В агонии, не теряя надежды [ Half Agony, Half Hope ]

Розанов уже как две недели играл за Монреаль, но Шейн до сих пор ни разу не видел его вживую. Он вообще почти никого не видел — только родителей, врачей, Хейдена и Джеки. Смотреть матчи он пока не мог, но он их слушал… и Розанов играл великолепно. Он легко вжился в ритм и химию «Метрос», словно был с командой много лет. Два гола, четыре передачи в шести играх. И Шейн был так благодарен ему за это: без него они бы пропали. Но от этого вылезти из машины легче не становилось. — Ты как, чувак? Точно готов? Хейден настороженно наблюдал за ним; на Шейне были тёмные очки и кепка, и обычно он терпеть не мог носить ни то, ни другое — казалось, что он ничего не видит, но в конце января свет был слишком ярким, чтобы обходиться без них, а заодно они имели приятный бонус: Хейден не мог разобрать выражение его лица. — Конечно, — сказал Шейн и захлопнул дверь. Возвращение на арену ощущалось чем-то сюрреалистичным, хотя формально он ещё туда не вернулся. Доктор Эррера дал добро на короткий визит: просто заглянуть на утреннюю тренировку, но даже это было похоже на грёбаный подарок. Уже одно только то, что он видел лёд, помогало ему хоть немного почувствовать себя собой. Хейден провёл картой, и как только дверь распахнулась, Шейна накрыла знакомая смесь запахов: застоявшийся пот, резина, едкий запах моющих средств — запах хоккея, запах дома. — Свет нормально? — спросил Хейден, пока они шли по коридору. — Ага. На самом деле — не очень. Шейн никогда не любил флуоресцентные лампы, а сейчас их свет казался ещё более резким. Он чувствовал, как они зловеще жужжат над головой, но он просидел в тёмной комнате три недели и не собирался отступать. — Хочешь зайти в раздевалку? Шейн задумался. Ему не хватало духа товарищества, и было бы здорово повидаться со всеми ребятами, но, с другой стороны, наверное, было бы лучше, если бы его первая встреча с Ильей Розановым произошла, когда тот не был бы наполовину голым. — Встретимся на катке. Он сел на несколько рядов выше скамейки, спрятал руки в карманы куртки и прикрыл глаза. Холодный воздух жёг ноздри — резкий, чистый, знакомый, с лёгким запахом выхлопов замбони. Он слышал, как некоторые ребята уже идут по тоннелю, но в этот момент существовали только он и лёд, и ему хотелось, чтобы это длилось вечно. — И я ей говорю: слушай, если ты хочешь поехать в Париж с сестрой — отлично, малышка, езжай. Но почему я должен решать, что делать с собакой? Я вообще не хотел эту собаку! Шейн улыбнулся и, не открывая глаз, окликнул: — Ганьон, как вообще можно не хотеть собаку? И тут его сердце остановилось, потому что в тот же момент очень знакомый голос с русским акцентом произнёс: — Ты чудовище, Ганьон. У тебя каменное сердце. Возьми свою собаку… — Собака моей девушки… — Возьми её и приведи ко мне. Я покажу ей, что такое любовь. И девушку свою тоже мне приведи. — Ого, чувак. Это уже перебор, даже для тебя. — Что? Ты, походу, не любишь её, ты… Голос оборвался, и Шейн, открыв глаза, увидел, что Розанов стоит у борта — одним коньком на льду, вторым все ещё на резиновом коврике — и пристально смотрит на него. Он застыл в той самой напряжённой неподвижности, которая иногда его охватывала, и Шейн почувствовал, как взгляд Розанова проходит сквозь его тело, словно прилив — накатывает и затем отступает. На мгновение в мире существовали только они вдвоём, но потом в Розанове что-то изменилось, и Шейн снова смог вдохнуть. Ганьон ещё не заметил Шейна и продолжал рассуждать о расценках на передержку собак, но его голос доносился будто издалека. Шейн смотрел, как Розанов выехал на каток — легко, плавно, рёбра коньков выбрасывали мелкие брызги льда. Он выглядел крупнее, чем помнилось Шейну: тренировочный джерси натянулся на груди. Хотя, может, просто Шейн слишком давно не видел его без полной экипировки. — Холландер. — Розанов, — голос Шейна был хриплым. — Паршиво выглядишь. Несмотря ни на что — ни на головные боли, ни на головокружение, ни на тот факт, что ему не разрешили даже отжиматься, — Шейн едва не рассмеялся. — Я тоже рад тебя видеть. Розанов склонил голову набок, выражение его лица было нечитаемым. — Неужели? — Кэп! Чёрт, я не знал, что ты сегодня приедешь! — Ганьон и Митти рванули к нему, к счастью, остановившись прежде, чем перелезть через борт и кинуться его обнимать. — Как ты, мужик? — Лучше, — улыбаясь, сказал он. — По крайней мере, достаточно хорошо, чтобы выбраться из дома. Вы здорово справляетесь, — его взгляд метнулся к Розанову. Тот коротко кивнул в знак признательности и, оттолкнувшись, лениво поехал спиной по дуге. Да, во многом это было благодаря ему. Да, он это знал. — Мы уже ждём не дождёмся, когда вы вернётесь, — сказал кто-то из новичков — блин, Шейну вообще-то следовало бы знать его имя, — с искренним выражением лица под шлемом. — Шейн, то есть… мистер Холландер… Розанов фыркнул и, описав круг, поехал обратно. — Мистер Холландер — это как будто дед какой-нибудь. Ему идёт. Да, мистер Холландер? — Просто «Шейн» подойдёт, — сказал Шейн, спасая парня — Биссонетта, только что взятого из АХЛ, вспомнил он наконец, — от дальнейшей неловкости. — Да, просто Шейн, — повторил Розанов, но в его голосе появилась такая резкость, что у Шейна сдавило в горле. — Пойдём, Бисс, у нас тренировка. Стояние на месте не ускорит его выздоровление. Розанов был наэлектризован — другого слова просто не находилось. Шейн смотрел на него годами, разбирал записи до тех пор, пока не мог предсказать его движения чуть ли не во сне, но совсем другим делом было видеть его в своей команде: как он раздавал передачи точно Хейдену, как в знак поддержки легко постукивал клюшкой по щиткам Ганьона после заблокированного броска. И как он катался, боже, как он катался — так охрененно быстро, будто это не он скользил по льду, а лёд двигался под ним. Эшфорд, помощник тренера, поставил им упражнение на перестроение в нейтральной зоне, и Шейн смотрел, как Розанов принимает пас от защитника, разворачивается у синей линии и ускоряется через центр. Голова у него всё время была поднята, взгляд скользил по площадке, и он прошил передачей между двумя защитниками, чтобы на ходу попасть в Хейдена. Шайба едва коснулась клюшки Хейдена — и тут же оказалась в сетке ворот. — Так держать! — крикнул Шейн, когда они сделали перерыв на воду. Большинство парней улыбнулись и помахали ему, раскрасневшиеся, мокрые от пота. Розанов сделал большой глоток, кадык дёрнулся, и он даже не поднял взгляд. Тренировка продолжилась — лёгкая, но выверенная, — и Шейн поймал себя на том, что наклонился вперёд, несмотря на ноющую голову, мысленно катаясь вместе с ними. — Ладно, давайте пять на пять, — крикнул Эшфорд. — Первая и третья линия против второй и четвёртой. Холландер, возьмёшься? Поможешь этим кривоногим понять, что они делают не так? Сердце Шейна подпрыгнуло. — Да. Да, конечно. На следующие двадцать минут он полностью погрузился в игру — комментировал расстановку игроков, указывал на упущенные возможности, хвалил хорошую игру. Было очень приятно снова чувствовать себя полезным, снова быть частью процесса, пусть даже с трибун. Парни охотно откликались, по доброму подкалывали в ответ, когда он делал им замечания. Розанов, как и ожидалось, доминировал: за пятнадцать минут он забил дважды, но он также и делился льдом, создав Хейдену роскошную возможность для броска в одно касание, уводя двух защитников и освобождая пространство. Он играл в командный хоккей, в команде Шейна. — Отличный пас, Роз! — воскликнул Шейн после особенно эффектной подачи вслепую на Биссонетта. Розанов взглянул на него с непроницаемым выражением лица. — Да, я знаю. Когда Эшфорд наконец дал свисток, ребята, потные и улыбающиеся, направились к Шейну, покидая лёд. — Тебе нужно чаще приходить на тренировки, кэп, — сказал Джей-Джей. — Даже если ты будешь просто трепаться с трибун. — Я почти не трепался, — сухо заметил Шейн. — Тебе нужно было плотнее заходить в тот поворот. — Да, да. Ты придёшь на собрание? Шейн прислушался к себе: голова болела, и он подумал, что если встанет, то, вероятно, все вокруг немного закружится, но в целом было терпимо. — Ага. Увидимся там. — Рад, что ты вернулся, мужик. Остальные повторили то же самое, направляясь в раздевалку, их экипировка бряцала, запах свежего пота смешивался с холодом, и Шейн почувствовал, как что-то ослабло в его груди. Розанов был последним, кто сошёл с льда и остановился у места Шейна; Шейн на миг подумал, что тот что-то скажет, но Розанов лишь слегка покачал головой, словно передумав, и пошёл дальше. Звук коньков, скребущих по резиновому коврику, затих, когда он исчез в туннеле. Конференц-зал был набит битком, игроки развалились в креслах, а в воздухе витала та самая беспокойная энергия перед матчем — Розанов сидел впереди и говорил почти без умолку. Шейн сидел позади них и молчал, закрыв глаза и слушая. Ему было достаточно просто находиться там, чувствовать, что он готовится к игре, даже если он не собирался играть. — Готов ехать домой? Он открыл глаза и увидел стоящего перед собой Хейдена, посмотрел мимо него и увидел, как Розанов всё ещё перематывает запись, пересматривает защиту Бостона снова и снова. Шейн понял: это будет его первый матч против «Рэйдерс». — Можешь дать мне минутку? Хейден оглянулся через плечо на Розанова, который наклонился вперед в своём кресле, упёршись локтями в колени, и пожал плечами. — Конечно. Не спеши, я пойду в душ. Он вышел, и последние несколько человек последовали за ним. Дверь за ними захлопнулась, оставив Шейна наедине с Ильёй Розановым впервые за три года. — Эй. Я просто хотел сказать… я рад. Рад играть с тобой, в смысле, когда меня допустят. Его сердце молотом билось о рёбра, но он гордился тем, как ровно звучал его голос. Плечи Розанова напряглись, но он не обернулся, поэтому Шейн поднялся с кресла и пересёк комнату. Он взял стул, развернул его так, чтобы смотреть на Розанова, а не на экран, и сел достаточно близко, что стало видно щетину на его челюсти. — Я всегда хотел знать, каково это — играть в одной команде. Розанов посмотрел ему в лицо и отвёл взгляд. — Теперь узнаешь. — Скоро, — кивнул Шейн. — Итак… играем против Бостона, да? Как ты к этому относишься? Илья пожал плечами, плавно и безразлично. — Нормально. Хоккей есть хоккей, кто играет — без разницы. — Понятно, окей, — Шейн почувствовал, как в голове резко усилилась боль. — Слушай, мне стоило раньше написать тебе, поприветствовать в команде. Прости, что не сделал этого. Я знаю, мы давно не… — Давно не что? — Розанов перемотал пленку на несколько секунд, просматривая ещё раз. — Эм… не были дружелюбными, наверное? Много времени прошло? Смех Розанова был коротким и резким. — Дружелюбными. Ладно. — Но… — И что? — он развернулся в кресле, и вдруг его голубовато‑зелёные глаза тут же прошлись по Шейну сверху вниз — оценивающе и агрессивно-сексуально. — Ты хочешь снова быть дружелюбным? Этого ты хочешь? По коже Шейна пробежали мурашки, и он почти физически почувствовал это — кожу Розанова, прижатую к его коже, тяжесть его тела, жар дыхания у себя между лопаток. — Нет! Это не… — Ну вот, — Розанов кивнул так, будто и не ожидал ничего другого, и снова отвернулся. — Тогда чего ты хочешь? — Я… я не знаю. Мы теперь в одной команде. Мы будем играть вместе. Было бы проще, если бы мы хотя бы… — Проще для кого? Шейн моргнул. — Для нас обоих? — Мне и так просто, — Розанов наконец выключил телевизор и поднялся. И внезапно оказался так близко, что они почти касались друг друга. Шейн почувствовал, что не может дышать. — Что, ты хочешь, чтобы мы теперь были друзьями? — Я… — Дружить мы не будем, Холландер. Мы вместе играем в хоккей, и на этом всё. Хуже всего было то, что в его голосе даже не было раздражения, как обычно, когда Шейн пытался быть рассудительным. Он был просто холоден. Шейн не знал, почему он ожидал чего-то другого; они никогда не были дружны, даже почти не разговаривали в те редкие — очень редкие, в конце концов, — моменты, когда спали вместе. И все же он чувствовал знакомое жжение в глазах, и всё, что он мог сделать, — это надеяться, что слезы не потекут. — Если ты этого хочешь, — выдавил он из себя. Ему нужно было выбраться из этой комнаты, подальше от Розанова, в идеале — подальше от самого себя. Он встал слишком резко, и на него накатила волна головокружения; он покачнулся, и Розанов мгновенно подхватил его под руку, но отпустил, как только Шейн обрел равновесие. — Тебе лучше поехать домой, — сказал Розанов. — Я скажу Пайку, что ты готов, — он подошёл к двери и остановился, взявшись за ручку, но не оборачиваясь. — Отдохни немного. Ты действительно выглядишь паршиво. «Метрос» уехали на серию выездных матчей, а к тому времени, как они вернулись, Шейна признали достаточно здоровым, чтобы он смог посетить матч. Ему пришлось наблюдать за игрой с одной из лож, а не на скамейке запасных, потому что на этом настояли врачи, хотя, честно говоря, он был просто рад, что вообще оказался там. Они играли с Детройтом, и после первого вбрасывания Шейн почувствовал, как в нём нарастает энергия матча. В середине первого периода Розанов подобрал шайбу за сеткой, изобразив фальшивый обход сзади ворот, на который купились оба защитника, и протолкнул передачу к Хейдену, который отправил шайбу в ближний угол. Лампа загорелась, сирена сработала, и Шейн вскочил, его грудь сжалась. Я должен был быть там, с ним. Первый период закончился со счётом 1:0, а по ходу второго шум на арене только нарастал. Ганьон выиграл схватку у борта и отдал голевую передачу Розанову. Прозвучал сигнал о забитой шайбе, и толпа с рёвом вскочила на ноги. Шейн тоже встал, но громкость начала давить ему на череп. Он зажмурился, пытаясь сосредоточиться на льду, и игра продолжилась. Детройт забил в пауэрплее, сделав счет 2:1, и зрители на арене стали кричать истошнее и неистовее. Каждый удар, казалось, отдавался эхом в голове Шейна, и он вдруг понял, что щурится — края поля зрения начали расплываться. Он осторожно встал, проверяя равновесие, и как можно тише выскользнул из ложи, стараясь не привлекать ничьего внимания. В коридоре было прохладнее и тише, и он на мгновение прислонился к стене, желая, чтобы голова перестала кружиться. Сквозь бетон он всё ещё слышал приглушённый рёв толпы, чувствовал вибрацию ног двадцати тысяч человек. Он медленно направился к кабинетам, и ему пришлось нажать на несколько дверных ручек, прежде чем он смог найти ту, которая была открыта. Внутри стоял стол, картотека и, что самое главное, кожаный диван у стены. Он оставил свет выключённым, прижал ладони к закрытым глазам и пытался не думать о том, как сильно хочет быть там, на льду. Шейн проснулся в тишине и несколько секунд вообще не мог сообразить, где он. Потом медленно сел, прислушиваясь к себе, проверяя голову. Долбёжка прошла — осталась только знакомая, терпимая тупая боль. В окно было видно почти пустую парковку: под жёлтыми фонарями кое-где стояло всего несколько машин. Он вытащил телефон и тихо выругался. Он пропустил кучу сообщений от Хейдена. ты норм? куда пропал кэп??? ты уехал домой? ответь, чувак ок, я уезжаю. надеюсь, ты в порядке Шейн вздохнул и напечатал ответ: Извини. Заснул в кабинете. Я нормально, сейчас еду домой. Он встал и потёр лицо. На коже чувствовались следы от швов дивана, глаза были сухими и раздражёнными. Он был выжат в ноль, за окном была почти полночь, и по-хорошему ему стоило сделать ровно то, что он только что пообещал — вызвать такси и поехать домой. Вместо этого он спустился вниз. В раздевалке горел свет только над несколькими шкафчиками, длинные тени ложились на пустое помещение. Он подошёл к своему месту — там было темно, но свет ему и не нужен был. Он знал все наизусть. Провёл руками по клюшкам, по конькам, мысленно пообещал им, что скоро вернётся. Что он тоже по ним скучает. — Господи, блять, Холландер. Шейн обернулся и в дверях увидел Розанова — одной рукой тот всё ещё держался за ручку, а спортивная сумка наполовину сползла с плеча. На нём были джоггеры и худи «Метрос», волосы ещё влажные после душа, и он смотрел на Шейна так, будто сейчас схлопочет инфаркт. — Извини. Не думал, что тут ещё кто-то будет. Розанов выдохнул. — Что ты тут делаешь? Я думал… все думали, что ты уехал домой. — Я заснул в одном из кабинетов наверху, — объяснил он. — Через минуту поеду домой. Эм…? — Мы выиграли, — сказал Розанов. — 4:2. — Хорошо. Это хорошо. Это было лучше, чем просто хорошо, но на больший энтузиазм у Шейна не хватило сил. Розанов долго изучал его, и Шейн подумал, сошли ли следы от кожаного дивана. — Ты все еще паршиво выглядишь, — наконец сказал он. — Отвали, — огрызнулся Шейн, потому что он устал, был одинок и его тошнило от розановского дерьма. — Я вообще-то стараюсь, ясно? Мне даже бегать ещё не разрешили. — Ну это заметно, — сухо ответил Розанов, и Шейн зло уставился на него. — Потому что ты еле стоишь, — добавил он, скривив губы. — Пошли. Я тебя отвезу. — Не обязательно… Я могу вызвать такси. — Не будь таким скучным, Холландер, — Розанов мотнул головой в сторону двери. — Пошли. Шейн вздохнул, уже морально готовясь к леденящей душу поездке в одном из спорткаров Розанова — скорее всего, ещё и по оледеневшим дорогам, — но спорить не стал. Когда от ключа Ильи квакнул внедорожник, Шейн недоумённо посмотрел на него. — Ты что, детей с футбола забираешь? Взгляд Розанова из пустого мгновенно стал оскорблённым. — Это «Мерседес», Холландер. G63. — Окей. — Футбольные мамашки тут, блять, ни при чём. — Я совсем не разбираюсь в машинах. — Не обязательно разбираться в машинах, чтобы понять… — он оборвал себя на полуслове и выдохнул. — Просто залезай уже, черт побери. Между ними повисло молчание, пока Розанов выезжал из гаража на пустые улицы. Шейн уставился в окно, чтобы не видеть, как руки Розанова двигаются по рулю, хотя от проносящихся мимо огней у него болели глаза. — Тебе не стоило приходить сегодня. — Я хотел посмотреть игру. — Да, и в итоге вырубился в каком-то кабинете. Очень умно. — Я просто уснул. Со мной всё нормально. — Ты такой, блять… — он осёкся, и Шейн тут же повернулся к нему, снова начиная раздражаться. — Какой? Какой я, Розанов? Розанов глубоко вдохнул, пальцы барабанили по рулю. — Если ты будешь спешить, в плей-офф ты нам ни на что не сгодишься. — Я это знаю. Меня допустили, ясно? Я не могу вечно сидеть дома. Мне всё равно нужно когда-то возвращаться. Розанов пробормотал что-то по-русски, покачав головой, но не стал продолжать. Они свернули на улицу Шейна, и Розанов, остановившись у подъезда, заглушил двигатель. Он посмотрел на стеклянные двери, освещенные и мерцающие. — С этой стороны твой дом выглядит красивее. Шейн покраснел, вспомнив все те разы, когда они встречались в переулке сзади. Он думал о переезде, о том, чтобы продать свою квартиру и соседнюю, но так и не сделал этого. Задним входом он больше не пользовался — вообще. Он попытался придумать, что бы такое сказать, но у него ничего не вышло. Наверное, ему просто следовало выйти из машины и быть благодарным, что этот разговор хотя бы был не таким враждебным, как все предыдущие, но он не мог заставить себя это сделать. — Розанов… Но тот лишь покачал головой. — Иди домой, Холландер. Отдохни немного. Шейн вышел из машины, наклонился и заглянул внутрь. — Спасибо, что подвёз. — Не за что. Он чувствовал на себе взгляд Розанова, пока шёл ко входу, набирал код, открывал дверь и заходил внутрь; и только тогда услышал, как снова завёлся двигатель и машина тронулась с места.