Лед и пламя. Противостояние

Тишина в гостиничном номере после матча с Японией была густой и тяжёлой. Пахло льдом, мазью и невысказанной усталостью. Победа 7:3 была в кармане, но её вкус отдавал горечью — горечью травмы Тревора и жёсткости игры. Гарри Поттер сидел у окна, глядя на вечерний Цюрих. В руке он вертел телефон, подсознательно набирая знакомый номер. Экраны телевизоров в холле уже показывали их игру, вновь говоря о «магии Поттера» после двух его голов. Но эти слова сейчас казались пустыми. Ему нужен был не лестный отзыв прессы, а один голос. Голос, который всегда знал, что сказать. Он нажал кнопку вызова. Трубку взяли почти сразу. — Гарри! — раздался знакомый, тёплый и наполненный беспокойством голос. Гермиона Грейнджер говорила чуть быстрее обычного. — Я только что смотрела концовку. Твои голы были… ну, просто невероятные, особенно второй! Но этот матч… Боже, что там творилось на льду? Как твоя рука, я видела, тебя там прижали к борту? Гарри невольно рассмеялся. Это была она. Всегда сначала — анализ и забота, и только потом — поздравления. — Всё в порядке, Гермиона. Просто синяк. А матч… — он вздохнул, проводя свободной рукой по лицу. — Это была не игра. Это была мясорубка. Мы потеряли Тревора. Вывих, разрыв. Он больше не сыграет. С другого конца провода на секунду воцарилась тишина, полная сочувствия. — О, Гарри, мне так жаль. Это ужасно. Передай ему, пожалуйста, самые тёплые пожелания от меня и Рона. Я уверена, что Рон… — она запнулась, вспомнив, что её бойфренд, Рон Уизли, сейчас был на другом конце мира, в своём первом сезоне в низшей лиге в Канаде. — Рон бредит вашим матчем, — быстро добавила Гермиона. — Он звонил мне сразу после финальной сирены. Говорил, что твой бросок в верхний девятый угол — это чистая магия, даже без волшебной палочки. И что «этот японец, Наруто», он просто с ума сходил от его скорости. — Она передразнила взволнованный голос Рона, и Гарри снова улыбнулся. — Он был феноменальным, — признал Гарри. — Когда он разгонялся, казалось, мы играем не в хоккей, а в догонялки. А их тренер… Он что-то сказал им в перерыве, и они вылетели другими. Это было страшно и… красиво одновременно. — Я видела, — сказала Гермиона мягко. — И видела, как вы с Драко снова нашли взаимопонимание после той потасовки. Это было по-взрослому. Горжусь вами. Горжусь тобой. Эти слова согрели его сильнее, чем любой комплимент от комментатора. — Спасибо, — тихо сказал он. Пауза повисла в воздухе, наполненная невысказанным. — Слушай, Гер… Ты… как твоя учёба? Скоро сессия, да? — Да, через две недели, — вздохнула она. — Конспекты, которые я тебе высылала по строению игры шведов, пригодились? Я нашла ещё кое-что по их игре в меньшинстве. — Пригодились бесценно. Ты, как всегда, спасла ситуацию, — Гарри помолчал, собираясь с духом. — Знаешь… Чемпионат только начался. Будет ещё много игр. И… — он заколебался. — Было бы здорово, если бы… если бы ты смогла как-нить приехать. Хотя бы на одну игру. На ту, что будет позже, в плей-офф. С другой стороны провода снова наступила тишина, но на этот раз она была тёплой и задумчивой. — Я… я очень хочу, Гарри, — наконец сказала Гермиона, и в её голосе прозвучала лёгкая дрожь — не от неуверенности, а от искреннего желания. — Я уже смотрю расписание и билеты. Если всё сложится с экзаменами… Я постараюсь. Я обещаю. Мне нужно увидеть вас всех там. Не по телевизору. По-настоящему. И… поддержать тебя. Гарри закрыл глаза, и напряжение последних дней стало понемногу отпускать. — Это было бы… лучше любой победы, — честно признался он. Они поговорили ещё несколько минут — о пустяках, об учёбе, о том, как мама Молли передаёт привет и пироги. Обычная жизнь, которая казалась сейчас такой далёкой. Положив трубку, Гарри ещё долго смотрел на огни города. В кармане у него был талисман — старый, потрёпанный снитч, подаренный Гермионой перед его первым драфтом, с гравировкой «Пока он летает — ты всё успеешь». Он достал его, сжал в ладони. Теперь у него была новая цель — не просто выигрывать. Выиграть так, чтобы она обязательно приехала и увидела это. И чтобы это зрелище стоило её путешествия через пол-Европы. Его магия на льду обрела новый, очень личный смысл. *** Раздевалка сборной России после матча с Великобританией гудела от сдержанного удовлетворения. Пахло хлоркой, льдом и победой — не ликующей, а деловой, как и полагается после выполненной работы. Костер перематывал кисти рук, Романенко методично чистил коньки, Кисляк в углу листал ленту в телефоне, отсылая кому-то в НХЛ короткое сообщение: «Шесть-один. Работаем». Но в воздухе витало нечто большее, чем просто запах пота. Витало напряжение после инцидента с Антиповым. Все ждали, когда кто-то заговорит об этом первым. Им стал, как ни странно, самый спокойный — Юрий Романенко. Он подкатил на стуле к Антипову, который яростно тер полотенцем шею. — Тош, — начал Романенко без предисловий. — Про того британца. Насчёт его… ориентации. Ты серьёзно? Антипов резко поднял голову. Его глаза метнули искры. Он ожидал выговора от тренера, но не от тихого Романенко. — А что такого? — выпалил он, повышая голос так, что в раздевалке наступила тишина. — Хоккей — игра для нормальных мужиков. Для тех, кто может ответить. А не для… — он не договорил, лишь презрительно сморщился, но всем было понятно. Михаил Пономарёв, сидевший рядом, покачал головой, но промолчал. Александр «Костер» Костров отложил бинты и обернулся. Его лицо было серьёзным, без тени осуждения, но и без одобрения. — Тош, дело не в нём, — спокойно сказал Костер. — Дело в тебе. И в нас. Завтра вся пресса будет писать не о наших шести шайбах, а о твоей выходке. Судьи на тебя зуб точить будут. Одно удаление в матче со Швейцарией или Финляндией — и мы в меньшинстве, а они нам за это голову открутят. Ты нам нужен на льду, а не на трибуне или дома. — Костер прав, — добавил Алексей Смирнов, не отрываясь от шнуровки коньков. — Играй грубо, играй жёстко — это наш хоккей. Но это была не игра. Это был бытовой срач. Нам такого не надо. Нам США надо. А с ними и без твоих шуток будет горячо. Антипов мрачно слушал, сжимая в кулаке полотенце. Он ждал оскорблений, моральных нотаций. Но парни говорили на другом языке — языке результата, команды и общей цели. Они не осуждали его убеждения, они указывали на стратегическую ошибку. — Понял, понял, — буркнул он наконец, отводя взгляд. — Больше не буду. Но если кто полезет… — Если кто полезет, ты его в борт положишь по правилам, — чётко закончил за него Романенко. — Всё. Казалось, инцидент исчерпан. Но тут в разговор мягко, с лёгкой усталой улыбкой, вступил Антон «Кислый» Кисляк, отложив телефон. — Кстати, о США, — сказал он, и его голос, знающий цену и американскому, и русскому хоккею, приковал внимание. — Там у них в центре нападения… этот Картман. Жирный гений. — Знаем, — хмыкнул кто-то с дальних лавок. — Манипулятор ещё тот. — Манипулятор — это полбеды, — Кисляк покачал головой. — Я с ним в одной команде в юниорской лиге НХЛ сталкивался. Он не просто любит побеждать. Он ненавидит проигрывать «нам». — Он сделал многозначительную паузу. — Для него «мы» — не просто соперники. Для него мы — враги. Настоящий, карикатурный русофоб в самом дремучем смысле. Он считает, что русские играют грязно, тупо и их надо «цивилизовать» клюшкой по зубам. После одного нашего проигрыша его команде, он раскатал губу на весь раздевалка, кричал про «русских медведей» и «совков». Поверьте, он будет играть против нас лично. И он постарается вывести из себя не только Антипова, но и тебя, Костер, и тебя, Рома. Он знает, как давить на психику. В раздевалке воцарилась тягостная тишина. Жёсткая, но честная игра — это одно. Игра против человека, который видит в тебе не хоккеиста, а политический символ, — это совсем другое. — Спасибо за информацию, — наконец сказал Костер, его лицо стало каменным. — Значит, будем знать. Значит, будем играть ещё холоднее. Будем бить их не эмоциями, а голом в ворота. Самый лучший ответ. — Именно, — из-за двери раздался голос тренера Макеева. Он стоял на пороге, слыша, видимо, последнюю часть разговора. Его взгляд скользнул по каждому. — Антипов, твоя задача на ближайшие матчи — не поддаваться на провокации. Никакие. А для всех остальных, — он сделал паузу, — Картман — это их проблема. Пусть тратит силы на ненависть. Мы потратим силы на хоккей. Но если он перейдёт грань… вы знаете, что делать. В рамках правил. Русских правил. Он развернулся и ушёл, оставив за собой шлейф тяжёлых раздумий. Победа над Великобританией была лёгкой разминкой. Теперь они понимали: впереди не просто спортивное соревнование. Впереди — матч, где на лёд выйдут не только игроки, но и старые обиды, предубеждения и самая чёрная ненависть. И русским предстояло доказать, что их хоккей сильнее всего этого. *** Номер в цюрихском отеле был тихим. На подоконнике, спиной к ночному городу, сидел Майлз «Стена» Риджвей. В его руках — чашка остывшего кофе. Напротив, развалившись в кресле, сидел его давний друг и партнер по «Лос-Анджелес Кингз», защитник Крейг Доусон. Майлз только что отыграл полноценную тренировку с теми, кто завтра не выйдет в основе. Второй вратарь. Лавочник. — Я просто не понимаю логики, — тихо, но с нарастающим гневом проговорил Майлз. Он не смотрел на Крейга, а уставился в темноту за окном, будто ища в ней ответы. — Дважды «Везина» (приз лучшему вратарю НХЛ) за последние три года. В прошлом сезоне — процент отражённых бросков под 94. Мы с тобой вытянули «Кингз» в плей-офф почти в одиночку. А здесь… здесь я сижу за спиной у какого-то Кенни Маккормика. — У «какого-то», который вчера отыграл на ноль, — мягко напомнил Крейг, отхлебывая колу. — И который делает сейвы, от которых у физиков вопросы к законам термодинамики. — Это не стабильность, Крейг! — Майлз резко повернулся. — Это русская рулетка! Он может вытащить невероятное, а в следующую секунду пропустить между ног из центра синей линии, потому что отвлёкся на муху на стекле. Шефферу нужен надёжный тыл против России. Маккормик — это всё что угодно, но не надёжность. Это ставка на чудо. А я… я — факт. Он отпил глоток холодного кофе, морщась от горечи, которая была не только во вкусе напитка. — Я уважаю игру. Я уважаю Костра за его невозмутимость и выверенный бросок. Я уважаю этого японца Итачи за то, как он читает площадку. Я даже, прости господи, уважаю эту ядовитую змею Картмана за его хоккейный интеллект и ту мерзкую, животную хватку, с которой он отбирает шайбы. Он гений, и он знает это. Но именно поэтому играть с ним в одной команде — пытка. Он использует тебя, как расходник. И он будет использовать Кенни, когда ему это понадобится, а потом бросит, как выжатый лимон. — И поэтому тебя нет в воротах? — спросил Крейг, поднимая бровь. — Нет, — вздохнул Майлз. — Я не в воротах, потому что Шеффер верит в магию больше, чем в статистику. Верит в этот дурацкий миф о «голкипере-талисмане». Кенни — его талисман ещё со школьных времён. А я… я просто профессионал. И моя профессия здесь — греть лавку и не создавать проблем. Он поставил чашку и провёл рукой по лицу. В его голосе прозвучала редкая уязвимость. — Самое смешное, что я почти смирился. Но когда я вижу, как Картман строит из себя короля, как он уже делит шкуру неубитого русского медведя, как он плюёт на дисциплину Стэна… мне хочется выйти и доказать всем, что команда может побеждать и без этого цирка. Что можно победить Россию не на провокациях, а на чистом, холодном, выверенном до миллиметра мастерстве. Так, как это делаю я в каждой своей игре. Крейг помолчал, а потом встал и положил руку ему на плечо. — Ты это докажешь, Майлз. Просто не сейчас. Шеффер — упрямый старик. Но чем дальше турнир, тем больше ему понадобится не магии, а камня. И этим камнем будешь ты. А пока… наблюдай. Изучай россиян. Ты видишь то, что Кенни в своей маске не разглядит — схемы, паттерны, слабости. Будь готов. Когда твой час пробьёт, ты выйдешь и сыграешь такую игру, что они все — и Картман, и Шеффер, и вся эта русская мощь — будут сидеть с открытыми ртами. Просто будь готов. Майлз кивнул, но в его глазах всё ещё горел огонь обойденного мастера. Он смотрел не на карьеру в сборной — он смотрел на единственный шанс доказать свою правду. Правду о том, что в хоккее побеждает не случайное чудо, а ежедневный, невидимый миру труд. И он был готов ждать. Или создать этот шанс самому.