Когда любовь превращается в пепел

Прошло около двадцати минут, прежде чем в сквере появился первый человек. Им оказался не маг, а сквиб — пожилой бездомный по имени Арчи, который часто ночевал в беседке неподалеку. Он вышел из своего укрытия, чтобы справить нужду, и почти споткнулся о тело. Сначала подумал — пьяная, таких в этом парке хватало. Но потом заметил темное пятно под головой и неестественную бледность лица, подсвеченную тусклым светом отдаленного фонаря. Господи Иисусе, — пробормотал Арчи, крестясь. Он был человеком простым и суеверным, но не бессердечным. Пошарив в карманах своего потрепанного пальто, он нашел старую, почти трухлявую волшебную палочку — подарок давно умершей бабушки, которая была сквибом. Сквибы не могли использовать магию в полной мере, могли лишь использовать отголоски ее, но этого было достаточно что бы позвать на помощь. Сжав палочку в дрожащих пальцах, он прошептал заклинание, которое, как он смутно помнил, должно было вызывать помощь. Из кончика палочки вырвался слабый искрящийся сгусток и, описав неуверенную дугу, ударил в ближайший фонарь. Фонарь вспыхнул втрое ярче, издав громкий хлопок, и погас. Но этого оказалось достаточно. Яркая вспышка и звук привлекли внимание ночного патруля Министерства магии, который как раз пролетал над этим районом на мётлах. Двое стражей в темно-синих мантиях — Торнтон и Роули — резко снизились, приземлившись на аллее в нескольких ярдах от места происшествия. — Что тут происходит? — строго спросил Торнтон, направляя свет от палочки сначала на перепуганного Арчи, а затем на тело на земле. — Я… я нашел ее, сэр, — залепетал Арчи. — Она лежит, не двигается… кровь… Роули уже склонился над Беллатрисой. Опытный страж, он быстро оценил ситуацию. Разбитая голова, разорванная одежда, следы борьбы вокруг — сломанные кусты, содранная кора на дереве неподалеку. — Нападение, — коротко констатировал он. — Сильное кровотечение, пульс слабый, но есть. Нужен срочный доставить ее в больницу Святого Мунга. Торнтон, вызывай бригаду и смотрителей. Торнтон уже вытащил из кармана маленький серебряный свисток-пробудитель и дунул в него. Звука человек не услышал бы, но для магических служб он прозвучал как набат. Через минуту в воздухе рядом с ними разорвалось пространство, и появились еще трое стражей и человек в зеленых мантиях — целитель экстренной службы. Целитель, представившийся как Элрик, немедленно опустился на колени рядом с Беллатрисой. Его палочка задвигалась быстрыми, точными движениями, очерчивая в воздухе диагностические руны, которые светились мягким золотым светом и опускались на тело пациентки. — Черепно-мозговая травма, ушиб мозга, кровоизлияние, — бормотал он, читая свечение рун. — Множественные ссадины, перелом ребра… и признаки… — он замолчал, взгляд его стал жестче. — Признаки сексуального насилия. Недавнего. В воздухе повисло тяжелое молчание. Стражи переглянулись. Дело из разряда тяжелых, но обычных, переходило в категорию громких и политически опасных. Особенно когда Элрик, осторожно перевернув голову Беллатрисы, чтобы наложить временную кровоостанавливающую повязку, увидел черты ее лица. — Проклятье, — тихо выругался он. — Это же Беллатриса Блэк. Торнтон побледнел. Семья Блэк. Даже в их нынешнем, несколько подпорченном репутацией Сириуса состоянии, это была сила, с которой считались. Или боялись. — Нужно немедленно уведомить родных, — сказал Роули. — И… найти того, кто это сделал. Если он еще не скрылся в ночи. Пока целитель стабилизировал состояние Беллатрисы, готовя ее к мгновенному перемещению, стражи начали осмотр места. Следы были очевидны — борьба у дуба, порванная ткань платья на коре, отпечатки крупных мужских ботинок в мягкой земле. Роули, используя заклинание «Отслеживание остаточной магии», попытался поймать след атакующего, но что-то мешало. Либо нападавший использовал мощные обереги от слежки, либо… его магическая подпись была странно знакомой, но заглушенной, как будто замаскированной под чужую. В этот момент в сквере появился новый человек. Он вышел из тени, не скрываясь, его шаги были быстрыми, но не бегущими. Высокий, стройный, в темных дорогих мантиях, с лицом, на котором читались смесь усталости и холодной ясности. — Что здесь происходит? — спросил Регулус Блэк. Его голос был ровным, без тени волнения, но глаза, скользнув по фигуре сестры на земле, сузились на долю секунды. Стражи узнали его немедленно. Торнтон, как старший по званию, сделал шаг вперед. — Мистер Блэк. Ваша сестра стала жертвой нападения. Тяжело ранена. Целитель готовит ее к отправке в больницу Святого Мунга. — Я видел вспышку света из окна библиотеки, — сказал Регулус, не спуская глаз с Беллатрисы. Он подошел ближе, не обращая внимания на предостерегающий жест целителя. Взгляд его скользнул по разорванному платью, по бледному, окровавленному лицу, по дрожащим ресницам. Ничто на его лице не дрогнуло. — Нападавший? — Неизвестен. Следы ведут в туман, — ответил Роули. — Мы начнем розыск немедленно. — Сделайте это, — сказал Регулус, и в его тоне прозвучало не просьба, а приказ. — Я пойду с ней в больницу. И немедленно уведомлю родственников. Элрик кивнул, закончив наложение стабилизирующих чар. — Готова к перемещению. Прямой портал в приемное отделение. Он достал ключ телепорт и переместил всех в больничные покои. Регулус сделал шаг, чтобы последовать за ними, но его взгляд упал на что-то, блеснувшее в грязи у корней того самого дуба. Маленький, невзрачный предмет, почти полностью ушедший в сырую землю. Он наклонился и поднял его. Это было кольцо. Темный сапфир в лунном серебре с рунической насечкой. То самое кольцо, залог, который Грегори дал Беллатрисе. Цепочка, на которой она его носила, порвалась, вероятно, во время борьбы. Регулус сжал кольцо в кулаке, ощутив холод металла. Его лицо оставалось непроницаемым. Он не сказал ни слова, просто спрятал кольцо во внутренний карман мантии и шагнул в портал вслед. В больнице Святого Мунга началась суета, тихая, профессиональная, но оттого не менее напряженная. Беллатрису Блэк доставили прямо в реанимационное отделение для жертв нападений и магических травм. Главный целитель отделения, Аластер Кроу, лично принялся за работу. Диагноз подтвердился: тяжелая черепно-мозговая травма, сотрясение мозга с кровоизлиянием, перелом теменной кости, а также множественные ушибы, ссадины и явные признаки изнасилования. Пока лучшие целители боролись за ее жизнь, стабилизируя магическим и обычным способами, Регулус отправил сову и встал в холодном, выложенном белым кафелем коридоре, ожидая новостей. Его поза была прямой, лицо — маской спокойствия, но пальцы, сжимавшие и разжимавшие рукоять его палочки в кармане, выдавали внутреннее напряжение. Примерно через час в больницу ворвались Друэлла и Сигнус Блэк. Друэлла, обычно такая сдержанная и величественная, была бледна как полотно, на ее щеках блестели слезы. Сигнус же выглядел так, будто его высекли из гранита — лицо было жестким, глаза горели холодным, почти нечеловеческим гневом. — Где она? Что с моей дочерью? — потребовала Друэлла, обращаясь к Регулусу. — В реанимации. Травмы тяжелые, но целители говорят, что шансы есть, — ответил он кратко. — Кто? — односложно спросил Сигнус. В этом слове была вся ярость древнего рода, оскорбленного в самой его сердцевине. — Неизвестно. Стражи на месте. Следов мало, — сказал Регулус. Он колебался секунду, а затем добавил: — Были признаки… сексуального насилия. Друэлла ахнула, закрыв лицо руками. Сигнус же не дрогнул, только его челюсти сжались так, что послышался скрежет. — Позор. Бесчестье. Найти эту тварь. Я хочу его голову, — произнес он тихо, но так, что по спине пробежали мурашки даже у привыкших ко всему санитаров, сновавших по коридору. Именно в этот момент в коридоре появился новый человек. Он шел быстро, его лицо было искажено ужасом и неверием. Грегори Флинт. Кто-то из команды, услышав новости по магическому радио, немедленно нашел его и сказал. — Белла! — его голос сорвался, когда он увидел Блэков. — Я только что узнал… Что с ней? Где она? Сигнус и Друэлла смотрели на него с холодным недоумением. Регулус же, наблюдая за ним, заметил в его глазах подлинный, неконтролируемый ужас. Это не была игра. — Мисс Блэк в реанимации, мистер Флинт, — холодно ответил Регулус. — Вам здесь делать нечего. — Нечего? — Грегори смотрел на него, не понимая. — Она… мы… Я должен быть с ней! — Вы должны уйти, — сказал Сигнус, и его голос был подобен ледяному ветру. — Вы — никто в этой истории. Члены семьи здесь. Грегори попытался было возразить, но в этот момент из дверей реанимации вышел Аластер Кроу. Он выглядел усталым, но собранным. — Семья Блэк? — спросил он, и его взгляд скользнул по всем присутствующим, задержавшись на Грегори на долю секунды дольше. — Мы ее семья, — сказал Сигнус, делая шаг вперед и полностью заслоняя Грегори. — Как ее состояние? — Стабилизировали. Опасность для жизни миновала, но… — Кроу вздохнул. — Травма головы серьезная. Мы остановили внутреннее кровотечение, восстановили кость, но мозг… Он испытал сильнейший удар. Часто в таких случаях бывает амнезия. Ретроградная или антероградная. Может забыть события, предшествовавшие травме. Может забыть людей. Мы узнаем, когда она придет в себя. И… — он понизил голос, — учитывая характер дополнительных травм, психологическое восстановление может быть долгим и трудным. Грегори слушал, и его лицо становилось все белее растерянным. «Амнезия». Слово прозвучало для него как приговор. Он потянулся к двери. — Я могу ее увидеть? — Нет, — ответил Кроу твердо. — Только ближайшие родственники. И… ее жених. Он уже здесь, внизу, его уведомили одним из первых. Жених? Слово повисло в воздухе, тяжелое и нелепое. Грегори замер, не веря своим ушам. Сигнус и Друэлла переглянулись — в их взглядах читалось замешательство, но не отрицание. Регулус же оставался непроницаемым. — Ее… что? — Грегори выдавил из себя. — Мистер Долгопупс, — пояснил Кроу, как будто говоря о чем-то общеизвестном. — Маркус Долгопупс. Он внизу, в семейной гостиной, пьет успокоительное зелье. Очень потрясен, бедняга. Для Грегори мир рухнул. Он отступил на шаг, опершись о холодную стену. Это был бред. Кошмар. Он посмотрел на Регулуса — тот избегал его взгляда. На Сигнуса и Друэллу — их лица выражали лишь легкое недоумение, смешанное с привычной холодностью. Никто не протестовал. Никто не говорил: «Какой еще жених? Ее жених — вот он!» И тогда до него стало доходить. Медленно, как ледяная вода, заполняя каждую клетку тела. Это не ошибка. Это — согласованная позиция. И Блэки в ней участвуют. Или, по крайней мере, не отрицают. — Нет, — прошептал он. — Это неправда. Я ее жених. Я дал ей кольцо… Сигнус обернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло настоящее раздражение. — Мистер Флинт, ваши фантазии неуместны в такой момент. У моей дочери был жених, и это Маркус Долгопупс. Обручение состоялось несколько месяцев назад, хоть и не афишировалось широко. Вы же были просто… ее другом. И сейчас ваше поведение граничит с навязчивостью. Уйдите. Пока я не велел вывести вас силой. Грегори смотрел на них — на этих людей из мраморного особняка, с их каменными сердцами и изогнутой моралью. Он видел, как Регулус слегка покачал головой, почти незаметно, но ясно: «Не сейчас. Не здесь». И Грегори сломался. Не от страха перед Сигнусом, а от ужасающего осознания, что он один против целой системы, против лжи, которую уже приняли за правду. Что его Белла, беспомощная и без памяти, находится в центре этой лжи. И что, возможно, попытка бороться сейчас только навредит ей. Он выпрямился. В его глазах погас последний огонек надежды, осталась только пустота и холодная решимость. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я уйду. Но… когда она очнется… если она спросит… — Она ни о чем таком не спросит, — оборвал его Сигнус. — У нее есть семья. И жених, который о ней позаботится. Ваши услуги больше не требуются, мистер Флинт. Грегори повернулся и пошел по коридору. Шаги его были твердыми, но внутри все было разбито. Он не видел, как Регулус проводил его взглядом, в котором мелькнуло что-то, почти похожее на сожаление. Семейная гостиная для важных пациентов в Святом Мунге была отделана темным деревом, здесь пахло антисептиком и дорогими травами. На кожаном диване сидел Маркус Долгопупс. Он выглядел «правильно» потрясенным — слегка бледным, с тенью под глазами, волосы были в беспорядке, как будто он наспех накинул одежду и примчался сюда. В руках он сжимал пустой бокал, из которого, по словам медсестры, выпил сильное успокоительное. Когда в комнату вошли Сигнус, Друэлла и Регулус, он поднялся навстречу. Его лицо выражало искреннее (такое искреннее!) горе и беспокойство. — Сигнус, Друэлла… Регулус… Я только что узнал… Это ужасно. Как она? — Жива, — коротко сказал Сигнус. — Но в тяжелом состоянии. И без памяти. Маркус кивнул, прикрыв глаза, будто вознося благодарность небесам за то, что она жива. Он выглядел как идеальный, преданный жених. — Я буду рядом. Что бы ни случилось. Я отвезу ее домой, буду ухаживать… — голос его дрогнул. Друэлла, все еще плача, кивнула ему с благодарностью. Сигнус положил руку на его плечо — жест почти отеческий. — Мы знаем, Маркус. Мы знаем. Семья Долгопупсов всегда была нам верным союзником. И сейчас вы доказываете это. Регулус молча наблюдал за этой сценой, стоя чуть поодаль. Его взгляд был аналитическим, холодным. Он видел, как Маркус играет свою роль — и играет безупречно. Видел, как родители Беллатрисы, потрясенные и униженные случившимся, цепляются за эту версию, за этого «жениха», как за спасение репутации и хоть какую-то форму защиты для дочери. Публичное признание того, что Беллатриса была изнасилована каким-то неизвестным негодяем, было бы ударом. Но если у нее есть жених, который стоит рядом, который «прощает» и защищает… это другая история. Это превращало ее из жертвы позора в трагическую фигуру, которую храбро поддерживает верный мужчина. И Регулус понимал, почему его дядя пошел на это. Почему принял версию Долгопупса, который, без сомнения, уже успел нашептать Сигнусу что-то на ухо — может, о своих «подозрениях» насчет Грегори Флинта, о «нестабильности» Беллатрисы, о том, что этот союз с Долгопупсом — лучший выход для всех. Сигнус, в своем стремлении сохранить лицо семьи и контролировать ситуацию, ухватился за это. Даже если где-то в глубине души он сомневался. Честь семьи, ее положение — вот что было важно. Но Регулус видел больше. Он видел подлинный ужас и боль в глазах Грегори. И он видел холодный, расчетливый триумф в глазах Маркуса, тщательно скрытый под маской беспокойства. Он поднял кольцо, которое нашел. Кольцо простое, честное, не от мира Блэков и Долгопупсов. И он понял, что стал хранителем ключа от правды. Правды, которую сейчас похоронили под слоем лжи, удобной для всех. Кроме самой Беллатрисы. И кроме того парня с честными глазами, которого только что вышвырнули за дверь. На следующий день Беллатриса пришла в сознание. Медленно, сквозь туман боли и лекарственных зелий. Первое, что она ощутила — это глухую, пульсирующую боль во всей голове, особенно в виске и затылке. Затем — ломоту во всем теле, болезненность в самых интимных местах. Она открыла глаза. Белый потолок. Резкий свет. Запах больницы. Рядом с кроватью сидела Друэлла. Увидев, что дочь открыла глаза, она всхлипнула и схватила ее руку. — Белла, родная… ты очнулась. Как ты себя чувствуешь? Беллатриса попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Голова раскалывалась. Она попыталась сесть, но острая боль пронзила ребра, и она с стоном упала на подушки. — Не двигайся, милая, — сказала Друэлла, гладя ее руку. — Ты в больнице. С тобой случилось… несчастье. Ты упала, ударилась головой. «Упала?» — мысль Беллатрисы была мутной. Она попыталась вспомнить. Вечер. Выставка. Диптих. Она вышла на улицу… туман… и потом… пустота. Совершенная, черная пустота. Никаких воспоминаний о том, что было после выхода из галереи. Только смутное ощущение страха, паники, которое она не могла объяснить. — Что… что со мной? — прошептала она. — Ты упала и сильно ударилась головой, дорогая, — повторила Друэлла, и в ее глазах была неправда, которую Беллатриса, в своем ослабленном состоянии, не могла распознать. — Но теперь ты в безопасности. Все будет хорошо. В дверях появился Аластер Кроу. Он улыбнулся ей ободряюще. — Доброе утро, мисс Блэк. Рад видеть вас в сознании. Меня зовут Аластер Кроу, я ваш врач. Как вы себя чувствуете? — Голова… болит. Все болит, — честно сказала она. — Это нормально после такой травмы, — кивнул Кроу. — Вы получили серьезный удар по голове. Есть хорошие новости — жизненно важные функции в порядке, повреждения мозга мы минимизировали. Но есть и сложность. Часто при таких травмах случается ретроградная амнезия — потеря памяти на события, непосредственно предшествовавшие травме. Вы помните, что делали вчера вечером? Беллатриса нахмурилась, вызывая боль. Она помнила выставку. Помнила, как рассматривала диптих. Помнила, как вышла на улицу. И… все. Туман. Буквально. — Выставка… — сказала она. — Я вышла… и потом ничего. Кроу и Друэлла переглянулись. Амнезия. Значит, версия «падения» будет принята. — Это нормально, — сказал Кроу мягко. — Память может вернуться со временем, а может и нет. Не стоит напрягаться. Сейчас главное — отдых и восстановление. В течение дня ее навестили еще несколько человек. Первым пришел Сигнус. Он был сдержан, даже сух, но в его обращении сквозила непривычная осторожность. — Дочь, — сказал он, стоя у ее кровати. — Ты доставила нам немало беспокойства. Но важно, что ты жива. И мы позаботимся о том, чтобы это больше не повторилось. Она не понимала, что он имел в виду. Какое «это»? Падение? Затем пришел Регулус. Он вошел бесшумно, как всегда. Его взгляд был оценивающим, изучающим. — Сестра, — сказал он. — Рад видеть тебя в сознании. — Регулус… — она попыталась улыбнуться, но получилось слабо. — Что случилось? Мама говорит, я упала… Он смотрел на нее несколько секунд, его лицо было непроницаемым. Он видел ее растерянность, ее слабость. И он видел тень того ужаса, который, возможно, скрывался под амнезией, не осознаваемый, но присутствующий. — Ты упала, — подтвердил он наконец, и его голос был ровным, без интонаций. — Ударилась головой. Теперь нужно поправляться. Он не стал говорить больше. Не стал упоминать о кольце, спрятанном в его кармане. Не стал задавать вопросов. Он просто стоял и смотрел, как будто решая сложную шахматную задачу. Но самый странный визит был вечером. В палату вошел Маркус Долгопупс. Беллатриса, увидев его, напряглась. Ее тело среагировало раньше сознания — учащенное сердцебиение, легкая дрожь, холодный пот на ладонях. Она не понимала почему. — Беллатриса, — сказал он, и в его голосе звучала нежность, которая казалась ей фальшивой, отталкивающей. — Дорогая. Я так волновался. Он подошел к кровати и взял ее руку. Его прикосновение было теплым, но она инстинктивно отдернула пальцы. Он не обратил на это внимания, только сжал ее руку сильнее. — Не бойся, все позади. Я здесь. Я твой жених, я позабочусь о тебе. Жених? Слово прозвучало как гром среди ясного неба. Беллатриса уставилась на него, не веря своим ушам. — Что?.. — прошептала она. — Мы обручены, милая, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде была убежденность, но где-то в глубине — жесткий, не допускающий возражений огонек. — Уже несколько месяцев. Ты, наверное, не помнишь из-за травмы. Но это так. И я никуда не денусь. Как только тебя выпишут, мы отвезем тебя в мое поместье, будешь поправляться в тишине и безопасности. Она смотрела на него, и в голове ее был хаос. Жених? Маркус Долгопупс? Это было невозможно. Нелепо. Отвратительно. Она попыталась вызвать в памяти хоть что-то — чувство, образ, слово, связанное с ним как с женихом. Ничего. Только пустота и смутное, глубокое отвращение. — Нет… — сказала она слабо. — Я не помню… это не может быть правдой… Друэлла, стоявшая рядом, вмешалась, голос ее был ласковым, но твердым. — Это правда, Белла. Ты и Маркус обручены. Ты просто забыла. Травма, понимаешь? Но он был так добр, так предан все эти дни, пока ты была без сознания. Настоящий джентльмен. Маркус улыбнулся — сдержанно, по-джентльменски. Но его глаза, когда он смотрел на Беллатрису, были как у тюремщика, который только что защелкнул замок на двери камеры. — Все будет хорошо, любимая. Я обещаю. После его ухода Беллатриса лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как реальность раскалывается на части. Жених. Маркус. Она не помнила. Но все вокруг — мать, отец, даже Регулус — подтверждали это. Врачи говорили об амнезии. Значит, это возможно. Значит, она действительно могла забыть. Но почему тогда ее тело содрогается при его прикосновениях? Почему внутри поднимается волна паники, когда она слышит его голос? Это же должен быть человек, которого она любит… верно? Она закрыла глаза, пытаясь прорваться сквозь туман в своей голове. И тогда, из глубины подсознания, всплыл образ. Не Маркуса. Другой мужчина. Высокий, с открытым лицом, с теплыми глазами цвета лесного ореха. Он улыбался ей, и в его улыбке было столько тепла, столько обожания… Кто это? Друг? Коллега? Призрак ее поврежденного мозга? Она не знала. И от этого незнания становилось еще страшнее. На третий день ее пребывания в больнице, когда она уже могла сидеть в кровати и даже немного ходить по палате с помощью медсестры, произошло еще одно посещение, которое оставило в ее душе еще больше смятения. В дверях появился Рудольфус Лестрейндж. Он был, как всегда, безупречен и холоден. В руках держал небольшую коробку. — Мисс Блэк, — сказал он, слегка склонив голову. — Я принес вам кое-что. Небольшой отрывок из манускрипта, который, как мне кажется, перекликается с вашей теорией о гиперборейских резонансах. Для чтения в свободное время. Он положил коробку на тумбочку. В ней лежал действительно старый свиток, аккуратно развернутый и защищенный заклятиями. — Благодарю, — тихо сказала Беллатриса. Она смотрела на него, и в его взгляде не было фальшивой нежности Маркуса, не было слезливой жалости матери. Был только холодный, ясный интеллект. И что-то еще… тень чего-то, что она не могла определить. — Как вы себя чувствуете? — спросил он, не садясь, оставаясь на почтительном расстоянии. — Голова болит меньше. Но память… — она замолчала. — Амнезия — частый спутник травм такого рода, — констатировал он. — Интересный феномен. Мозг защищает себя, стирая наиболее травмирующие моменты. Иногда навсегда. Он сказал это так, будто обсуждал научную статью. Но в его словах прозвучал какой-то скрытый смысл. — Вы знаете… что со мной случилось? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. Впервые за эти дни она задала этот вопрос кому-то, кроме семьи и врачей. Рудольфус замер. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах, на долю секунды, промелькнула тень. Нечто похожее на… боль? Или предупреждение? — Мне сказали, что вы упали, — ответил он ровно. — Ударились головой. — И все? — настаивала она. Почему-то именно от него, от этого холодного, отстраненного человека, она ждала правды. Он смотрел на нее, и казалось, что за его ледяным фасадом идет жестокая внутренняя борьба. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но в этот момент дверь открылась, и вошла медсестра. — О, мисс Блэк, время для очередной порции зелья! И, мистер Лестрейндж, посещения, к сожалению, пора заканчивать. Рудольф закрыл рот. Он кивнул медсестре, а затем снова повернулся к Беллатрисе. — Поправляйтесь, мисс Блэк, — сказал он формально. И добавил, почти неслышно, только для нее: — Будьте осторожны. Не все, что вам говорят, является правдой. Но иногда незнание — благо. И он ушел, оставив ее в еще большем смятении. «Не все, что вам говорят, является правдой». Что он имел в виду? Про что? Про падение? Про жениха? Про все? Ее мысли прервал приход Маркуса. Он входил в палату, как хозяин, уверенно, неся в руках букет дорогих, пахнущих навязчиво-сладко лилий. — Дорогая, я снова с тобой, — улыбнулся он, ставя цветы в вазу. — Скоро тебя выпишут. Я уже все подготовил в поместье. У тебя будет лучший уход. Он сел на край кровати, взял ее руку. Его пальцы были твердыми, властными. Она снова почувствовала тот же инстинктивный ужас, желание отдернуть руку, убежать. — Маркус… — она попыталась быть твердой. — Я не помню нашего обручения. Мне нужно время… чтобы разобраться в своих чувствах. Его улыбка не дрогнула, но в глазах что-то затвердело. — Чувства вернутся, любимая. Когда память вернется. А пока тебе нужно довериться тем, кто о тебе заботится. Мне. Твоей семье. Мы знаем, что для тебя лучше. Он наклонился, как будто собираясь поцеловать ее в лоб. Она застыла, парализованная страхом. Его губы коснулись ее кожи, и это прикосновение было похоже на прикосновение насекомого — холодное, противное. Она сдержала содрогание, только сжав зубы. Когда он ушел, пообещав вернуться завтра, чтобы обсудить детали переезда, она осталась одна. Солнце садилось, окрашивая стены палаты в кроваво-красные тона. Она сидела на кровати, обхватив себя руками, и дрожала. Дрожала от страха, от одиночества, от ужасающего ощущения, что ее жизнь ускользает из-под контроля, что ее собственные воспоминания предали ее. Она закрыла глаза, и снова перед ней возник тот образ — мужчина с теплыми глазами. Он что-то говорил ей, смеялся… они были где-то на природе, ветер трепал ее волосы… Кто ты? — мысленно крикнула она призраку. — Почему я помню тебя, а не его? Но призрак молчал, только смотрел на нее с такой любовью и болью, что у нее сжалось сердце. А в кармане Регулуса Блэка, в его кабинете в особняке на площади Гриммо, лежало кольцо. Простое серебряное кольцо с сапфиром. Залог любви, которая теперь была похоронена под ложью. И Регулус смотрел на это кольцо, держа его между пальцев, и размышлял. Размышлял о долге перед семьей. И о долге перед сестрой, которая, возможно, стала жертвой не только насильника, но и холодного расчета своих же близких. Он еще не знал, что сделает с этим кольцом. Но он знал, что момент, когда его нужно будет вернуть, наступит. И, возможно, тогда ложь даст трещину. А пока Беллатриса Блэк, с разбитой головой и разбитой душой, готовилась покинуть больницу, чтобы войти в новую жизнь, которую для нее приготовили другие. Жизнь, в которой у нее был жених, которого она ненавидела, не помня почему. И в которой правда о той ночи в туманном сквере была надежно спрятана не только в глубинах ее травмированной памяти, но и в холодных сердцах тех, кто должен был ее защищать. Освобождение из больницы Святого Мунга было похоже не на выздоровление, а на экстрадицию в новую, неизвестную тюрьму. Беллатрису, все еще слабую, с головой, затянутой плотной лечебной повязкой под волосами, одели в простое, но дорогое платье, которое принесла Друэлла. Оно было темно-синего цвета, строгое, с высоким воротником, скрывающим синяки на шее, о происхождении которых она не спрашивала, боясь услышать ответ. В приемном отделении ее ждала группа. Сигнус и Друэлла, собранные и холодно-элегантные. Регулус, стоявший чуть поодаль, его лицо — маска учтивого безразличия. И Маркус Долгопупс, который взял на себя роль главного распорядителя. Он разговаривал с главным целителем Кроу, кивая с деловым видом, получая последние инструкции по уходу. — …избегать стрессов, сильных эмоций, перенапряжения. Память может возвращаться обрывками, это нормально, но, если будут головные боли или видения — немедленно дать успокоительное зелье, рецепт я вам дал, — говорил Кроу, бросая быстрый, оценивающий взгляд на Беллатрису. В его глазах читалась профессиональная отстраненность, смешанная с легкой тенью… чего? Сожаления? Предостережения? Она не могла понять. — Будет сделано, — уверенно сказал Маркус, кладя руку на плечо Беллатрисы. Она вздрогнула, но не отстранилась. Училась не реагировать. — Я лично прослежу, чтобы у моей невесты было все необходимое. Моей невесты. Слова прозвучали как клеймо. Они вышли через специальный портал для важных пациентов прямо в холл поместья Долгопупсов. Беллатриса никогда здесь не была. Место было огромным, холодным, выдержанным в стиле готического возрождения: темные дубовые панели, витражи с мрачными сюжетами охоты на единорогов, тяжелые гобелены. Воздух пах стариной, воском для мебели и чем-то еще — сладковатым, приторным, как аромат увядающих цветов. — Добро пожаловать в твой новый дом, дорогая, — сказал Маркус, проводя ее через анфиладу комнат. Его рука под ее локтем была железной. Ее отвели в покои на втором этаже. Комната была роскошной, но безличной, как номер в дорогом отеле. Большая кровать с балдахином, туалетный столик с тройным зеркалом, книжные полки, почти пустые. Окна выходили на ухоженный, но мрачный парк с подстриженными в форме химер кустами. — Здесь ты сможешь отдыхать, ничто не побеспокоит, — сказала Друэлла, поправляя складки на покрывале. В ее голосе звучала неестественная бодрость. — Маркус позаботился обо всем. — Да, — сказал Маркус. — И чтобы ты не скучала, я приказал перенести сюда часть твоих исследовательских материалов. Твои книги, пергаменты… все, что было в твоей квартире. Беллатриса медленно обернулась. На одном из столов, действительно, лежала стопка ее знакомых записных книжек, несколько рулонов пергамента с чертежами. Ее сердце сжалось. Эти пергаменты были частью ее, ее работы, ее ума. И теперь они здесь, в этой золотой клетке, как и она сама. — Спасибо, — прошептала она, потому что нужно было что-то сказать. Сигнус приблизился к ней. Он смотрел на дочь своим пронзительным, ледяным взглядом. — Беллатриса. Теперь, когда ты в безопасности, мы должны поговорить о будущем. О твоем положении. Скандал удалось замять, но слухи ходят. Лучший способ их прекратить — сделать вид, что ничего экстраординарного не произошло. Что ты просто неудачно упала. И что твоя помолвка с Маркусом скоро закончится свадьбой. Это восстановит твою репутацию и репутацию семьи. Она смотрела на отца, и ужас медленно поднимался по ее горлу. Свадьба. С Маркусом. — Но… я не помню… — начала она. — Ты вспомнишь, — оборвал ее Сигнус. — А пока нужно действовать. Подготовка к свадьбе начнется немедленно. Это отвлечет тебя, даст цель. И покажет всему миру, что Блэки и Долгопупсы — едины. Это был приговор. Не обсуждаемый. Она посмотрела на мать — та избегала ее взгляда. На Регулуса — он смотрел в окно, его профиль был непроницаем. На Маркуса — тот улыбался, довольный, уверенный в своей победе. — Хорошо, — сказала она тихо, потому что сопротивляться сейчас, в этой комнате, окруженная ими всеми, было бесполезно. Да и сил не было. Голова снова начинала болеть. В последующие дни ее жизнь превратилась в монотонную череду событий, каждое из которых приближало ее к краю пропасти, на которую она боялась заглянуть. Помолвка, о которой она не помнила, была официально объявлена в «Пророке». Небольшая заметка на третьей полосе, сдержанная, но четкая: «Семьи Блэк и Долгопупс с радостью объявляют о предстоящем бракосочетании между Маркусом Долгопупсом и Беллатрисой Блэк. Свадьба состоится в конце лета». Ни слова о нападении, о больнице. Только благостная картинка объединения двух древних родов. К ней начали приходить портнихи, дизайнеры, организаторы свадеб. Ее замеряли, ей показывали образцы тканей, эскизы платьев, меню. Она сидела, как манекен, кивала, когда требовалось, выбирала что-то наугад. Ее мнение не имело значения — важно было создать видимость участия. Маркус часто присутствовал на этих совещаниях, всегда улыбающийся, всегда решающий последнее слово. «Дорогая, думаю, горностаевый мех будет слишком вычурно для лета, давай остановимся на шелке». «Мне кажется, оркестр должен играть Вагнера, а не Моцарта, это солиднее». Она ненавидела каждую минуту этого. Ненавидела его снисходительный тон, его руки, которые то и дело касались ее плеча, талии, как бы невзначай. Каждое прикосновение заставляло ее внутренне сжиматься, вызывало приступ тошноты. Но она молчала. Потому что что она могла сказать? «Я не хочу за тебя замуж, потому что ты мне противен, хотя я не помню почему»? Это прозвучало бы как каприз травмированной истерички. И все вокруг — родители, слуги, даже портнихи — смотрели на них как на идеальную пару. Красивая, трагическая история: жених, который не отвернулся от невесты после несчастного случая, а, наоборот, окружает ее заботой. По ночам ее мучили кошмары. Нечеткие, обрывочные. Темнота. Чьи-то тяжелые руки. Боль. Удушье. И чувство абсолютной, всепоглощающей беспомощности. Она просыпалась в холодном поту, сердце колотилось, дыхание перехватывало. Но стоило ей попытаться ухватить суть сна, как он ускользал, оставляя только леденящий ужас. Однажды, примерно через неделю после переезда в поместье Долгопупсов, когда Маркус уехал по делам в Министерство, она решила рискнуть. Она спустилась в библиотеку поместья — огромную, мрачную комнату с книгами, которые, казалось, никто не открывал десятилетиями. Она искала не чтения. Она искала… ответы. Может, в ее собственных пергаментах, может, в дневнике, если он у нее был. Она сидела за массивным столом, разложив перед собой знакомые чертежи курганов, свои зарисовки рун. И вдруг ее взгляд упал на угол листа. Там, среди профессиональных заметок, было нарисовано маленькое, небрежное сердечко. А рядом — инициалы. «Г.Ф.» Имя ударило ее, как ток. Оно было знакомым. Глубоко, до боли знакомым. Она закрыла глаза, и снова увидела его — того мужчину с теплыми глазами. Он стоял на краю поля, в квиддичной форме, смеялся, махал ей… Грегори. Его звали Грегори. И тогда обрывки памяти хлынули, сбивая с ног. Не о помолвке, не о любви — эти воспоминания были все еще заблокированы. Но о нем. О их встречах. О разговорах. Он играл в квиддич. Он был… добрым. Честным. Он смотрел на нее так, как Маркус никогда не смотрел — с обожанием, с уважением, с теплотой. Она сидела, сжимая виски пальцами, пытаясь удержать эти вспышки, не дать им исчезнуть. Грегори. Почему никто не упомянул его? Почему он не пришел в больницу? Если они были так близки… Дверь библиотеки открылась. Вошел Маркус. Он уже вернулся. Увидев ее за столом, ее бледное лицо, разложенные бумаги, он нахмурился. — Беллатриса? Что ты делаешь? Тебе положен отдых, а не какие-то изыскания. Она подняла на него глаза. И впервые за все время не смогла скрыть дрожь в голосе. — Кто такой Грегори Флинт? Маркус замер. Его лицо на мгновение стало каменным, затем на нем появилась маска озабоченности. — Ах, Флинт. Твой старый друг. Вернее, знакомый. Игрок в квиддич. — Он подошел к столу, взял листок с инициалами, посмотрел на него с легким презрением. — У тебя было… легкое увлечение им, пока мы не обручились. Мимолетная интрижка. Ничего серьезного. Он, конечно, пытался добиться большего, но ты быстро одумалась. А после твоего… падения, он, я слышал, совсем потерял голову, начал говорить всякие нелепости. Пришлось даже попросить его держаться подальше, чтобы не тревожить тебя. Он говорил так убедительно, так искренне сокрушенно, что на секунду она поверила. Может, и правда? Может, это был просто мимолетный роман, а ее травмированный мозг раздул его значение? Но тогда почему воспоминания о нем были такими яркими, такими теплыми? А о Маркусе — только пустота и страх? — Я… я хотела бы увидеть его, — рискнула она сказать. — Чтобы… прояснить. Маркус наклонился над ней, положив руки на стол по обе стороны от нее, загородив ее собой. Его лицо было близко, слишком близко. — Нет, дорогая. Это плохая идея. Он нестабилен. Может расстроить тебя, навредить твоему восстановлению. Ты должна думать о будущем. О нашей свадьбе. Обещай мне, что не будешь искать встречи с ним. В его глазах не было просьбы. Был приказ. И угроза. Скрытая, но ощутимая. Она опустила голову. — Хорошо. — Умница, — он выпрямился, и его тон снова стал ласковым. — А теперь пойдем, выпьешь успокоительного и отдохнешь. Завтра у нас примерка твоего свадебного платья. Нужно быть в форме. Он увел ее из библиотеки, а ее пергаменты аккуратно сложил и убрал в ящик стола, который потом запер на ключ. «Для твоего же спокойствия, дорогая. Чтобы ничего не тревожило». Но семя сомнения было уже посажено. И оно начало прорастать. В последующие дни Беллатриса стала внимательнее наблюдать. За Маркусом. За его поведением, когда он думал, что ее не видно. За его разговорами с отцом, которые они вели вполголоса в кабинете, замкнувшись. За тем, как слуги в поместье Долгопупсов смотрят на нее — не с уважением, а со страхом и жалостью. Она также стала замечать, как тщательно ее изолируют. Ей не позволяли выходить за пределы парка без сопровождения. Ее сова была «временно» помещена в домашний вольер, «чтобы не утомлять тебя». Письма, которые приходили на ее имя, просматривались Маркусом или Друэлллой перед тем, как отдать их ей. Она получала только официальные поздравления с помолвкой и приглашения на светские рауты, которые Маркус тут же отклонял, ссылаясь на ее здоровье. Она жила в золотой, бархатной тюрьме. И с каждым днем стены этой тюрьмы смыкались все теснее. Однажды днем, когда Маркус снова уехал, а Друэлла отдыхала в своих апартаментах, Беллатриса, под предлогом прогулки по парку, сумела остаться одна. Она дошла до дальнего конца сада, где высокая живая изгородь скрывала маленькую, полуразрушенную беседку. Там, в тени плюща, она наконец позволила себе заплакать. Тихо, отчаянно, от всей накопившейся боли, страха и бессилия. Именно там ее нашел Регулус. Он появился бесшумно, как призрак. Она даже не услышала его шагов, только почувствовала присутствие и взглянула вверх, по-прежнему сидя на холодной каменной скамье. — Сестра, — сказал он просто. Она быстро вытерла слезы, стараясь принять вид достойный Блэк. Но дрожь в руках выдавала ее. — Регулус. Что ты здесь делаешь? — Навещаю. Узнать, как ты… адаптируешься, — он произнес это слово с легкой, почти незаметной иронией. Он осмотрел беседку, заросший пруд рядом, затем вернул взгляд на нее. — Место для уединения выбрала удачное. Думаю, тебя здесь не побеспокоят. Он не спрашивал, почему она плачет. Он просто констатировал факт. — Регулус… — она посмотрела на него, и в ее глазах было отчаяние, которое она больше не могла скрывать. — Скажи мне правду. Пожалуйста. Кто такой Грегори Флинт для меня? Регулус замер. Его лицо, как всегда, ничего не выражало, но она увидела, как напряглись мышцы его челюсти. — Грегори Флинт — игрок в квиддич. Вы были знакомы, — ответил он уклончиво. — Были? — она поймала его на слове. — А теперь? Почему он не приходит? Почему все говорят, что мой жених — Маркус, а я… я не помню этого? Я помню Грегори. Помню его лицо. Его смех. Почему я не помню Маркуса? Регулус смотрел на нее долго, молча. В его глазах шла борьба. Она видела это. Видела, как холодный расчет, преданность семейным догматам борется с чем-то еще. Может, с остатками братской любви? Или просто с чувством справедливости? — Память — штука ненадежная, Беллатриса, — наконец сказал он. — После такой травмы… она может играть злые шутки. Выдавать желаемое за действительное. Или, наоборот. — Так что это? Действительное? Или желаемое? — она встала, подойдя к нему ближе. — Регулус, я чувствую, что меня обманывают. Все. Я чувствую это каждой клеткой. Когда Маркус касается меня, мне хочется кричать. Когда я вижу во сне темноту и боль, я просыпаюсь с ощущением, что это было наяву. Скажи мне. Хоть что-то. Он отвернулся, глядя на мутную воду пруда. — Иногда незнание — благо, — повторил он почти те же слова, что и Рудольфус Лестрейндж в больнице. — Иногда правда может сломать тебя окончательно. — Я уже сломлена! — вырвалось у нее, и голос сорвался на крик. — Я живу в доме человека, которого боюсь, за которого меня выдают замуж, и я не помню почему! Я не могу работать, не могу думать, я даже не могу вспомнить, кто я такая! Что может быть хуже? Регулус обернулся. В его глазах, на мгновение, мелькнуло что-то похожее на боль. И на решение. — Держись, сестра, — сказал он тихо, почти неразборчиво. — Просто держись. И будь осторожна. Не доверяй… никому. Даже семье. И, прежде чем она успела что-то ответить, он развернулся и ушел, растворившись между кустов, как и появился. Остаток дня Беллатриса провела в полной прострации. Слова Регулуса подтверждали ее худшие опасения. Ее обманывают. Но зачем? Почему? Что такого ужасного случилось, что правду нужно скрывать даже от нее самой? Вечером, за ужином, Маркус был особенно внимателен. Он расспрашивал ее о дне, интересовался, не скучала ли она, говорил о планах на свадьбу. Она отвечала односложно, машинально. Ее мысли были далеко. Она наблюдала за ним, за его ухоженными руками, которые резали мясо, за его уверенными движениями. И вдруг, совсем не к месту, ее мозг выкинул еще один обрывок. Он стоял перед ней, не здесь, а в каком-то другом месте. На каком-то приеме. И смотрел на нее так же, как сейчас, но в том взгляде не было светской любезности. Там была голодная, хищная уверенность. И он говорил что-то о спонсорстве. О ее экспедиции. И она чувствовала тогда то же самое, что и сейчас — желание отодвинуться, убежать. Она уронила вилку. Звон металла о фарфор прозвучал оглушительно громко. — Дорогая? Что-то не так? — спросил Маркус, нахмурившись. — Голова… немного болит, — соврала она, поднимая вилку дрожащей рукой. — После ужина дам тебе зелье, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая властная нота, которая заставила ее содрогнуться. Она поняла, что больше не может. Не может жить в этой лжи, в этом страхе. Она должна узнать правду. Даже если эта правда убьет ее. И тогда она вспомнила еще одно имя. Рудольфус Лестрейндж. Он был в больнице. Он сказал: «Не все, что вам говорят, является правдой». И он был единственным, кроме Регулуса, кто не смотрел на нее с этой слащавой, фальшивой жалостью. Он смотрел на нее как на равного. Или как на интересный научный феномен. Но, возможно, он сказал бы ей то, что не говорят другие. Проблема была в том, как до него добраться. Она была под неусыпным наблюдением. Но она была Блэк. И она была исследователем. Она привыкла искать выходы из, казалось бы, безвыходных ситуаций. На следующий день, во время очередной примерки свадебного платья, она симулировала сильный приступ головокружения. Это было нетрудно — ее голова и так болела постоянно. Она побледнела, закатила глаза, позволив себе соскользнуть со стоячего подиума. Поднялась паника. Портнихи засуетились, служанки побежали за успокоительным и водой. Маркуса в тот момент не было дома — к счастью. Друэлла, вызванная перепуганной служанкой, примчалась в будуар. — Белла! Что случилось? — Мама… мне плохо… голова… нужно воздуха… — простонала она, хватаясь за виски. — Конечно, дорогая, конечно. Откроем окно. — Нет… здесь душно… я хочу в сад. Ненадолго. Одну. Пожалуйста. Друэлла колебалась. Но вид дочери, бледной, дрожащей, растрогал даже ее. — Хорошо. Но ненадолго. И я отправлю с тобой Элси. Элси была старой, преданной служанкой Блэков, которую Друэлла приставила к дочери. Она была тихой, почти неразговорчивой, но ее глаза видели все. Беллатриса, опираясь на Элси, вышла в сад. Она направилась к той самой дальней беседке, делая вид, что ищет уединения. Элси молча следовала за ней на почтительном расстоянии. У беседки Беллатриса остановилась, присела на скамью, закрыла глаза. — Элси, я останусь здесь. Мне нужно побыть одной. Постой там, у розового куста, пожалуйста. Я тебя позову. Элси кивнула без слов и отошла к указанному месту, откуда могла видеть беседку, но не слышать, что там происходит, если говорить тихо. Как только служанка отошла, Беллатриса быстро, дрожащими руками, достала из складок платья маленький, спрятанный там заранее клочок пергамента и короткое перо. Она не могла использовать свою палочку — Маркус забрал ее «для безопасности», сказав, что магия может навредить ее нестабильному состоянию. Но старомодное перо и чернила еще не запретили. Она написала быстро, корявым почерком, показывающим, как дрожат ее руки: «Мистер Лестрейндж. Мне необходима встреча. Только вы можете сказать мне правду. Сегодня, в три часа, в оранжереях Кью. Беллатриса Блэк». Она свернула записку, запечатала ее каплей воска от свечи, которую прихватила из столовой, и не имея собственной совы, пошла на риск. Она выглянула из беседки. Элси стояла спиной, наблюдая за чем-то вдали. Беллатриса быстро вышла, подошла к старому, полудикому филину, который часто сидел на ветке старого дуба на границе парка. Птица смотрела на нее умными, желтыми глазами. — Пожалуйста, — прошептала она, протягивая записку. — Рудольфусу Лестрейнджу. Его поместье в Суррее. Пожалуйста. Она не была уверена, поймет ли дикая птица, но филин, скосив на нее взгляд, медленно протянул лапу, взял сверток, затем бесшумно взмыл в воздух и исчез за деревьями. Беллатриса вернулась в беседку, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она совершила первый шаг к неповиновению. Первый шаг к правде. Теперь оставалось ждать. И надеяться, что Рудольфус Лестрейндж, этот холодный, отстраненный человек, согласится прийти. И что он скажет ей то, что никто другой не решается сказать. А в кармане Регулуса Блэка, в его кабинете в Лондоне, по-прежнему лежало серебряное кольцо. Он взял его, повертел в пальцах, глядя на темный сапфир, поглощавший свет. Он думал о сестре, запертой в поместье Долгопупсов. О страхе в ее глазах. О том, как система, частью которой он являлся, медленно, но, верно, душит ее. И он принял решение. Не сейчас. Еще не время. Но когда наступит момент, он вернет это кольцо. Не как символ потерянной любви, а как ключ. Ключ к памяти. К правде. К свободе. Но пока Беллатриса Блэк должна была пройти через приготовления к свадьбе, которая с каждым днем становилась все более реальной, все более неотвратимой. И встреча с Рудольфусом Лестрейнджем в оранжереях Кью могла стать либо спасением, либо последним гвоздем в крышку ее гроба.