Совсем ничего общего

Когда последние аккорды вальса выдохлись и Терри Бут наконец-то убрал свою назойливую, влажную ладонь с её спины, Гермиона почувствовала, будто ей сняли горячий, липкий компресс. Кожа под его прикосновением казалась загрязнённой, и она едва сдержала порыв отшатнуться. Его улыбка, полная надежд и глупой уверенности, была последней каплей. Он что-то пробормотал о напитках и ушёл, оставив её на краю танцпола, задыхающейся. Но задыхалась она не от нехватки воздуха. Она задыхалась от этого всего. От коктейля праздничных ароматов — духов, пота, хвои, воска, еды. От музыки, слишком громкой и навязчивой. От взглядов, скользивших по её обнажённой спине. От фальшивых улыбок. Ей нужно было дышать не этим. Ей нужно было вырваться. Она развернулась и вышла в коридор, не оглядываясь. Прохладный, почти морозный воздух ударил в лицо, и она жадно вдохнула его полной грудью. Он был чистым, резким, исцеляющим. Он смывал с неё ощущение чужих рук и взглядов. Она шла, не замечая парочек, прижавшихся к стенам в полутьме, не слыша их сдавленных смешков и шёпота. Они были частью того мира, от которого она бежала — мира беззаботности и простых радостей, которые казались ей сейчас чужой, непонятной планетой. Её ноги в изящных туфлях-лодочках отказывались служить. Они не давали желанной скорости, скользили по полированному камню, цеплялись каблуками. С рычащим звуком раздражения, достойным дикой кошки, она наклонилась, сдернула одну туфлю, потом другую. Холод каменного пола мгновенно, почти болезненно обжёг разгорячённые ступни. Она вздрогнула, но это был хороший шок. Шок, который вернул её к реальности её собственного тела. И это холодное, ясное ощущение заставило её ускориться. Сначала быстрая ходьба перешла в почти бег. Она бежала, держа туфли в одной руке. Струящаяся юбка платья хлестала её по ногам, волосы, так тщательно уложенные, выбивались из причёски и развивались за ней. Она бежала не в башню Гриффиндора. Не к безопасности своей кровати. Она бежала просто куда-то. Вглубь замка, в те его закоулки, где не было никого. Где не было Терри Бута с его потными ладонями и наивными надеждами. Где не было Невилла с его щенячьими, полными обожания глазами и неумелыми, почтительными прикосновениями. Ей было тесно. Душило. И внутри бушевала одна, простая, животная потребность и осознание. Ей были нужны всего одни руки. Сильные, уверенные, знающие, куда и как положить. Всего одни губы. Холодные, требовательные, не спрашивающие разрешения. Один взгляд, в котором не будет ни восхищения, ни надежды — только голод, равный её собственному. Но эти руки, эти губы, этот взгляд были сегодня недоступны. Они были частью того спектакля, от которого она сбежала. Они принадлежали ему, который сейчас, наверное, всё так же стоит в своём безупречном костюме, с бокалом в руке, и смотрит на неё с той своей кривой, всё понимающей усмешкой. Доступны, но недостижимы. От этой мысли в горле встал ком. Она свернула в тёмный, неосвещённый проход, ведущий, кажется, к каким-то служебным помещениям. Здесь было тихо, пыльно и очень холодно. Она прислонилась спиной к грубой каменной стене, позволяя холоду проникать сквозь тонкий шёлк платья, остужая разгорячённую кожу спины. Она закрыла глаза, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Но под веками она видела только его. Его руку, лежащую на её спине в том тёмном хранилище. Его глаза, смотрящие на неё сейчас через весь зал. И тогда, в этой ледяной, одинокой темноте, она позволила себе прошептать то, в чём боялась признаться самой себе: — Чёрт возьми, Малфой… Ты мне сейчас так нужен… Где ты? Тишина и холод были настолько абсолютными, что её собственный шёпот казался взрывом. И потому голос, прозвучавший в ответ, был не просто звуком. Он был материализацией самой её мысли, сотканной из тьмы и отчаяния. — Здесь. Один слог. Низкий, тихий, насыщенный такой же дикой энергией, что бушевала в ней. Он прозвучал не из пустоты, а как будто из самого ядра этой ночи, из другого измерения, куда она бежала. Гермиона не поверила. Не глазам, которые в темноте различили только смутный силуэт в конце прохода. Не ушам, которые могли обмануть. Она поверила только тогда, когда он начал двигаться. Не шагать — приближаться, как тень, становясь всё плотнее, реальнее. И когда между ними не осталось и двух шагов, её тело среагировало раньше разума. От него исходило тепло — живое, мужское, знакомое. И запах — дорогой парфюм с верхними нотами хвои и мороза, а под ним, глубже, тот самый, чисто его, острый, тёплый, животный аромат, который она запомнила кожей. Он поднял руку. Медленно, как бы давая ей время отпрянуть. Но она не отпрянула. Её щека, горячая от бега, от волнения, сама потянулась навстречу, прильнула к его прохладной ладони. Касание было точным, безошибочным. Шершавая кожа его пальцев, широкая, сильная ладонь. Да. Это были они. Те самые руки. Она расслабленно закрыла глаза, будто долгое, изматывающее путешествие наконец закончилось. Будто её миссия — сбежать, спрятаться, найти — была выполнена. Или, вернее, не ею выполнена, а самим предназначением, которое настигло её в этом тёмном закоулке. Но расслабление длилось лишь мгновение. Под его ладонью она снова почувствовала то, от чего бежала: призрачное, липкое ощущение чужих прикосновений. Терри Бута. Невилла. Десятков взглядов, скользивших по её обнажённой спине. — Убери это, — вырвалось у неё дрожащим, почти детским голосом, полным отчаяния и просьбы. Его ладонь на её щеке мгновенно превратилась из прикосновения в хватку. Напряглась, стала твёрдой как камень. В темноте она почувствовала, как замерло всё его тело. — Убрать? — его голос прозвучал хрипло, сдавленно. В нём промелькнула тень такой чистой, немой паники, что её собственное сердце сжалось. Его мир, его уверенность в её желании, в их молчаливом договоре, казалось, затрещали по швам, цепляясь за жалкие остатки надежды. Он не понял. Он подумал, что она говорит о нём. Это непонимание было последней каплей. Она открыла глаза, и в слабом свете, падавшем из дальнего конца коридора, увидела его лицо — напряжённое, почти испуганное в своей ярости. — Их руки, — прошептала она, и голос её стал чуть твёрже. — Убери их с меня. Я до сих пор чувствую их руки на себе… Тишина повисла на волоске. Потом она услышала его облегчённый выдох. Не просто выдох, а целый шторм воздуха, с которым ушло напряжение, непонимание и страх. На его место хлынуло что-то другое — стремительное, тёмное, властное. Он не сказал ни слова. Он просто действовал. Его руки, уже не задавая вопросов, обхватили её. Одна осталась у её лица, скользнула под волосы, на затылок, притягивая её к себе. Другая прошла под её коленями. И в следующее мгновение она уже не стояла на холодном полу, а была в его объятиях, поднятая, как ничего не весящая ноша. Он подхватил её на руки. Куда? Гермиона не успела даже подумать. Её мир сузился до ощущений. До его тепла, которое мгновенно разлилось по всем точкам соприкосновения: там, где его предплечье поддерживало её под коленями, где его грудь давила на её бок, где его шея была так близко к её лицу. До запаха, который теперь был везде. До чувства абсолютной безопасности и абсолютной опасности, слившихся воедино. Вопрос о направлении покинул её разум, не успев даже сформироваться. Ей было всё равно. Хоть обратно в ту самую, пахнущую мылом кладовку. Хоть в зловещий, прохладный кабинет зельеварения Снейпа. Хоть на край света. Она вцепилась пальцами в идеальную, дорогую ткань его пиджака, сминая её, сжимая так сильно, что суставы побелели. Она боялась отпустить. Боялась, что это снова окажется сном, миражом, порождением её отчаяния. Она прижалась лицом к его шее, к воротнику безупречной рубашки, и её дыхание, горячее и прерывистое, смешалось с его. Он нёс её уверенно, быстрыми шагами, и в его движении не было ни тени неуверенности. Он знал, куда идти. Он всегда знал. И она, наконец, позволила себе перестать бежать. Позволила себя нести. Прочь от всех их рук. К единственным рукам, которые имели значение.