Когда любовь превращается в пепел

Нейтральные территории, эти хрупкие островки понимания между полюсами их миров, закончились. Их поглотила реальность, плотная, тяжелая, как лондонский туман. И первой ее ласточкой стал не салон, а семейный обед в особняке Блэков на площади Гриммо. Грегори пригласили как «перспективного друга семьи», что было и комплиментом, и издевкой одновременно. Столовая, погруженная в полумрак, несмотря на хрустальные люстры, давила золоченой лепниной и высокомерными взглядами портретов предков. Сириус, к счастью, отсутствовал — «по делам», о которых лучше не спрашивать. Зато присутствовали Регулус, холодный и безупречный, как лезвие, тетя Вальбурга в траурных одеждах, будто хоронившая саму возможность веселья, и отец, Сигнус Блэк, чье молчание было красноречивее любых слов. Беллатриса сидела напротив Грегори, и между ними лежала не просто ширина стола из черного дерева, а целая пропасть ожиданий. Она была в темно-синем платье, строгом, без украшений, кроме тонкой серебряной цепи, скрытой под воротником. Блюда сменяли друг друга в гробовой тишине, нарушаемой лишь звоном серебряных приборов. Разговор вертелся вокруг политики Министерства, скандала с торговлей драконьими яйцами и, конечно, квиддича. Сигнус с ледяной учтивостью расспрашивал Грегори о перспективах «Клинков» в сезоне, но в его вопросах сквозило снисхождение: спорт — занятие для плебеев или для тех, кто не сумел найти себя в чем-то серьезном. И тогда тетя Вальбурга, отложив нож, устремила на племянницу взгляд, острый как шило. — Беллатриса, милая, мы тут с твоим отцом обсуждали твои… виды на будущее. Пора бы уже и осесть, не находишь? Эти вечные пыльные свитки — увлечение для девочки, не для женщины твоего положения. Воздух за столом застыл. Регулус слегка приподнял бровь, наблюдая. Сигнус не проронил ни звука, что было знаком одобрения. Беллатриса положила вилку с тихим, но отчетливым стуком. — Виды у меня прекрасные, тетя, — ее голос прозвучал ровно, отточено холодно. — Особенно с вершины кургана в Шотландии, который я планирую исследовать этой весной. Видимость на несколько миль. Идеально для картографирования магических аномалий. — Не смейся, ребенок, — Вальбурга не дрогнула. — Ты не в том возрасте, чтобы играть в песочнице. Тебе двадцать три. Пора определяться. Семья — наша крепость. И каждый камень должен лечь на свое место. Вот Регулус уже демонстрирует должную осмотрительность. А ты до сих пор носишься по полям с заговоренными палками, как дикарка. Грегори видел, как сжались челюсти Беллатрисы. Видел, как ее пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели. Он вмешался, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно: — Исследования мисс Блэк вызывают большой интерес в академических кругах. Общество древних магических культур даже рассматривает вопрос о гранте. Это серьезная работа, — прозвучал голос Грегори, попытка бросить спасательный круг в ледяную воду. Все взгляды, медленные и тяжелые, как свинец, устремились на него. Сигнус Блэк отставил бокал, поставив его на скатерть с бесшумной, угрожающей точностью. — «Серьезная работа», мистер Флинт? — его голос был бархатистым, но в нем сквозила сталь. — Вы говорите, как будто моя дочь — наемный клерк в Министерстве. Она — Блэк. Ее работа — быть столпом рода, носительницей его традиций и… его будущего. Всё остальное — либо инструмент для этой цели, либо… праздное времяпрепровождение. Грегори почувствовал, как под воротником рубашки выступает холодный пот. Он был на чужом поле, и правила здесь писались кровью, а не чернилами. — Я лишь хотел сказать, что ее интеллект и преданность делу заслуживают уважения, а не… снисхождения, — парировал он, держа взгляд. — Уважение? — вступила Вальбурга, и ее тонкий рот раскривился в гримасе, похожей на улыбку. — Уважение зарабатывается в салонах и на заседаниях Тайного Совета, милый мальчик, а не в грязных ямах. Мы уважаем силу, влияние, чистоту линии. А что уважают в ее «академических кругах»? Способность отличить феюлькский орнамент от норвежского? Это хобби для пожилых профессоров с недостатком амбиций. Беллатриса, до сих пор смотревшая в свою тарелку, подняла глаза. В них бушевал шторм, но голос, когда она заговорила, был тихим и отчетливым, как удар хлыста. — Вы путаете цели и средства, тетя. Власть, о которой вы говорите, — она эфемерна. Она зависит от настроения толпы, от политических ветров, от золота в чужих сундуках. Знание же, истинное знание о природе магии, о тех, кто был до нас… оно незыблемо. Оно — единственная реальная валюта во вселенной. Тот, кто владеет им, владеет ключом ко всему. Даже к той самой «силе», которую вы так цените. Регулус, наблюдавший за всем, как за шахматной партией, наконец вступил, протерев губы салфеткой. — Красивая метафора, сестра. Поэтично. Но наивно. Ты ищешь ключи от дверей, которые уже давно открыты другими способами. Или, что более вероятно, от дверей, ведущих в пустые комнаты. Наша семья стоит на твердой почве реальности: земля, союзы, магия крови. Твои же курганы — это песок. Можно копать его вечность, и в итоге оказаться погребенной под собственной же ямой. — Может, я ищу не двери, а фундамент, на котором стоит твоя «твердая почва», Регулус, — отрезала Беллатриса, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь исследователя, который так восхищал Грегори. — И что, если этот фундамент трещит по швам, которые видно только под линзой археолога? Что, если все ваши «традиции» — лишь пересказ истории победителей, а я пытаюсь найти голос тех, кого стерли? Это не песок. Это архив. Самый честный из всех возможных. Сигнус медленно покачал головой. В его движении была не злость, а разочарование, которое было в тысячу раз хуже. — Ты говоришь, как идеалист, дочь моя. Или как бунтарка. И то, и другое опасно. Семья — не демократия. Это организм. И если одна клетка решает жить по своим законам, игнорируя потребности целого… ее отторгают. Во имя выживания организма. Ты хочешь изучать древние механизмы распада? Не надо ходить так далеко. Достаточно посмотреть на род Лестрейнджей. Они тоже бредили «знанием» и «тайнами». И где они теперь? На периферии, завороженные собственными призраками, пока реальная власть уплывает к тем, кто не боится испачкать руки в настоящем. В воздухе повисла тягостная пауза. Грегори понял, что этот спор был не о Беллатрисе. Он был о душе самой семьи. И он, Грегори Флинт, со своим квиддичем и простой, ясной преданностью, был здесь живым воплощением того «настоящего», которое презирали и которым хотели заменить ее мечты. — Может, в этом и есть наша разница, отец, — наконец сказала Беллатриса, и ее голос впервые за вечер дрогнул, но не от страха, а от сдержанной страсти. — Вы боитесь распада и цепляетесь за форму. Я же изучаю процессы — рождения, расцвета, упадка, трансформации. Чтобы понять, как устроена жизнь магии. Не чтобы контролировать ее, а чтобы… слышать ее. И если это делает меня плохой клеткой в организме Блэков, — она откинулась на спинку стула, бросив взгляд вокруг стола, — тогда, возможно, диагноз этому организму уже поставлен. Сказать такое за столом Блэков было равносильно удару перчаткой по портрету самого древнего предка. Даже Вальбурга ахнула. Регулус замер, его лицо стало совершенно непроницаемым. Сигнус Блэк лишь прикрыл глаза на секунду, будто смиряясь с неизбежным. В этот момент в столовую бесшумно вошли домовые эльфы с десертом. Они расставили перед каждым порции ледяного пудинга «Арктик триумф» — сложного замороженного десерта с хрустальной карамелью и магическими ягодами, светящимися изнутри холодным синим светом. Блюда были безупречны, как алтарь. Никто не притронулся к ложкам. Десерт стоял, излучая леденящий воздух, идеальная метафора того, что только что произошло: прекрасный, холодный, несъедобный финал. Молчание было настолько плотным, что казалось, его можно разрезать ножом для пудинга. Обед закончился ледяным пудингом и еще более ледяным молчанием. Когда они наконец поднялись из-за стола, Беллатриса была бледна, но спина ее оставалась прямой. Грегори чувствовал фантомную боль где-то под ребрами — боль за нее, за ее зажатость в этих каменных тисках. На выходе, в мраморном холле, где семейное гобеленовое древо занимало целую стену, их настигло очередное испытание. Из тени колонны вышел Маркус Долгопупс. Он явно поджидал. — Беллатриса! Грегори! — его голос прозвучал слишком громко, слишком сладко в торжественной тишине холла. — Какое совпадение! Я как раз заглянул к вашему отцу по делу о новых лимитах на импорт гиппогрифов. И вот удача — встречаю вас. Беллатриса едва заметно вздрогнула. Грегори почувствовал, как по спине пробежал холодок. Маркус был в безупречно сшитых мантиях, но в его позе, в том, как он заполнял собой пространство, была агрессия хищника, вышедшего на охоту. — Мистер Долгопупс, — кивнула она с ледяной вежливостью. — Я, собственно, хотел обсудить то предложение, — продолжал он, игнорируя тон. — Спонсорство твоей шотландской экспедиции от фонда нашей семьи. Дело благое, а твои курганы звучат… многообещающе. Может, обсудим детали? Без этих скучных условностей и посредников. — Его взгляд, тяжелый и липкий, скользнул по ее фигуре, задержавшись на линии плеч, на губах, на скрытой цепочке у шеи. Это был взгляд собственника, осматривающего потенциальное приобретение. Грегори сделал шаг вперед, физически встав между Маркусом и Беллатрисой. Его движение было плавным, но недвусмысленным. — Белла сейчас очень занята подготовкой, — сказал он, и его голос, обычно такой открытый, обрел стальную твердость. — Но с деловыми предложениями можно обратиться ко мне. Я ее… официальный представитель в подобных вопросах. Маркус медленно, будто с неохотой, перевел взгляд на Грегори. В его глазах мелькнуло что-то оскорбленное, злое, а затем — насмешливое. — Ах да, конечно. Звезда квиддича. Защитник и… переговорщик. Как я забыл. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Ну что ж. Подумайте. Но имейте в виду, предложение ограничено. Как и мое терпение к детским играм. Он кивнул Беллатрисе, взглядом еще раз обведя ее с ног до головы, и удалился тяжелой, уверенной походкой вглубь особняка, будто уже чувствовал себя здесь хозяином. Когда массивная дубовая дверь захлопнулась за ними, выпуская их на сырую площадь, Беллатриса выдохнула, и из ее груди вырвался сдавленный, усталый звук. — Мерзость. Абсолютная. — Он опасен, — тихо, но очень четко сказал Грегори, провожая взглядом исчезающую в тумане фигуру Маркуса. — Не потому, что умен или силен магически. А потому что искренне верит, что весь мир — это аукцион, и у всего есть цена. А то, что нельзя купить… можно взять силой. Она не ответила. Вместо этого ее пальцы потянулись к воротнику плаща. Она расстегнула верхнюю пуговицу, достала тонкую серебряную цепь. На ней, блеснув в тусклом свете фонаря, висело кольцо. Темный сапфир поглощал свет, руны казались причудливой тайнописью на лунном серебре. Беллатриса не надела его на палец. Она просто сжала в ладони, почувствовав холод металла и знакомую, успокаивающую резьбу узоров. — Что ты делаешь? — спросил Грегори. — Надеваю доспехи, — ответила она просто. — Пусть это напоминает мне, ради чего я терплю эти ужины, эти взгляды, эту… паутину. И от чего мне нужна настоящая защита. Она застегнула цепь на шее и спрятала кольцо. Оно легло холодным пятном на кожу у ключицы — залог, талисман, тихое утверждение ее собственной воли в мире, который стремился эту волю сломать. Прошла неделя. Давление не ослабевало. От Лестрейнджа пришло еще одно письмо — сухое, с ссылкой на новообнаруженный манускрипт, косвенно подтверждающий ее теорию о гиперборейских «камнях памяти». Он писал: «Ваша интуиция, мисс Блэк, как всегда, опережает академический консенсус. Было бы любопытно обсудить это в менее формальной обстановке». Приглашение было четким, интеллектуально заманчивым и абсолютно холодным. Она не ответила. Именно в этот момент внутренней шаткости, когда ее крепость дала первую, невидимую трещину, Маркус Долгопупс начал действовать настойчивее и тоньше. Их следующая встреча произошла на благотворительном аукционе в пользу Общества стражей драконов. Зал был полон золота, шепота и фальшивых улыбок. Грегори был на выездном матче. Беллатриса пришла одна — из чувства долга перед семьей, сделавшей щедрое пожертвование. Она стояла у стойки с шампанским, стараясь быть невидимой, когда почувствовала тяжелое присутствие за спиной. — Мисс Блэк. Одинокая, без своего… скажем так, телохранителя? — Голос Маркуса был низким, нарочито бархатистым, но в нем слышался металл. Она обернулась. Он стоял слишком близко, нарушая все нормы приличия. От него пахло дорогим табаком, выдержанным коньяком и чем-то сладковато-пряным — духами, которые были слишком густыми, слишком навязчивыми, как его внимание. — Мистер Долгопупс. Я не нуждаюсь в охране от шампанского, — сухо ответила она, беря бокал, чтобы занять руки. — О, я не об этом. Просто здесь много… шумных личностей. Могли бы вас потревожить. — Он сделал еще полшага, сокращая и без того малое расстояние. Его взгляд скользнул по ее декольте, будто ища ту самую цепочку. — Я, например, слышал, ваш жених в отъезде. Тренировочный сбор? Жаль, конечно. Оставляет такую… ценную вещь без присмотра. — Мистер Флинт не мой жених, — отрезала она, и в голосе ее зазвенели ледяные осколки. — И его график меня не касается. — Рад это слышать, — он улыбнулся, и эта улыбка не достигала глаз. В них было только холодное любопытство и азарт охотника, видящего, как добыча пытается вырваться. — Значит, вы свободный агент. Как раз кстати. Мой фонд всерьез заинтересовался вашей шотландской экспедицией. Готов рассмотреть полное спонсорство. Без всяких условий. Ну, кроме, разумеется, скромного упоминания вашего имени в списке благотворителей фонда Долгопупсов. Ловушка была поставлена виртуозно. Открытая, щедрая, на глазах у всего общества. Принять — означало оказаться у него в долгу, связать свое имя с его. Отказать публично — проявить неблагодарность, высокомерие, бросить вызов не только ему, но и неписанным законам их круга о взаимной поддержке. Беллатриса почувствовала, как по спине пробегают мурашки. Она сделала глоток шампанского, чтобы выиграть секунду. — Мои текущие исследования финансируются через грант Академического совета по древней магии, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. Чистая ложь, но сказанная с ледяным спокойствием. — И я весьма признательна совету за доверие. Но благодарю вас за предложение, мистер Долгопупс. Щедрость вашей семьи, как всегда, легендарна. Она увидела, как в его глазах мелькнуло раздражение. Он не ожидал такого ловкого парирования. — Как жаль, — он притворно вздохнул, не отводя взгляда. — Очень жаль. Но я, знаете ли, человек настойчивый. И терпеливый. Уверен, мы все же найдем… точки соприкосновения. Общие интересы. Его взгляд, полный немого обещания и угрозы, преследовал ее весь вечер. Она чувствовала его на своей спине, как физическое давление, как прикосновение грязных пальцев. Даже уходя, прощаясь с хозяйкой вечера, она обернулась и поймала его взгляд. Он стоял в стороне, опираясь о камин, и смотрел на нее. Смотрел так, будто она уже была его собственностью, которую временно отпустили погулять. Грегори вернулся через три дня, загорелый, уставший, но с победоносным блеском в глазах — «Клинки» взяли кубок в гостях. Он примчался к ней прямо с поля, еще в форме, пахнущий ветром, потом и счастьем. Их встреча в ее квартире на Диагон-аллее была страстной, стремительной, полной смеха и торопливых рассказов. Но когда первые восторги улеглись, и они сидели на полу у камина, он заметил ее задумчивость, тень под глазами, нервное движение пальцев, то и дело тянущихся к цепочке на шее. — Что-то случилось? — спросил он, мягко касаясь ее щеки. Она прикрыла глаза, прижавшись к его ладони. — Маркус Долгопупс. Он стал слишком… настойчив. На аукционе. Предлагал спонсорство. Смотрел так, будто я уже выставлена на торги. Грегори помрачнел. В его глазах исчезло все веселье, осталась только сосредоточенная твердость. — Я предупреждал. Он как бладжер без системы самонаведения. Летит туда, где чувствует слабину, где нет четких границ. Ему нужно дать понять, что слабины нет. Что ты — не территория для завоевания. — Как? — в ее голосе прозвучало раздражение, рожденное беспомощностью. — Пронзить его палочкой на следующем рауте при всех? Объявить, что я неприкосновенна? Это только раззадорит его. Или выставит меня истеричкой. — Нет, — тихо сказал Грегори. Его рука сжала ее пальцы. — Показать ему. Показать всем. Что ты недосягаема. Окончательно и бесповоротно. Он смотрел на нее, и в его глазах была не только любовь, но и мольба, и отчаянная решимость. Сказать «да». Принять кольцо. Сделать его не просто возлюбленным или «перспективным другом», а законным защитником, мужем. Щитом, за оскорбление которого придется ответить по всем строгим, пусть и неписаным, законам их мира. Это была не идеальная причина для брака, но это была реальная, действенная защита. Беллатриса поняла его без слов. И отпрянула. Не физически, но душой. Она выдернула руку. — Нет, Грегори. Нет. Я не готова использовать тебя, как щит. Как аргумент в этой грязной игре. Это нечестно. По отношению к тебе. И по отношению ко мне. Наш выбор… если он случится, должен быть о нас. О любви. А не об отражении атак Маркуса Долгопупса! Между ними снова выросла стена. Нежная, но прочная. Стена ее принципов, ее страха превратить их чувства в инструмент, ее ужаса перед тем, чтобы поступиться своей независимостью даже ради безопасности. Грегори опустил голову. Он понял. И ему было больно. — Хорошо, — прошептал он. — Я жду. Но, Белл… просто будь осторожна. Она кивнула, не в силах выдержать боль в его глазах. Залог в шкатулке, лежавший теперь в ящике комода, а не на шее, вдруг стал казаться невыносимо тяжелым, почти враждебным. Он не соединял, а разделял. Роковая пятница наступила с неминуемостью приговора. Выставка у Боргов, посвященная магическому искусству раннего средневековья, была камерной, почти интимной. Гиперборейский диптих, две резные дубовые панели с сюжетами из жизни давно забытых шаманов, оказался подлинным шедевром. Магия, запечатанная в дереве, была тихой, глубокой, как голос из бездны времен. Беллатриса, забыв обо всем на свете, на час погрузилась в ее изучение. Она достала увеличительное стекло с заклятьями, блокнот, делала заметки, почти физически ощущая вибрации древних заклинаний. Рудольф Лестрейндж был там. Они пересеклись у витрины с фрагментами фресок. Обменялись парой сухих, но профессионально безупречных реплик о технике нанесения минеральных пигментов. Его присутствие, как всегда, было прохладным, необременительным, интеллектуально стимулирующим и эмоционально стерильным. Он был островом спокойной, безличной логики в бушующем море ее противоречий. На прощание он лишь слегка склонил голову: «Всегда восхищаюсь вашей способностью к концентрации, мисс Блэк. Это дар». И удалился. Когда она вышла на улицу, было уже глубоко за полночь. Выставка затянулась. Теплый ветер, верный спутник их первых встреч, окончательно сдался. Его сменила холодная, влажная мгла, настоящий лондонский туман, который затягивал огни фонарей в грязновато-желтые, расплывчатые ореолы. Воздух был густым, его было трудно вдыхать. Звенящая тишина Диагон-аллее, уже опустевшей, сменилась на более глухую, тревожную тишину боковых улочек. Она решила срезать путь через маленький парк, в котором они когда-то гуляли с Грегори и в котором он сделал ей предложение. Фонари, редкие и тусклые, освещали лишь небольшие круги под собой, создавая островки света в море непроглядной тьмы. Воздух пах сырой землей, гниющими листьями и чем-то металлическим. Беллатриса, закутавшись в плащ, быстро шла по засыпанной гравием дорожке. Ее шаги гулко отдавались в тишине. Она думала о диптихе, о едва уловимом узоре на одежде шамана, который мог быть ранней формой руны «защиты», о том, что нужно будет свериться с чертежами Грегори… Мысли были ясными, отстраненными, пока она не почувствовала это. Шестое чувство, то самое, что спасало ее в проклятых гробницах, внезапно забило тревогу. Ощущение чужих глаз на спине. Ощущение опасности, острой, немедленной. Она остановилась, прислушалась. Ничего. Только шорох листьев под чьим-то порывом ветра, которого не было. Она ускорила шаг. И тогда из тени огромного старого дуба, чьи корни разламывали плитку дорожки, прямо перед ней возникла высокая фигура в длинном темном плаще. — Беллатриса. Какая неожиданная и приятная встреча. Маркус Долгопупс. На лице не было привычной светской маски. Оно было голым, грубым, решительным. В руках он держал тонкую трость с серебряным набалдашником, но держал ее не как опору, а как оружие. Сердце Беллатрисы упало в пятки, а потом забилось с бешеной силой, громко, как набат, в звенящей тишине. — Мистер Долгопупс, — ее голос прозвучал ровно, но внутри все сжалось в ледяной ком. — Выставка закончилась. — Для меня все только начинается, — он сделал несколько шагов навстречу, не спеша, блокируя дорожку. Его фигура казалась огромной в узком пространстве между кустами. — Мы так и не закончили наш разговор. На аукционе были лишние уши. А здесь… здесь нам будет удобнее. Без свидетелей. Без твоего… телохранителя. Он произнес это слово с таким презрением, что у Беллатрисы по спине пробежал холодок. — Нам нечего обсуждать, — она попыталась обойти его, но он тут же сместился, снова преграждая путь. — Пропустите меня. Сейчас же. — А если я не хочу? — Его голос потерял последние следы бархатистости, стал низким, плоским, как удар тупым предметом. — Знаешь, ты слишком долго вела себя как какая-то неприступная жрица. Смотрела на всех свысока. На меня. На своего простоватого героя квиддича, который таскается за тобой как преданный пес. Но с тобой, милая, никто не церемонится. Пора показать тебе настоящее место. Место женщины из нашего круга. Он был слишком близко. Запах его духов, смешавшись с запахом тумана и пота, стал удушающим, тошнотворным. Инстинкт кричал: палочка! Кричать! Бежать! Но годы дрессировки в семье Блэк, годы вбивания в голову, что эмоции — слабость, что скандал — позор, что главное — сохранить фасад, вцепились в нее ледяными когтями. Она замерла на долю секунды, парализованная внутренним конфликтом: дикий ужас против железной дисциплины. Этой доли хватило. Его рука, сильная, тяжелая, с крупными костяшками, стремительно взметнулась и впилась ей в запястье. Боль была острой, сковывающей. Другая рука швырнула трость в кусты и с силой обхватила ее за плечо, притягивая к себе. — Отстань! — вырвалось у нее наконец, и она рванулась со всей силы. Но он был сильнее, тяжелее. Ее рывок только сильнее притер ее к нему. Его вторая рука переместилась с плеча, и его ладонь, огромная и грубая, с силой налетела ей на рот, приглушив начинающийся крик, вдавив ее губы в собственные зубы. Вкус меди — ее собственной крови — тут же заполнил рот. — Тссс, — прошипел он прямо в ухо. Его дыхание обожгло кожу, пахло виски и мятной жвачкой. — Тише. Здесь никто не услышит. Никто. Расслабься. Все равно ведь хочешь. Все вы, блэковские, хотите, чтобы с вами обошлись по-грубому. Чтобы сломали. Его тело прижалось к ней всем весом, вдавливая ее в шершавую кору дуба. Она чувствовала каждую мышцу, каждый жесткий изгиб через слои их одежды. Он был не просто сильным, он был массивен, как гора. Его колено грубо уперлось между ее ног, наступив на подол платья и плаща. Раздался резкий, сухой звук рвущейся ткани. Ночной холодный воздух, пронизанный туманом, коснулся обнажившейся кожи бедер, и это прикосновение было почти таким же ужасным, как его руки. Одна его рука продолжала давить ей на рот, пальцы впились в скулы так, что казалось, кости вот-вот треснут. Другая, отпустив ее запястье, скользнула вниз, вдоль ее бока. Движение было медленным, властным, как будто он ощупывал дорогую вещь, которую только что приобрёл. Его пальцы впились в ее бедро, оставляя болезненные, жгучие отметины, а затем рванули вверх, к самому интимному месту. Тонкое шелковое кружево ее нижнего белья не оказало никакого сопротивления. Резкий, отвратительный звук рвущейся ткани — и оно порвалось, повисло на ней жалкими, влажными клочьями. Она забилась с новой, отчаянной силой. Бессильно. Пятки скользили по влажным листьям и острым корешкам, не находя опоры. Ее движения только сильнее притирали ее к нему, и он издал короткий, довольный хриплый звук, похожий на смешок. — Вот и хорошо, — пробормотал он. Он даже не пытался целовать ее. Его лицо было погружено в тень, но она чувствовала на себе его взгляд — холодный, изучающий, полный торжествующего любопытства. Его собственные брюки уже были расстёгнуты. Он не терял времени на церемонии. Ее ноги были беспомощно раздвинуты его коленом. Она чувствовала жёсткое, чуждое, отталкивающее давление у самого входа в её тело. «Нет, — метнулась мысль, ясная и леденящая. — Только не это. Нет-нет-нет-нет…» — Нет… — вырвался у нее сдавленный, хриплый стон сквозь его пальцы. Слёзы, горячие, унизительные, хлынули из глаз, текли по вискам, смешиваясь с потом и туманом. — Да, — был его простой, плоский и окончательный ответ. Боль пришла не сразу. Сначала был абсолютный шок — от чудовищного, невероятного, невозможного нарушения всех мыслимых и немыслимых границ. Ощущение того, что реальность треснула, и в трещину хлынула ледяная, черная бездна. А потом его тело, грубое и тяжелое, властно, безжалостно, разрывая неготовые, сопротивляющиеся ткани, вошло внутрь. Беллатриса взвыла. Звук, приглушённый его рукой, был диким, животным, полным абсолютной, невыразимой агонии. Ее тело выгнулось в дугу, пытаясь бежать, отстраниться от боли, но оно было приковано к нему и к дереву. Мир сузился до этого одного, невыносимого ощущения: он заполнял ее, рвал, вбивал в кору дуба. Он был повсюду — его запах, его вес, его горячее дыхание у уха, его плоть внутри, глубоко, там, куда не должно было проникать ничего, кроме ее собственной воли и любви. Он начал двигаться. Ритмично, методично, с отвратительной, влажной настойчивостью. Каждый толчок отдавался в ее черепе, сотрясал все существо, выворачивал наизнанку. Шум был оглушительным в звенящей тишине сквера: ее прерывистые, захлебывающиеся всхлипы; его тяжелое, ровное, почти деловое дыхание; отчётливый, пошлый, влажный звук их тел — звук присвоения, звук разрушения, звук конца. Его лицо было так близко, что она могла разглядеть поры на его коже, жесткую щетину. Он смотрел на ее искаженное болью и ужасом лицо, на текущие без остановки слезы, и в этом взгляде не было страсти. Было холодное, почти научное любопытство и глубочайшее, безраздельное торжество. Он экспериментировал — менял глубину, угол, наблюдая, какое движение вызовет более громкий стон, более сильную дрожь, более обильные слезы. Его рука, та, что была у ее рта, опустилась ниже, обхватив ее горло. Не сдавливая, а просто лежа там, тяжелым, горячим обручем, как намёк, как окончательное, неоспоримое доказательство его власти над ее жизнью, телом, самой ее душой. Она перестала бороться. Внутри что-то сломалось, отключилось, ушло в темноту. Она смотрела сквозь него. Видела, как над его плечом качается черная, корявая ветка на фоне чуть более светлого, туманного неба. Слышала, как где-то вдали, за стенами сквера, проехала машина. Но ее собственное тело больше не принадлежало ей. Оно было просто местом. Сосудом, который он использовал. Его движения продолжались с монотонной, ужасающей регулярностью, каждый раз будто выскабливая из нее все до последней крупицы невинности, достоинства, гордости, самой сути «Беллатрисы Блэк» — исследователя, наследницы, женщины. Его движения внезапно стали резче, глубже, отчаяннее. Он вжал ее в дерево с такой силой, что кора впилась ей в спину сквозь разорванную ткань. Пальцы на ее горле слегка сжались, перекрывая воздух. Он издал тихий, сдавленный стон — не экстаза, а скорее разрядки накопленного напряжения, гнева, желания обладать. И внутри нее, в самой глубине, там, где теперь была только боль и пустота, она почувствовала резкую, пульсирующую волну чужого, отвратительного тепла. Он изливал в нее свое семя, метку хищника, заявляя права на добычу самым примитивным, самым окончательным способом. Он замер, прижимаясь к ней всем телом, пока последние судорожные волны не стихли. Потом, с глубоким, усталым выдохом, он отстранился. Он вытащил член из нее. Ощущение было странным и отвратительным — внезапная пустота, заполненная липкой, чужой, теплой спермой, которая тут же потекла по внутренней стороне ее бедра, противной теплотой на холодной коже. Маркус поправил одежду с видом человека, завершившего неприятную, но необходимую работу. Он даже не смотрел на нее, пока застегивал пряжку на поясе, приводя себя в порядок. Беллатриса не упала сразу. Она просто сползла по шершавой коре вниз, как тряпичная кукла, у которой перерезали все ниточки. Колени подогнулись, и она осела на холодную, сырую, липкую подстилку из прошлогодних листьев и гниющих веток. Дрожь началась изнутри, мелкая, неконтролируемая, сотрясающая каждую косточку, каждый мускул. Она попыталась обхватить себя руками, но они не слушались, были ватными, чужими. Он наконец взглянул на нее сверху, поправляя манжеты. В его глазах не было ни жалости, ни злорадства, ни даже удовлетворения. Была только пустота и легкая, деловая усталость. — Поднимайся, — сказал он просто, без эмоций. — Иди приведи себя в порядок. Если кто-то спросит… ты гуляла. Поскользнулась в тумане и упала. Понимаешь? Упала. Он ждал ответа. Она не могла говорить. Горло было сжато спазмом, губы дрожали. Она только кивнула, заставив мышцы шеи работать, подчинившись инстинкту выживания, который требовал, чтобы он ушел. — Умница, — он бросил это слово, как кость собаке. Потом развернулся и беззвучно ступил в темноту между деревьями. Его фигура растворилась в тумане за несколько секунд, будто его и не было. Она осталась одна. Сидела на земле в разорванном, испачканном платье и плаще. С бесчувственными, ватными ногами. С телом, которое горело изнутри — болью, стыдом, ощущением грязи, которую никогда не смоешь. Теплая, липкая струйка на внутренней стороне бедра медленно остывала, становясь еще более противной. Она смотрела в черный провал между корнями старого дуба, туда, где только что происходило кошмарное действо, и ее желудок сжался резким, мучительным спазмом. Ее вырвало — скудно, горькой желчью и остатками шампанского, прямо на замшелые корни, на свои же разорванные кружева. Только потом, когда приступ тошноты прошел, оставив во рту вкус железа, горечи и крови от пробитой губы, она попыталась встать. Ноги не держали. Она упала на колени, ладони вонзились в холодную, мерзлую грязь. И тогда, наконец, подступили рыдания. Но не громкие, не исцеляющие. Беззвучные, давящие, разрывающие грудь изнутри судороги, от которых не было облегчения, только все большая, всепоглощающая пустота и холод. Он забрал у нее все. Даже право громко плакать, кричать о боли. Но где-то в глубине, под толщей шока и отчаяния, зашевелился инстинкт, выкованный в ее опасных экспедициях: двигайся. Не оставайся здесь. Он может вернуться. Мысль, что он может вернуться, пронзила ее, как удар током. Страх, более острый, чем стыд, заставил ее тело отозваться. Собрав последние крохи сил, Беллатриса уперлась ладонями в скользкую землю и поднялась. Ноги дрожали, подкашивались. Каждый мускул кричал от боли, а внутренности горели огнем. Она стояла, пошатываясь, опираясь о шершавый ствол дуба — того самого, что был молчаливым свидетелем ее уничтожения. Ее плащ висел клочьями, платье было задрано. Инстинктивно, дрожащими пальцами она попыталась стянуть его вниз, прикрыться, но ткань была разорвана. Жест отчаяния. Нужно уйти. Нужно добраться до улицы. До людей. До света. Мысли путались, но эта была ясной, как лезвие. Она не могла трансгрессировать в таком состоянии — концентрация была недосягаема. Значит, идти пешком. Шаг. Еще шаг. Она оторвалась от дерева и побрела по дорожке, той самой, по которой пришла сюда, полная ожидания тихого вечера. Теперь каждый камушек под ногами отдавался болью во всем теле. Туман затягивал все вокруг, превращая знакомый сквер в лабиринт кошмаров. Она шла, спотыкаясь о собственные ноги, обвисшие, как тряпичные. В ушах стоял звон, смешанный с навязчивым, отвратительным звуком его тяжелого дыхания. Перед глазами прыгали черные пятна. Она почти дошла до чугунной калитки, за которой начиналась освещенная фонарями улица. Уже казалось, что слышен отдаленный гул машин, жизнь. Еще несколько шагов. И тут ее нога, зацепившись за торчащий из гравия корень или просто подкосившись от слабости, поехала вперед. Она не успела даже вскрикнуть. Руки, инстинктивно выброшенные вперед, ничего не нашли. Весь ее вес, обессиленный и разбитый, обрушился в падении. Она не упала — ее швырнуло вперед, как куклу. Время замедлилось. Она увидела приближающийся, тускло поблескивающий во влажном воздухе бордюр тротуара. Узкий, каменный, неумолимый. Не было ни силы, ни рефлексов, чтобы смягчить удар. Ее голова, с размаху, с глухим, чудовищно громким в тишине ночи звуком, ударилась о камень. Звук был похож на то, как падает спелый арбуз. Звон в ушах взорвался в ослепительную белую вспышку боли, а затем мгновенно сменился нарастающим, всепоглощающим гулом. Мир опрокинулся, закружился и стал стремительно уходить куда-то в сторону, расплываясь в черно-красные пятна. Она не почувствовала, как ее тело, обмякнув окончательно, соскользнуло с бордюра и растеклось на холодном, мокром асфальте аллеи, ведущей от парка. Затылок, уже разбитый об корень, теперь с новой силой ударился о жесткое покрытие. Из свежей раны на виске и из уже образовавшейся на затылке тут же хлынула темная, густая кровь. Она растекалась по серому асфальту, впитываясь в его шероховатую поверхность, смешиваясь с водой от тумана, образуя медленно растущее, маслянисто-темное пятно. Беллатриса лежала неподвижно, в неестественной, сломанной позе. Одна рука была вывернута под телом, другая раскинута в стороне, пальцы слегка подрагивали в последних судорогах сознания. Темное пятно под головой становилось все больше. Ветер, холодный и беспристрастный, шелестел последними листьями в кронах деревьев сквера. Один из них, ярко-желтый кленовый лист, медленно покружившись в сыром воздухе, опустился и упал ей на раскрытую ладонь, контрастируя своей осенней красотой с мраком происшедшего. Туман медленно затягивал и ее, и растущее пятно крови. Мир вокруг затих. Сквер, ставший ареной насилия и падения, снова выглядел пустынным и мирным. Тьма сгустилась окончательно, поглотив не только свет, но и все обещания, всю надежду, саму возможность счастья. Осада была прорвана самым чудовищным штурмом. И теперь предстояло выяснить, уцелела ли крепость, и что останется от архитектора, когда он узнает, что его стройка обратилась в пепел.