, пытаясь вложить в голос угрозу. — Ничего? — усмехнулся второй, походя на тощего, злого пса. — А этот хорошенький «послушник» твой? Он-то, поди, чего стоит? Лу вскрикнул от ужаса и омерзения. Этот крик, казалось, стал сигналом. Разбойники ринулись вперед. И все остановилось. Туман позади них вдруг сгустился, заклубился и… двинулся. Из его серой мглы шагнул вороной конь, черный, как провал в ночи. На нем сидел всадник в плаще, цвет которого невозможно было определить — он вбирал в себя все оттенки сумерек и тлена. Его лица не было видно под капюшоном, но ощущался на себе взгляд, тяжелый и проницательный. Разбойники замерли в нерешительности. — Убирайся, призрак! Не твое дело! — зарычал предводитель, но в его голосе слышалась трещина страха. Всадник не ответил. Он лишь слегка повернул голову в сторону говорящего. И произошло нечто непостижимое. Разбойник вдруг схватился за горло. Из его рта хлынула алая пена, он затрепетал и рухнул на землю, судорожно бьющийся в немой агонии. Второй, с визгом обернувшись к бегству, сделал два шага — и замер, обернутый в саван из мгновенно наросшего инея. Его застывшая гримаса ужаса стала ледяной маской. Третий, самый молодой, стоял в оцепенении, и вдруг с диким воплем упал на колени, схватившись за голову, будто что-то невидимое и ужасное разрывало его разум изнутри. Через мгновение он лежал неподвижно, с вытекшими из ушей струйками крови. Тишина, наступившая после этого краткого, безмолвного побоища, была оглушительной. Всадник медленно направил коня к Мартину и Лу. Юноша цепенел, прижимаясь к своему защитнику, но Мартин, превозмогая леденящий душу ужас, выпрямился. Он смотрел в бездну под капюшоном. — Кто вы? — выдавил он, и голос не подвел его, прозвучав твердо. — Тот, кто видит не одежду, а суть, — прозвучал ответ. Голос был низким, бархатистым и совершенно лишенным тепла, словто скользящий по мрамору холодный ветер. — На вас печать великой утраты и… великого дара. Вы бежите от смерти, но несете в себе семя иной жизни. Силы, которая может стать гибелью… или спасением. Всадник, назвавшийся Бальтазаром, указал перстом, обтянутым тонкой черной кожей, в сторону, где за холмами угадывались очертания чего-то темного и грандиозного. — Мой дом — не дворец. Но в нем есть кров, пища и знание. Знание о природе страха, о алхимии боли, о том, как превратить слабость в оружие. Вы можете уйти. И скорее всего, умрете в этих холмах через день или два. Или можете шагнуть ко мне. И научиться не бегать, а повелевать. Решайте сейчас. Мартин посмотрел на Лу. В огромных глазах пажа, еще полных отблесков только что увиденного кошмара, не было теперь страха. Был вопрос. Было то самое тлеющее любопытство, что зажигалось в нем при виде старинных манускриптов в королевской библиотеке. И была бездна усталости. Они были скитальцами, у которых не осталось ничего, кроме друг друга и клятвы, данной на окровавленной площади. Эта дорога действительно могла никогда не кончиться. А здесь… здесь была тайна. И сила. Мартин перевел взгляд на безликую тень под капюшоном и медленно кивнул. — Мы идем с вами. Конь Бальтазара развернулся, и черный плащ взметнулся, словно крыло ночной птицы. Два изгнанника, последние отблески заката догорая на их бледных лицах, последовали за своим новым владыкой в сгущающиеся сумерки. Их путь бегства кончился. Начинался путь ученичества.