Совсем ничего общего

Суббота началась лениво и поздно — явное нарушение железного распорядка Гермионы Грейнджер. Солнечные лучи уже пробивались сквозь тяжёлую ткань полога, отбрасывая на простыни тёплые, подвижные пятна. Она лежала, раскинувшись, одна рука закинута за голову, и ловила это странное, непривычное ощущение… ничего. Никакой внутренней тревоги, никакого немедленного порыва вскочить и начать день с составления списка дел. Была лишь глубокая, приятная усталость в мышцах, лёгкая тяжесть внизу живота — приятное эхо, а не дискомфорт — и то самое чувство внутренней свободы, которое расцвело в ней прошлой ночью. Или, может быть, это было ощущение невидимого присутствия. Такого желанного и невозможного. Её размышления прервал лёгкий шорох за пологом и встревоженный шёпот Джинни. — Гермиона? Ты там? Ты в порядке? Гермиона медленно приподнялась на локте. Голос подруги звучал непривычно осторожно. Джинни, всегда проницательная, наверняка заметила несостыковки: пропущенный утренний завтрак, нарушение священного субботнего графика. — Да, я здесь, — отозвалась Гермиона, и её собственный голос прозвучал слегка хрипловато от недавнего сна. — Решила сегодня дать себе поваляться… — Сложное дежурство? — предположила Джинни, просунув в щель между пологами любопытный нос. Сложное дежурство. В памяти Гермионы всплыли обрывки: холод стола под ягодицами, горячее дыхание на шее, влажные поцелуи, всепоглощающая волна, стиравшая всё, кроме ощущения его. Изматывающим это было, да. Но сложным? Нет. Это было примитивно, просто и ослепительно. — Да, — соврала она, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. — Было пару эпизодов… Но всё хорошо. Отлично. Чтобы скрыть лицо, она натянула на себя тёплый халат и выскользнула из убежища. Взяла с полки стопку чистой одежды — простые джинсы, тёплую кофту — и практически бегом устремилась в душевую. Под струями воды она с сожалением, но тщательно смывала последние, уже едва уловимые следы их «совсем ничего общего». Мыло и шампунь пахли слишком ярко, слишком искусственно, перебивая тот сложный, тёплый, смешанный аромат, который она втайне надеялась сохранить хоть ненадолго. Но нельзя было приходить на завтрак, пахнущей им. Это был бы непростительный риск. Вытираясь, она поймала себя на мысли, что не хочет завтракать в Большом Зале. Не хочет видеть пустой (или не очень) стол Слизерина, гадать, где он, что он думает. Нужно было пространство, воздух и отвлекающий шум. — Пойдём позавтракаем в Хогсмиде, — предложила она Джинни, уже почти одетая. — Прогуляемся, проветримся. «Выветримся» мысленно поправила она себя. Выветрим мысли о нём. Прогулка по вымощенной улице Хогсмида под холодным, но ясным зимним солнцем действительно помогала. Воздух был свежим, колючим, он обжигал лёгкие и прочищал голову. Она сосредоточилась на витринах «Трех мётл», на смехе других студентов, на простой задаче — найти свободный столик в «Кабаньей голове». Ей почти удавалось не думать. Пока её взгляд, будто наткнувшись на невидимый магнит, не вырвал из безликой толпы гуляющих — Его. Он стоял впереди небольшой группы у входа в магазин волшебных шуток «Зонко». Стандартная слизеринская четвёрка: он, Пэнси Паркинсон, Теодор Нотт и Блейз Забини. Они о чём-то оживлённо говорили. Нотт что-то рассказывал, жестикулируя, Забини слушал с привычной полуусмешкой, Пэнси, стоя чуть ближе к Драко, смеялась каким-то высоким, фальшивым смешком, явно пытаясь привлечь его внимание. Но Драко… Он стоял, слегка отклонившись, руки в карманах длинного чёрного пальто. Ветер, игравший на улице, трепал его светлые волосы, сбивая их на лоб, рвал полы его пальто, заставляя ткань развеваться позади него как тень. Он не смеялся громко, лишь улыбался той своей, кривой, снисходительной улыбкой, что была ему привычна. Но в его позе была какая-то новая, непривычная расслабленность. Будто и его что-то освободило. И в этот момент, будто почувствовав на себе её взгляд, он медленно повернул голову. Его серые глаза, казалось, скользнули по толпе, ни на ком не задерживаясь… и остановились на ней. На Гермионе. Не на Джинни рядом, не на окружающей обстановке. Прямо на ней. Взгляд длился всего секунду. Но в этой секунде не было показных злобы или насмешки, ни даже того вызывающего голода, что был в темноте кладовки и на пыльном столе. Это был просто взгляд. Признание. Тихий, почти незаметный кивок в сторону их общей, порочной тайны. Потом он так же медленно, совершенно естественно, повернулся назад к своей компании, сказал что-то Забини, и они двинулись дальше, растворяясь в толпе. Но этого мгновения хватило. Гермиона почувствовала, как по её спине пробежали знакомые мурашки. Не от страха. От того самого щекочущего нервы электричества. Внешне всё оставалось прежним: ветер, солнце, смех Джинни, запах жареной колбасы из паба. Но внутри всё снова перевернулось. Прогулка для того, чтобы «выветриться», провалилась. Мысли о нём вернулись с удвоенной силой, теперь уже окрашенные этим новым, странным оттенком — не просто животного влечения, а чего-то более сложного, почти… узнавания. — Гермиона? Ты что, замерзла? — спросила Джинни, заметив, как она застыла. — Пойдём, займём столик, пока они свободные. — Да, — отозвалась Гермиона, заставляя себя сделать шаг. — Пойдём. Но прохлада уже не была просто прохладой. Она была напоминанием о том, как ветер трепал его волосы. А тепло горячего шоколада, которое она так жаждала, вдруг показалось ей жалкой заменой тому внутреннему жару, что он снова разжёг в ней одним лишь взглядом. * * * Эта последняя неделя перед зимними каникулами висела в воздухе Хогвартса густым, противоречивым коктейлем. Запах корицы и хвои из украшений смешивался с пылью старых книг и запахом пота от нервничающих студентов. В коридорах царил разнобой: одни, с перекошенными от ужаса лицами, бежали с кипами конспектов, пытаясь в последний момент впихнуть в головы знания, другие же, наоборот, двигались с ленивой, томной грацией, уже мысленно примеряя бальные наряды и предвкушая недели свободы. Гермиона балансировала где-то посередине. С одной стороны — все зачёты и курсовые работы были сданы на её фирменное «Превосходно». Горка учебников на её тумбочке заметно поредела. С другой — спокойствие, которого она так ждала, не наступало. Напротив, внутри царило странное, смутное беспокойство, похожее на зуд под кожей. Формальные дела старосты — последние протоколы, отчёты о дисциплине перед каникулами, согласование графика дежурств на бал — занимали её время, но не ум. Руки автоматически заполняли строки, голос отдавал распоряжения первокурсникам, а мысли упорно, назойливо ускользали в одно и то же русло. К Нему. Он стал навязчивой идеей. Не как враг. Не как проблема. Как… фон. Постоянный пункт в повестке дня её подсознания. Она ловила себя на том, что её взгляд сам ищет его в Большом Зале, её слух вычленяет его имя из общего гула, её тело помнит каждое прикосновение с такой болезненной чёткостью, будто это было вчера. И теперь, в эту предпраздничную, томящуюся неделю, к этому миксу добавился новый, дразнящий ингредиент — Рождественский Бал. Она сидела в библиотеке, уставившись в пустой пергамент, который должен был стать отчётом. Перо замерло в её пальцах. В голове, совершенно без её разрешения, пронеслась мысль, острая и ревнивая. «Интересно, с кем он пойдёт? Пэнси?» Картина возникла мгновенно и в мельчайших деталях. Пэнси Паркинсон в каком-нибудь вычурном, тёмно-зелёном или серебристом платье, слишком взрослом для неё, с уложенной в идеальную волну волосами. Она цеплялась бы за его руку с этим своим сладким, ядовитым смешком. Он стоял бы рядом, безупречный в своих праздничных мантиях, холодный, отстранённый, снисходительно кивающий её родителям или другим важным слизеринским семействам. Стандартная, предсказуемая, безопасная для его репутации картинка. Эта мысль вызвала в груди Гермионы не просто досаду. Это было что-то более острое. Горячая, колючая волна… чего? Не права собственности — она не была настолько глупа, чтобы претендовать на него. Скорее, чувство глупой, иррациональной обиды. Обиды на то, что он, тот самый дикий, жадный, сбрасывающий с неё все слои контроля мужчина с пыльного стола, будет притворяться этим кукольным принцем для кого-то другого. Что их тайна, их «совсем ничего общего», будет на время полностью вытеснена этой публичной, фальшивой формальностью. Она с силой ткнула пером в пергамент, оставив кляксу. Глупости, отрезала она себе мысленно. Какая разница? У вас нет ничего общего. Никаких отношений. Это просто… снятие напряжения. Но почему же тогда мысль о нём и Пэнси на балу вызывала такое желание скомкать этот дурацкий отчёт и выбросить его в камин? Почему образ его руки на талии другой девушки — даже такой противной, как Паркинсон — заставлял её пальцы сжиматься в кулак? Она откинулась на спинку стула, закрыв глаза. Под веками тут же всплыл другой образ. Не бала. Тёмная кладовка. Его глаза в полутьме, полные не насмешки, а неукротимого голода. Его руки на её коже. Его стон, смешанный с её собственным. Это было реально. Бал — всего лишь спектакль. Маска, которую он, как и она, был вынужден носить. Но от этого осознания не становилось легче. Потому что оно наводило на другую, ещё более тревожную мысль: а что, если их тайные встречи — это тоже своего рода спектакль? Игра в опасность и запретность? Что, если для него это только снятие напряжения, и он с такой же страстью будет «снимать напряжение» с кем-то другим, когда они надоедят друг другу? Гермиона резко открыла глаза. Нет. Она не позволит этим мыслям съесть её изнутри. У неё есть контроль. Над учёбой, над своей жизнью. И даже над этой… ситуацией. Она сама решает, что это для неё значит. И пока она решает, что это ничего не значит, так оно и будет. Она снова взяла перо, с решимостью стёрла кляксу заклинанием и принялась выводить ровные, чёткие строки отчёта. Но где-то на самом дне, под слоями логики и самоконтроля, тихонько тлел тот самый вопрос, от которого не было волшебного заклинания: «А с кем же я сама пойду на этот дурацкий бал?» И тут же, словно эхо, отвечала другая, запретная мысль: «Было бы странно и ужасно… и невероятно, если бы это был он». Она с силой тряхнула головой, стряхивая эти бредовые идеи. Фокус, Грейнджер. Фокус на деле. Но сердце предательски билось чуть быстрее, а щёки горели не от усердия.