Кровь на льду

2025 г. Я сидела на холодной каменной скамье на кладбище и смотрела на три могилы прямо передо мной: отца, матери — и мою. Прошло семь лет с тех пор, как я «умерла». В тот день Настя очнулась в больнице с единственной мыслью: её лучшая подруга утонула в реке. Ей пришлось вернуться в родную страну в одиночестве. Мать, узнав о моей «гибели», бросилась на поиски. Она так и не нашла меня — и от горя начала принимать запрещённые вещества. Они погубили её. В итоге она оказалась рядом с отцом — там, где, наверное, и должна была оказаться. Да, их дочь умерла. А я осталась — лишь оболочка, которая то ли жива, то ли нет. В моём гробу пусто, но душой я будто там, под землёй. Теперь у меня другая фамилия, новые документы — для закона я новый человек. Сегодня я принесла на могилу отца его любимый коньяк. Белый снег, покрывший могилы, пропитывается спиртом. Маме я положила её любимый пирог. А к своей могиле — ничего. Мне не грустно и не печально. Во мне нет ни эмоций, ни боли, ни тоски. Мне приходится одеваться как все, чтобы не показывать, что мне не холодно. Я вообще ничего не испытываю — ни жары, ни холода. Иногда приходится имитировать дыхание, моргать — этому я научилась за пару лет. Сейчас я живу вместе с Даниэлем. Мы вернулась в родную страну уже несколько лет назад — и с тех пор блуждаю бесцельно, без надежд.

***

Я шла по улице, когда неожиданно наткнулась на заброшенную улицу с футбольным полем. Сейчас оно было залито льдом — и на нём катались дети лет десяти‑двенадцати. Они гоняли шайбу, смеялись, не замечая мороза. Я остановилась и прижалась к борту. Смартфон показывал −30 °C. Детям хоть бы что: им весело. Они не пошли в школу — они играют. Чувствуют жизнь. Я зашла на лёд. Уже несколько лет я не прикасалась к клюшке. Для меня хоккей остался чем‑то бессмертным — не игрой, а воспоминанием. Сейчас я просто хотела пройтись по льду, даже без коньков. Дети обернулись на меня. Перешёптываются. Я подошла к самому рослому — мальчику с цыганскими чертами. Протянула руку. В его глазах читался ужас: не каждый день встретишь девушку с серебристыми короткими волосами и пронзительно‑золотыми глазами. При этом моё зрение — идеальное, как у хищника. Я вижу мельчайшие детали даже за пару километров. Его рука дрожала, когда он отдал мне клюшку. Я попыталась улыбнуться — показать хоть каплю человеческих эмоций. Но от этого он лишь сильнее испугался и отъехал прочь. Я обернулась к остальным. Кинула им шайбу, имитируя катание на коньках своими ботинками. Сначала они боялись реагировать. Но вдруг один мальчонка поймал шайбу клюшкой и кинул её обратно — в меня. Я подбросила шайбу сильнее. Она долетела до другого края стадиона. Дети замерли. Потом — взрыв хохота. Они переглядываются, кивают друг другу, словно приняли решение. Один за другим подъезжают ближе. Кто‑то робко улыбается. Кто‑то показывает на мою клюшку, будто спрашивает: «Можно?» Я киваю. Первый удар по шайбе — и время будто замедляется. Я чувствую лёд под ботинками. Неважно, что я не в коньках. Неважно, что прошло столько лет. Я снова в игре. Мальчишки перекидывают шайбу — быстро, резко, по‑своему, без школы, но с азартом. Я отвечаю: ловлю, отдаю, делаю ложный замах. Они смеются — уже не надо мной, а вместе со мной. — Эй, тётя, а вы где так научились?! — кричит самый смелый, тот самый цыганёнок. — Давно, — отвечаю, не останавливаясь. — Очень давно. Он хмыкает, будто понял что‑то большее, чем просто слова. Я двигаюсь вдоль борта — шагами, не скольжу, но чувствую ритм. Моё зрение по‑прежнему остро: вижу, как блестит лёд в трещинах, как пар вырывается из детских ртов, как солнце отражается в золотых ободках их глаз. Но внутри — пусто. Нет ни волнения, ни радости, ни даже удовлетворения. Просто движение. Как механизм, который включили. Одна девочка, тихая, с косичками, держится в стороне. Я кидаю ей шайбу — мягко, чтобы не испугать. Она ловит, неуверенно улыбается. — Давай с нами! — зовёт кто‑то. Она кивает. И вот уже пятеро против двоих: они — шумные, быстрые; мы с девочкой — медленнее, но точнее. Минут через двадцать я останавливаюсь. Дыхания нет — не потому что устала, а потому что его вообще нет. В груди — тишина. Ни тепла, ни холода, ни биения. Просто пустота. — Хватит, — говорю. — Вам пора домой. — А вы?! — хором кричат мальчишки. Я молчу. Улыбаюсь — но это не улыбка радости. Это просто движение мышц, отработанный жест, который когда‑то означал доброжелательность. Сейчас он ничего не значит. — Я ещё приду, — произношу я. Они визжат, хлопают в ладоши. Девочка кивает мне — серьёзно, как равная. Я отхожу от борта. Лёд скрипит под ботинками. В кармане вибрирует телефон — сообщение от Даниэля: «Где ты?» Я не отвечаю. Ещё минуту стою и смотрю, как дети снова берутся за клюшки. Как смеются. Как живут. Я наблюдаю. Фиксирую. Запоминаю. Но не чувствую. И впервые за годы мне не хочется отвернуться. Не потому что мне интересно или тепло. А потому что… это единственное, что пока не вызывает у меня отвращения. Просто движение. Просто лёд. Просто шайба. Просто имитация жизни.

***

Ночное небо уже покрылось миллионом звёзд, когда я лежала на льду в полном одиночестве и смотрела вверх. На мне было тонкое платье, в котором половина тела оставалась открытой. Я всё ещё не могла привыкнуть к тому, что моя кожа не чувствует холода. Я лишь ощущала гладкую, исцарапанную коньками поверхность льда — и лежала без движения. Надо мной нависло лицо, которое я до боли уже запомнила. — И долго ты тут собираешься лежать? — из его рта выходил горячий пар, смешиваясь с холодным воздухом. Я смотрела, как пар растворяется в темноте. — Почему у тебя есть дыхание? — спокойным тоном спросила я. Он сел рядом со мной. — Потому что я живой. А ты — нет. — Но ты же тоже вампир. — Но не такой, как ты, — улыбнулся Даниель, обнажая клыки. Я отвернулась от него. — Как символично, что я нашёл тебя здесь, на льду. — Что ты от меня хочешь? — я провела рукой по тающему льду. Это было странно: моё тело не производило тепла, но лёд под пальцами всё равно поддавался. — Хоть мы с тобой и люди с дополнительными способностями, но на что‑то жить нужно. Поэтому ты устраиваешься на работу. Я повернулась к нему. Его глаза светились золотом в темноте. — Куда? — Как куда? Пойдёшь играть в хоккей. Ты не способна на другое — если устроишься продавщицей, тебя выгонят из‑за твоей безэмоциональности. Я приподнялась. — Я не могу играть в хоккей. — С чего это вдруг? — он чуть отклонил голову, словно искренне не понимал. — Из‑за хоккея я умерла. — И что, это вызывает у тебя какие‑то эмоции? — рассмеялся Даниель. Я задумалась. Казалось, я испытываю отвращение — но это было неточно. Просто какой‑то внутренний стержень отвергал эту часть меня. — Не придумывай, Дашка. Завтра ты будешь играть за местную команду в региональном матче. — Меня так просто взяли, даже не увидев? — Когда ты вампир, договариваться намного проще. Я молчала. Я понимала, что он врёт. Ему не нужны деньги. Но с какой целью он отправляет меня на хоккей? Чтобы моя жизнь казалась ещё больше похожим на ад? Или… он так ненавидит меня? Даниель протянул руку, чтобы помочь мне встать. Я не приняла её. Вместо этого я медленно поднялась сама — без усилий, без спешки, как механизм, который включили. — Ты знаешь, что я не чувствую ни холода, ни страха, ни волнения, — сказала я. — Но если я выйду на лёд… что‑то внутри меня дрогнет. Не как у человека. Как у вещи, которая вспомнила, для чего её создали. Он замолчал. В его взгляде мелькнуло что‑то, чего я не смогла распознать. — Именно это мне и нужно, — наконец произнёс он. — Чтобы ты вспомнила. Я не ответила. Просто пошла вперёд — по льду, сквозь ночь, туда, где меня ждала игра, которую я когда‑то любила. Или думала, что любила. А может, это была просто ещё одна имитация. Ещё один шаг в бесконечном движении без цели.