Готов следовать за тобой

Первый съемочный день провалился. После долгого перелета и предвкушения Элизабет не смогла поймать нужное состояние. Камера, холодная и бездушная, ловила ее скованность, а не томную, уверенную страсть, требуемую песней «Полночь». Взгляд был пустым, движения слишком заученными и техничными, а не идущими изнутри. Сэм, режиссер, видя ее мучения, решил не давить. Они отсняли нейтральные планы — Элизабет, сидящую на кровати у окна и смотрящую в ночной город, танцующую в центре просторного номера-локации под мелодичный припев. Технично, красиво, легко. Без той самой огненной искры, которая делала ее клипы такими популярными. Утром, через час после возвращения в отель, когда она пыталась заставить себя заснуть, раздался тихий стук в дверь. Это был Сэм. — Элли, можно на минуту? Он вошел, держа в руках два бумажных стаканчика с кофе и чаем, и протянул один ей. — Ты сегодня была напряжена, — мягко сказал он, опускаясь в кресло. — Не парься сильно. Вспомни, как ты снимала «Сирену» — там ведь такой же нарратив. Внутренний огонь, желание, обращенное в пустоту. Или свой трек про полеты в другую галактику. Тот же секс, только бит быстрее. Не думай ни о чем, ты прекрасная певица и актриса. Просто расслабься и попробуй прочувствовать. Ты же для кого-то писала эту песню? — Он ободряюще улыбнулся. — Так вспомни для кого. И я уверен, ты сможешь отыграть лучше, чем сегодня. Элизабет, кивнула, отставив стаканчик на тумбочку и обняв себя за плечи. — Спасибо. Попробую прочувствовать. — Ладно, отдыхай. Ночью снова будем снимать, — сказал Сэм, поднимаясь. Она кивнула еще раз. — Спасибо, Сэм. За поддержку. — Если что, график позволяет, съемки можно на день отодвинуть, — добавил он уже в дверях. — Мы заложили один день запасным. — Все в порядке, не нужно, — уверенно ответила Элизабет. Дверь закрылась, оставив ее наедине с тишиной номера и гудящей в ушах неудачей. Она вздохнула и отпила еще чай из стаканчика. Как сыграть эту песню? Даже этот трек она писала, думая об этих чертовых наглых зеленых глазах. Даже Демона из приюта взяла потому, что тот, еще будучи котенком, смотрел на мир с тем же королевским высокомерием и обладал такой же черной шерстью и гипнотизирующим зеленым взглядом. «Лизи, ты спятила, окончательно», — прошептала она себе. «Ладно. Прочувствовать песню», — решила она, и мысли неумолимо потекли в другом, давно знакомом ключе. Хорошо. Она ее прочувствует. И проживет. Она встала, проверила, что дверь в номер надежно закрыта, и выключила верхний свет, оставив гореть только приглушенный бра у кровати. В полумраке, вспоминая слова песни, она попыталась отпустить себя, пропустить через тело это желание, которое тлело где-то глубоко внутри. Сначала она просто легла на огромную кровать, похожую на ту, что была на съемочной площадке, и выгнула спину, как требовалось по раскадровке. Она прекрасно помнила, какие именно образы были у нее в голове, когда она писала: «Пронесись надо мной, как ураган». Это не был абстрактный «он». Это был конкретный, живой, раздражающий человек. Она представляла его руки на своем теле. Сначала на шее, скользящие ниже, к ключицам, обхватывающие талию, цепкие и уверенные. Его голос, шепчущий колкости, которые отдавались в ней не злостью, а дрожью. Она растворилась в моменте, ощутив тот самый жаркий, тянущий узел внизу живота. Элизабет спустила руку под шелковистый подол ночнушки, коснулась центра наслаждения и начала медленные, круговые движения. Палец второй руки она погрузила внутрь себя, представляя его напор, его вторжение. Она растягивала удовольствие, прокручивая в голове одну и ту же картину: его язык, исследующий ее кожу, его взгляд, полный вызова и скрытого огня, который она видела лишь мельком. Мысль о том, что секс с ним был бы яростным и невероятно пьянящим, сводила с ума. Она была дико влажной от собственных фантазий, и это возбуждало еще сильнее. Код доступа к самым откровенным сценам в ее голове был один — наглые зеленые глаза и циничная усмешка, которая преследовала ее годами. Элизабет тихо застонала в темноте, позволяя пальцам двигаться в такт воображаемому ритму его тела. Она представляла его вес на себе, его низкий, хриплый смех у самого уха, его грубоватые ладони, сковывающие ее запястья. То, как он смотрел на нее в туалете на вечеринке — не на ту девушку, а на нее — с вызовом и каким-то животным любопытством. Она довела себя до пика с этим образом, сконцентрировавшись на сладком, тягучем напряжении, которое импульсами разливалось по всему телу. Оргазм накатил волной, тихой и глубокой, заставив выгнуться дугой и глухо вскрикнуть в подушку. В тишине номера оставалось только ее прерывистое дыхание. Тело было расслабленным, размягченным, а разум — на удивление ясным. Стыд? Было, конечно. Но его перекрывало другое чувство — острая, почти злая решимость. Она знала, как прожить эту песню теперь. Она знала, для кого она ее поет в своих фантазиях. И завтра камера увидит женщину, которая наконец-то позволяет себе чувствовать объект своего желания, пусть даже он останется невидимым для всех, кроме нее. Элизабет перевернулась на бок, прижав горячее лицо к прохладной наволочке. Где-то в Лос-Анджелесе, наверное, в чьей-то постели, спал Кайл Фостер. И он понятия не имел, что только что стал музой, топливом и незримым партнером для ее съемок.

***

Кайл прилетел на день (а точнее на ночь) раньше, чем его вписали в официальный график съемок. Весь полет он не спал — ему нужно было перестроить режим под ночные съемки. Он вытянул у агента информацию об отеле и локации. Идея была проста, появиться неожиданно, застать врасплох всех и, особенно, ее. Машина от аэропорта въехала в Майами, залитый дневным, слепящим солнцем. Воздух был горячим, пропитанным запахом соли, цветов и асфальта. Он чувствовал усталость за спиной, но нервы были натянуты, как струны. Адреналин от собственной наглости бодрил лучше любого кофе. Он и его ассистент заселились в тот же отель, что и съемочная группа, несколькими этажами выше. Кайл скинул дорожную одежду, принял ледяной душ, но уснуть не мог. Тело требовало отдыха, а мозг лихорадочно прокручивал сценарий. Он ворочался на кровати, представляя ее реакцию. Как она обернется на шум, как ее голубые глаза расширятся от непонимания, а потом в них вспыхнет раздражение. Как ее светлые волосы, вероятно, собранные в небрежный пучок после сна, будут отбрасывать золотистые блики под софитами. Он улыбался в пустоту номера, мысленно репетируя первую фразу. Что-нибудь убийственно простое. «Что, Рид, надоело звать в кровать пустоту?» Чтобы убить время и понять атмосферу, он включил трек «Полночь». Ее голос, низкий и страстный в первых куплетах, заполнил пространство. «Только назови мое имя…» Он закрыл глаза, пытаясь угадать, в каком она сейчас состоянии. Усталая? Раздраженная? Спит? Да, скорее всего, спит, набираясь сил перед ночной сменой. Он понятия не имел, как прошли вчерашние съемки. Пытаясь отвлечься, он выключил трек на Spotify, и запустил Youtube, почти на автомате, открыл ее старый клип «Левитирую». Яркий, беззаботный, космический. Элизабет в обтягивающем серебристом комбинезоне, ее светлые волосы свободно развевались, как сияющий ореол. Она парила между танцорами, их руки ловили ее за талию, касались бедер, их лица оказывались в опасной близости от ее губ. Она улыбалась в камеру тем чувственным, обещающим взглядом, который сводил с ума фанатов. И это свело с ума его. Каждый ее взгляд, брошенный танцорам, каждый профессиональный, но интимный контакт в танце отзывался в Кайле острым, жгучим нечто. Это была не просто ревность. Это было яростное, первобытное неприятие того, что кто-то другой имеет право прикасаться к ней, пусть и в рабочем ключе. Он, Кайл Фостер, который менял девушек, не запоминая их имен, сейчас лежал в гостиничном номере и горел от злости из-за постановочного танца, снятого два года назад. Он резко выключил видео. «Слишком. Слишком близко. Слишком глупо». Кайл встал и подошел к окну. За стеклом бушевал огненный закат Майами, небо полыхало оранжевым и розовым. Скоро ночь. Скоро съемки. Скоро он увидит ее не на экране, а вживую, испуганную или разъяренную его появлением. Идея, которая еще утром казалась дерзкой и веселой, теперь отдавала чем-то серьезным. Рисковым. «Ладно, Фостер, — пробормотал он себе в отражении окна, где его черные волосы сливались с наступающими сумерками. — Ты начал эту игру. Теперь доводи до конца». Он отвернулся от окна. Спать все равно уже не выйдет. Лучше пойти вниз, в бар, выпить крепкий кофе и ждать, когда на стойке регистрации начнется движение съемочной группы. Он наденет свои лучшие джинсы и черную футболку, будет выглядеть так, будто просто зашел на огонек. И посмотрит, сможет ли она спеть свою страстную «Полночь», глядя в ту самую камеру, зная, что он стоит в двух шагах и видит все.