symbiosis.

Кафе в этот час почти пустое, между обеденным наплывом офисных клерков и вечерним часом, когда заходят студенты за дешёвым американо и бесплатным wi-fi. Воздух здесь всегда пахнет одинаково: пережжённым кофе, корицей из автоматического освежителя и кисловатым средством для мытья полов, которое закупают оптом на какой-то подпольной фабрике. Хёнджин знает каждый запах этого места. Он провёл здесь два года, три месяца и одиннадцать дней. Вполне достаточно, чтобы возненавидеть каждую трещину на кафельной плитке, каждое пятно на барной стойке, каждое лицо, которое заказывает у него «латте на банановом, пожалуйста, и без сахара, и погорячее, но не обжигающее, и можно корицы сверху, но не слишком много, ой, а вы знаете, у вас такие красивые скулы, можно я сфотографирую для Инстаграма?». Он заходит через служебный вход, как обычно. Кивает повару, который никогда с ним не разговаривает, только молча ставит на раздачу тарелки. Проходит мимо подсобки, где Сумин, вечно испуганная двадцатилетняя студентка с брекетами, переодевается перед сменой. Она вздрагивает, когда видит его, и инстинктивно прикрывает грудь руками, хотя на ней уже надета униформа. Хёнджин замечает это краем глаза и никак не реагирует. Привык. Они все здесь его боятся. Он идёт через зал к кабинету босса. По пути ему встречаются трое: Шихён –старший бариста, круглолицый парень, что постоянно улыбался ровно до того момента, когда он замечает Хёнджина; Юна – официантка, хорошенькая, с кукольным лицом и острым языком, она демонстративно отворачивается к кофемашине, делая вид, что не видит его; и Кёнсу – охранник, бывший военный. Он, наверное, единственный, кто смотрит на Хёнджина прямо и без страха, но с цепким вниманием, видя в нем потенциальную угрозу. — О, Хван явился. Мы уж думали, ты решил нас осчастливить своим отсутствием навсегда. Жаль, ошиблись. — цедит Юна, не оборачиваясь. Её голос сочится ядом, на что Хёнджин про себя ухмыляется. Хёнджин останавливается и поворачивает голову в её сторону. Она стоит к нему спиной, но он видит, как напрягаются её плечи под тканью униформы. Чувствует. Она знает, что он смотрит. И всё равно продолжает издеваться. — Слышала, тебя к мозгоправу отправили? — она наконец оборачивается, и на её лице расцветает сладкая улыбочка, за которой прячется трусость. Вот так и улыбаются гиены, когда нападают стаей на раненого льва. В итоге все они съедены этим львом. — Ну и как? Выписали тебе таблеточки от твоей... особенности? Или сразу в дурку направили? Жаль, что не направили. Здесь без тебя так тихо было. Прям благодать. Сумин, которая как раз вышла из подсобки, испуганно замирает у двери, переводя взгляд с Юны на Хёнджина и обратно. Шихён делает вид, что очень занят протиранием кофемашины, но его уши заметно краснеют. Он слушает, коллекционирует чужие унижения. Кёнсу у входа переступает с ноги на ногу, но не вмешивается. Его дело — так это следить, чтобы никто не украл чего-нибудь, а не разбираться в склоках персонала. Хёнджин смотрит на Юну. В его взгляде нет ни злости, ни обиды, ни чего-либо ещё, что можно было бы назвать человеческой эмоцией. Он помнит, как полгода назад она, пьяная на корпоративе, прижималась к нему в тёмном углу и шептала: «Ты такой красивый, Хёнджин, такой странный, я ничего не могу с собой поделать, поцелуй меня, пожалуйста, я тебя умоляю». Он тогда отстранился, посмотрел на неё этим же бесчувственным взглядом и сказал: «Ты мне неинтересна. Ты скучная. Найди кого-нибудь попроще». Она запомнила. О, она очень хорошо запомнила. И с того дня начала свою маленькую войну колкостей и сплетен за спиной. Она думает, что ранит его. Какая глупышка. Юна не понимает, что для того, чтобы ранить, нужно сначала попасть в живое. А в нём живого всего-то один процент, и это только инстинкты. — Знаешь, Юна, я всё думаю. Что именно ты пытаешься доказать? Себе? Мне? Им? — Хёнджин делает неопределённый жест в сторону остальных. — Ты каждое утро просыпаешься, смотришь в зеркало и повторяешь: «Сегодня я скажу ему что-то такое, что наконец-то пробьёт эту броню. Сегодня он посмотрит на меня и увидит. Сегодня он поймёт, что я существую». Но я не вижу. Ты для меня прозрачная, предсказуемая. И это, Юна, самое страшное, что я могу тебе сказать. Ты для меня пустое место. Всегда была и будешь. Он замолкает. Юна стоит с открытым ртом, и её кукольное личико медленно заливается краской ярости и унижения. Она хочет что-то сказать, но словесная дуэль уже выиграна Хваном. У нее получается издать только сдавленный, жалкий звук. Сумин у двери начинает мелко дрожать, а Шихён роняет тряпку. Даже Кёнсу чуть приподнимает брови, так как происходящее задело и его. Хёнджин разворачивается и идёт дальше, к кабинету босса. За его спиной начинает нарастать шёпот, полный страха и злорадства одновременно. — Ты видел? Видел, как он её?.. — Псих. Натуральный псих. — Я всегда говорила, что он ненормальный. Помнишь, как он в прошлом месяце на посетителя наорал из-за того, что тот салфетку уронил? — Так он уже который раз разбивает нам алкоголь! Вот позавчера, например. Босс сказал, что она стоила в пять раз больше его зарплаты, а ему хоть бы хны. Стоял и улыбался. — Улыбался, точно. Жутко так! Как в фильмах ужасов. — И синяки эти... вечно ходит побитый. Наверное, в какой-нибудь банде состоит. — Думаю, сам нарывается. С него станется. Он слышит всё. Его слух всегда был обострён до предела: ещё один подарок детства, где нужно было по звуку шагов определять, в каком настроении отец заявился домой и стоит ли сегодня прятаться в шкафу или можно просто притвориться спящим. Он слышит и улыбается про себя. Они думают, что понимают его. Думают, что их жалкие ярлыки – "псих", "ненормальный", "опасный" – могут его задеть. О, так Хван сам навесил на себя эти ярлыки задолго до них. Я - то, чего ты боишься, когда выключаешь свет в пустой квартире. — этот девиз был с ним уже много лет. Он подходит к двери кабинета босса. Табличка на ней гласит: "Пак Чонсу, управляющий". Хёнджин помнит, как в первый день работы стоял перед этой дверью и думал, что вот оно, начало нормальной жизни. И будет он как все. С работой, зарплатой, коллегами, может, даже друзьями. Он тогда ещё верил в «нормальную жизнь». Что можно проснуться однажды утром – и всё, пустота внутри заполнилась, травмы затянулись, память стёрлась, и ты идёшь по улице, улыбаешься солнцу и думаешь о том, какой прекрасный день. Бесконечно глупо так думать. Пустота не заполняется. Она только растёт, пожирая всё, что пытается в ней укорениться. И сейчас, спустя два года, он стоит перед той же дверью, но уже не верит ни во что. И это, пожалуй, к лучшему. Он стучит два раза, как делал всегда. — Войдите. Кабинет босса всегда пахнет табаком, хотя курить в помещении запрещено уже много лет. На стенах висят грамоты и благодарственные письма, которыми Пак Чонсу особенно гордится, хотя большинству из них уже лет десять, и они выцвели до состояния нечитаемости. На столе вечный беспорядок из счетов, накладных, разработок меню, чашек с остывшим кофе, пепельницы, полной окурков, и фотографии в рамке, где стоит женщина с добрым лицом и двое детей, мальчик и девочка, на фоне моря. Семья. Та самая нор-маль-ность, о которой Хёнджин когда-то мечтал и в которую больше не верит. Сам Пак Чонсу сидит за столом, откинувшись в старом кожаном кресле, которое скрипит при каждом движении. Ему за пятьдесят, но выглядит он старше — жизнь в постоянном стрессе, недосып, сигареты и, кажется, нелады с сердцем сделали своё дело. У него одутловатое лицо с глубокими морщинами, мешки под глазами и вечно красные белки. Но глаза при этом живые, цепкие, умные. Он из тех людей, которые видят больше, чем показывают, и знают больше, чем говорят. Хёнджин всегда это чувствовал. И, надо признать, уважал настолько, насколько вообще мог уважать другого человека. — А, Хван! Садись. Рассказывай, как сходил к доктору. — босс кивает на стул напротив. Он не спрашивает эти мерзости по типу "как дела" или "как настроение". Он никогда не задаёт пустых вопросов. За это Хёнджин его почти ценит. Хёнджин садится, и стул под ним жалобно скрипит: такой же старый и уставший, как всё в этом кабинете. Он кладёт руки на колени и смотрит прямо в глаза боссу. Прямой взгляд – это важно. Это демонстрация силы. Люди с диссоциальным расстройством не отводят глаз, когда лгут или манипулируют. Они смотрят прямо, открыто, вызывающе, и именно это сбивает с толку нормальных людей, которые привыкли, что виноватый прячет взгляд. — Я увольняюсь. Пак Чонсу замирает. Его рука, тянувшаяся к пачке сигарет, останавливается на полпути. — Увольняешься. — повторяет босс глухо. Он всё ещё переваривает такую новость. Видимо, она задела сердце. — Да. — Почему? Хёнджин позволяет себе лёгкую усмешку над ситуацией в целом. Над абсурдом того, что кто-то вообще спрашивает у него почему. Как будто у таких, как он, могут быть причины, понятные нормальным людям. — Мне здесь больше не место. Я устал притворяться. Вы думаете, я не замечаю, как они на меня смотрят? — он кивает головой в сторону двери, за которой остались коллеги. — Замечаю. И мне плевать. Я сильный или уверенный в себе. Я действительно пустой. Понимаете? Пустой. Как консервная банка, из которой выскребли всё содержимое. И когда они плюют в эту банку, она просто звенит громче. Вот и всё. Босс молчит, не перебивает. Его рука наконец находит пачку сигарет, вытаскивает одну, но он не зажигает её, а просто вертит в пальцах. — Я мог бы сказать вам, что ухожу, потому что нашёл другую работу или что хочу вернуться к учёбе. Я мог бы соврать. Я умею врать, господин Пак. Я делаю это виртуозно с самого детства. Когда живёшь с родителями-наркоманами, которые в любой момент могут то ли обнять тебя, то ли ударить, учишься врать быстрее, чем ходить. Я мог бы рассказать вам красивую историю, и вы бы поверили. Вы хотите верить. Вам же удобнее думать, что я просто "сложный". — Хван... — Но я не буду врать. Сегодня я хочу быть честным. Вы, кажется, единственный человек в этом месте, который смотрел на меня и видел не монстра, а что-то другое. Не знаю, что именно, да это и не важно. Я ухожу, потому что больше не могу. Время пришло. За дверью слышны приглушённые голоса, это коллеги всё ещё обсуждают его, перемывают кости, гадают, что же происходит в кабинете босса. Кондиционер гудит над головой, разгоняя по комнате прохладный воздух, пахнущий пылью. Пак Чонсу смотрит на Хёнджина, и в его глазах медленно проступает что-то, похожее на боль?.. — Ты же понимаешь, что я не просто так тебя держал не из жалости или из благотворительности... — босс запинается и как будто бы хочет пустить слезу, но это лишь нарциссические выдумки Хвана. — Ты особенный, Хёнджин, но не в том смысле, в каком это говорят мамочки своим бездарным детям. В тебе есть что-то... я не знаю, как это назвать. Магнетизм, сила такая... ты заходишь в зал, и все поворачивают головы. Не потому, что ты красивый, хотя и это тоже. От тебя исходит что-то такое!.. Оно заставляет людей чувствовать себя взволнованно. Ты как стихийное бедствие. Люди боятся, но не могут оторвать взгляд. И ты это знаешь. Знаешь и пользуешься, наглец. Он замолкает, зажигает сигарету и делает глубокую затяжку. Дым плывёт по кабинету, рисуя в воздухе причудливые узоры. — Я старый, Хёнджин, многое видел. И я знаю, что ты не такой, как все. Я не знаю, что с тобой не так, и, честно говоря, мне плевать. Ты приносил прибыль, заставлял людей возвращаться. Ты был лучшим моим сотрудником, даже когда разбивал бутылки и хамил посетителям. Кстати, после того, как ты хамил, они оставляли чаевые в два раза больше. Ты понимаешь это? Они хотели, чтобы ты им грубил. Они приходили за твоим презрением. Да, у нас интересное общество. Люди стремятся почувствовать себя ничтожеством рядом с тобой, и потом весь день думают почему они это чувствуют и им это нравится. Он делает вторую затяжку и кашляет от попавшего в горло пепла. Хёнджин примечает, что пальцы у босса дрожат. Кажется, он говорит вещи, которые, возможно, никогда никому не говорил. — И я тоже это чувствовал, когда ты смотрел на меня вот так, как сейчас, прямо, не мигая. — Чонсу хрипло усмехается, потирая подбородок. — Я чувствовал себя подчинённым. В голове даже мысль была, что я должен отчитываться перед тобой. И это пугало, и одновременно завораживало. Ты единственный человек за всю мою жизнь, который заставлял меня быть таким. Удовлетворение гладит Хёнджину волосы. Жертва сама идёт в лапы. Он добился своего. Один человек уже подчинён. Один есть. Если понадобится помощь, то он прибежит. Будет умолять позволить ему помочь. Будет благодарен за возможность быть полезным. Это... приятно. Это то, в чём я хорош. — мысли Хвана заставляют радоваться еще сильнее. — Я понимаю. Я благодарен вам за честность, господин Пак. Я не часто слышу честные слова в свой адрес. Обычно люди либо боятся меня и поэтому врут, либо ненавидят и тоже обманывают. А вы сказали правду. Я это ценю. Он встаёт и стул прощается с ним своим скрипом. — Я ухожу, но я запомню вас. И если вам когда-нибудь понадобится... не знаю... что-то, чего вы не можете получить от нормальных людей - позвоните мне. У вас есть мой номер. Посмотрев на свои руки, Хёнджин расплывается в загадочной улыбке и бросает последнее своё слово: — И да, господин Пак. То, что вы чувствуете - это нормально. В коридоре его встречает та же картина: Сумин вжимается в стену, будто он может пройти сквозь неё. Шихён притворяется, что очень занят телефоном. Юна смотрит на него с ненавистью и завистью. Да, завидовать есть чему: он может просто встать и уйти, а она останется в этом кафе, и будет каждый день просыпаться и ругать себя за то, что не может ничего изменить. Хёнджин проходит, не глядя никому в глаза. Он идёт через зал, мимо столиков, за которыми когда-то сидели посетители, смотревшие на него с восхищением. Мимо барной стойки, о которую он разбил бесчисленное количество стаканов то ли случайно, то ли нет, он сам уже не помнит. Мимо Кёнсу, который провожает егозадумчивым взглядом и вдруг неожиданно для самого себя кивает. Город за пределами кафе живёт своей суетливой и до больного бессмысленной жизнью. Он больше не часть этого. Он вышел из игры. И ему плевать. Он идёт по улице, сам не зная куда. Ноги сами несут его в сторону старого района, где между облезлыми многоэтажками и ржавыми гаражами прячется маленькая забегаловка, где разливают пиво. Здесь темно, душно, пахнет сигаретным дымом и прокисшим солодом. За стойкой пожилой мужчина кивает Хёнджину – они знакомы, Хван заходит сюда раз в месяц, когда становится совсем невмоготу – и ставит перед ним кружку самого дешёвого пива. Хёнджин кивает в ответ, садится в самый дальний угол, спиной к стене. Это уже привычка, въевшаяся в подкорку: никогда не сидеть спиной к двери, всегда видеть, кто входит и выходит, и делает первый глоток. Пиво тёплое, горькое, отвратительное. То, что надо. Он пьёт медленно, растягивая удовольствие - если это можно назвать удовольствием. Мысли в голове текут вяло. Он думает о боссе и его откровении. Это ли не власть? Это ли не то, к чему он стремился всю жизнь, сам того не осознавая? Власть над людьми, которая заставляет свободных людей добровольно становиться рабами. Пиво почти закончилось, пока он размышлял. В голове начинает расслабляюще шуметь. Он почти засыпает, уронив голову на сложенные на столе руки, когда в кармане вибрирует телефон. Он достаёт его. На экране высвечивается: «мать». Хёнджин смотрит на слово несколько секунд. Какое странное, чужое слово, словно из другого языка. Оно не имеет к нему никакого отношения. Он мог бы не отвечать, он не отвечал много раз до этого. Но вдруг захотелось напомнить себе, почему он стал таким. — Алло. — Хёнджин-а... — голос матери звучит как обычно: слабый, надтреснутый, с раздражающе жалобной интонацией, которая в детстве заставляла его сердце сжиматься от боли и желания помочь, а теперь не вызывает ничего, кроме раздражения. — Хёнджин-а, ты где? Ты давно не приходил. Маме плохо, маме очень плохо. Ты не мог бы... не мог бы принести нам немного... ну, ты знаешь... Она не договаривает, всегда оставляет пространство для его воображения, жалости и чувства вины. Раньше это работало. Теперь — нет. — Алкоголь и сигареты. — сухой ответ Хвана даже мог бы привести женщину в чувство, но она, он знает, не исправима. — Ты хочешь алкоголь и сигареты. Я понял. Короче, у меня нет денег. Вопрос закрыт. — Ну Хёнджин-а... — её голос становится ещё более слёзливым, от чего Хёнджина тошнит пуще прежнего. — Ты же знаешь, как маме тяжело. Ты же знаешь, что папа... отец твой опять... он опять сорвался, он кричит, он бьёт посуду, мне страшно, Хёнджин-а, мне очень страшно, ты единственный, кто может мне помочь... Он слушает это и не чувствует ничего. Для него голос в трубке принадлежит не женщине, которая родила его, вырастила, если это можно назвать так, а незнакомому человеку, чьи проблемы его не касаются. — Я сказал: у меня нет денег. И я не приду. У меня своя жизнь. — Своя жизнь?! — в трубке раздаётся другой голос, мужской, пропитанный агрессией и неестественным возбуждением. Отец. Он выхватил трубку. Хёнджин слышит, как мать на заднем плане всхлипывает и что-то бормочет. — Своя жизнь у него! Ты слышишь, Чонхи? У нашего сыночка своя жизнь! А кто, блять, тебя вырастил? Кто тебя кормил? Кто тебя, сука, на ноги поставил?! Хёнджин молчит. Он знает, что отвечать бесполезно. Отец не слушает, просто орёт, выплёскивая свою ярость и всепоглощающую ненависть к миру, в котором он оказался наркоманом, неудачником, никем. И Хёнджин — удобная мишень. — Ты думаешь, ты лучше нас?! Если ты там устроился на какую-то работёнку, то теперь можешь нос воротить?! А ты знаешь что мы тебя спасли?! Если бы не мы, ты бы сдох ещё в детстве! Ты, неблагодарная тварь! — мужчина продолжает кричать, и Хёнджин слышит, как на заднем плане что-то падает и разбивается, кажется, очередная бутылка. Тёмная волна поднимается откуда-то из живота, затапливает грудную клетку, подступает к горлу. Хёнджин знаком с этим чувством. Оно появляется редко, но когда появляется, то последствия бывают... непредсказуемыми. — Заткнись. — Думаешь, ты особенный?! Думаешь, ты не такой, как мы?! А ты такой же! Ты хуже! Ты всегда был хуже! Ты с детства был ненормальным! Помнишь, как ты сидел и смотрел, когда мать били?! Ты не плакал! Ты хлопал своими пустыми глазами, как чёртов псих! Ты и есть псих! Ты... — Я сказал ЗАТКНИСЬ! Хёнджин срывает голос, не в силах сопротивляться демону, который нашептывал ему злодейские планы. В забегаловке становится тихо. Хёнджин не замечает других, он весь там, в телефонном разговоре. Выматывает эта война. Призраки прошлого никак не хотят оставить его в покое. — Ты никто. Ты родился никем, жил как никто и сдохнешь как никто. И я не буду тебе помогать. Я не буду тебя спасать. Я не буду приносить тебе твою отраву, чтобы ты мог продолжать своё жалкое существование. Хочешь пить - пей воду из-под крана. Хочешь курить - кури бычки на остановке. Хочешь наркотиков - иди и заработай на них сам, как зарабатывал я, когда мне было двенадцать и я таскал сумки на рынке, чтобы купить вам обоим выпивку, потому что вы валялись в отключке и не могли даже встать. Кажется, отец опешил. Да, может Хёнджин сейчас был груб и... нет. Оправданий здесь не будет. Его родители давно заслужили выговор и по строже этого. — И да, если ты ещё раз назовёшь меня психом, я приду к вам, ты узнаешь, что такое настоящий псих. Ты понял меня? — добавляет Хёнджин, вытирая свободной рукой рот после последнего глотка хмельного. В трубке всё ещё тишина. Отец повесил трубку. Хёнджин оглядывается в поиске заинтересованных лиц. Слава Богу, больше никому не было дела до его личных разборок. Можно и уйти спокойно. Он небрежно кидает несколько купюр на стол и отряхивается, прежде чем покинуть заведение. По дороге взгляд падает на вывеску. Банкомат в круглосуточном магазинчике на углу мигает зелёным экраном, приглашая вставить карту. Так как наличные закончились прямо сейчас, ему было необходимо зайти в это место. Хёнджин стоит перед ним, чувствуя, как капли дождя стекают с волос за шиворот, холодными змейками ползая по позвоночнику. Он только что вышел из забегаловки, и пивное тепло, ещё минуту назад разлитое по телу, уже выветривается, уступая место промозглой ночной сырости. Карта в его руке выглядит так, будто её нашли на помойке. Что, впрочем, недалеко от истины. Вся его жизнь выглядит так, точно её нашли на помойке. Он вставляет карту. Набирает пин-код, который он никогда не забудет, потому что это дата его рождения. Наверное, это и есть одна единственная вещь, которую родители ему подарили и не смогли отнять. Экран замирает на несколько секунд и наконец выдаёт цифры.

Доступный остаток: 39 847 вон.

Хёнджин смотрит на эти цифры. Смотрит долго, а вдруг, если смотреть достаточно пристально, они могут измениться, вырасти, превратиться во что-то более жизнеспособное. Но цифры остаются прежними. Это даже не поход в магазин, где ты и так берешь по минимуму. Это смертный приговор. Он обреченно проводит ладонью по лицу. От лба к подбородку, растягивая кожу, как будто пытается стереть с себя усталость, разочарование, саму реальность происходящего. Ладонь влажная от дождя и липкая от пивных капель, оставшихся на столе в забегаловке. Он чувствует, как под пальцами проступают мелкие неровности кожи — шрамы, прыщи, следы от старых синяков. — Пиздец. Он забирает карту, разворачивается и выходит из магазинчика. Продавщица за кассой провожает его равнодушным взглядом. Она видит таких, как он, каждый день. Молодые, красивые, но уже сломанные. Приходят купить самое дешёвое пиво или лапшу быстрого приготовления, расплачиваются мелочью, набранной по карманам, и уходят в ночь, откуда пришли. Она давно перестала им сочувствовать. Сочувствие – это роскошь, которую не могут себе позволить люди, работающие в ночную смену в круглосуточном магазине. На улице дождь усиливается. Хёнджин поднимает воротник толстовки. Это бесполезный жест, ткань уже промокла насквозь. Метро отменяется. Автобус тем более. Он пойдёт пешком. Это около получаса ходьбы. Столько времени под дождём, в промокшей одежде, с пустым желудком и парой десятков тысяч вон в кармане. Звучит как начало плохого анекдота. Или как вся его жизнь, если подумать. Он идёт по пустым улицам. Редкие прохожие пробегают мимо, прикрываясь зонтами, сумками, газетами — кто чем. Никто не смотрит на него. Он для них силуэт в дожде, ещё один неудачник, который не смог позволить себе такси. Манекены в витринах смотрят на него своими стеклянными глазами и улыбаются мёртвыми, нарисованными улыбками. Они выглядят счастливее его. У них хотя бы есть одежда, которая не промокает под дождём. Он думает о деньгах. Вернее, об их отсутствии. Этого хватит на пачку самого дешёвого риса. Или на две булки хлеба из магазина у дома. Или на одно яйцо и пакет молока, если поискать акцию. Или... да что там считать. Этого не хватит ни на что. Это даже не деньги. Это плевок в лицо от вселенной, которая как бы говорит: «Вот, держи, ублюдок. Этого тебе достаточно, чтобы не сдохнуть с голоду прямо сегодня. А завтра посмотрим, может, тебе повезёт. Хотя кому я вру - не повезёт». Он проходит мимо мусорных баков у заднего входа в ресторан. Оттуда пахнет едой — жареным мясом, соевым соусом, чесноком. Его желудок сжимается в болезненном спазме, напоминая, что он не ел с самого утра, если не считать того пива, которое, строго говоря, едой не является. Он останавливается на секунду, глядя на баки. В них, наверное, полно еды. Остатки порций, недоеденные гарниры, может, даже целые куски мяса, которые показались посетителям недостаточно красивыми. Он мог бы... Нет. Он качает головой и идёт дальше. Сегодня он ещё не дошёл до этой черты. Вот Хёнджин сворачивает в свой переулок. Здесь всегда темно, так как фонарь разбили ещё год назад, и коммунальные службы не спешат его чинить, потому что кому какое дело до переулка, где живут такие, как он. Лужи под ногами отражают огни далёких окон, создавая иллюзию, что под асфальтом есть ещё один искажённый мир. Он шагает по лужам, не разбирая дороги. Его кеды давно промокли, и вода хлюпает внутри при каждом шаге. Холодно. Мокро. Мерзко. Вот и его дом. Если это можно назвать домом. Пятиэтажка старой постройки, из тех, что возводили в семидесятых как временное жильё для рабочих, а потом забыли снести. Серые бетонные стены, покрытые трещинами и подтёками. Облупившаяся краска на дверях подъезда. Разбитое окно на лестничной клетке между вторым и третьим этажом, заклеенное скотчем, который уже отклеился и хлопает на ветру. Пахнет здесь сыростью. Хёнджин заходит внутрь. Лампочка в подъезде, как обычно, не горит, так как кто-то выкрутил её в угоду себе. Он поднимается по лестнице на ощупь, считая ступени по привычке. На третьем этаже из-за двери слева доносятся крики – супруги опять выясняют отношения. Они делают это каждый вечер, с завидной регулярностью, и Хёнджин иногда думает, что их брак держится исключительно на этих ссорах. Если они перестанут орать друг на друга, им просто не о чем будет говорить. Крики перемежаются звоном разбиваемой посуды и плачем ребёнка. Хёнджин проходит мимо, не замедляя шага. Он слышал это тысячу раз. Ничего интересного. Четвёртый этаж, его этаж. Он подходит к своей двери с номером «42», написанным чёрным маркером прямо на краске, потому что табличка отвалилась ещё до того, как он сюда въехал, и достаёт связку из трёх ключей: один от подъезда,хотя замок там сломан и дверь открывается простым толчком, один от квартиры, один от почтового ящика, которым он никогда не пользуется, потому что ему никто не пишет. Открывает замок. Тот, как всегда, заедает, и приходится повозиться, надавливая плечом на дверь и одновременно проворачивая ключ под правильным углом. Иногда ему кажется, что замок — единственное существо в мире, которое требует от него усилий и внимания. И он даёт их ему. Потому что больше некому. Дверь наконец поддаётся с противным скрежетом. Он входит внутрь. Квартира встречает тишиной и запахом. Он принципиально поддерживает здесь чистоту, насколько это возможно в таких условиях. Но запах бедности никуда не денется. Пахнут старые вещи, которые никогда не были новыми, пахнут стены, которые видели слишком много жильцов и ни одного счастливого. Так пахнет тоскливое одиночество. Прихожая размером с гроб: шаг вперёд и ты уже в "комнате". Единственное жилое помещение, совмещающее в себе спальню, гостиную, кухню и всё остальное. Метров двенадцать, не больше. У одной стены продавленный матрас на полу, застеленный старым, но чистым бельём. У другой стоит крошечный кухонный уголок: раковина с вечно капающим краном, одноконфорочная плитка, которую он купил за бесценок на барахолке, и древний холодильник, который гудит так, будто вот-вот взлетит, но работает. Работает, в отличие от всего остального в этой квартире. В углу есть пластиковый шкаф для одежды, покосившийся, с оторванной дверцей, которую Хёнджин так и не починил. Рядом со шкафом стопка книг, его единственное богатство. Достоевский, Кафка, Камю, сборник современной корейской поэзии, пара детективов в мягкой обложке. Он читает их по кругу, перечитывает, знает почти наизусть. Они как окна в другие миры, где люди страдают красиво, где у боли есть смысл, где даже смерть подчиняется законам драматургии. Не как у него. Он сбрасывает мокрые кеды, оставляя их у порога, стягивает толстовку, что противно липнет к телу, так как вся пропитанная дождём и потом. Фу. Хван аккуратно вешает её на спинку единственного стула, чтобы высохла к утру. И сам остаётся в футболке, которая тоже влажная, но хотя бы не насквозь. Шлепая голыми пятками, он проходит к холодильнику и дёргает за ручку: та остаётся у него в руке, и он машинально, без раздражения, вставляет её обратно, потому что он давно привык. Открывает дверцу. Внутри горит тусклая жёлтая лампочка. Полки почти пусты. На верхней сиротливо стоит пластиковый контейнер с остатками риса, сваренного три дня назад. Рис уже начал подсыхать, но есть его ещё можно. На нижней грустит одинокое яйцо, которое он хранит как сокровище, не решаясь использовать. Рядом с ним Хван нашёл начатую упаковку кимчи, купленную по скидке две недели назад, и бутылку воды из-под крана, которую он держит здесь, потому что холодная вода кажется чище на вкус. И всё. Это всё, что у него есть. Он закрывает холодильник, достав с полки контейнер с рисом. Есть можно. Он ставит его на стол, но есть не начинает и откладывает на потом. Сначала нужно переодеться, стянуть с себя остатки мокрой одежды, попытаться согреться, привести мысли в порядок. Хотя какие там мысли. В его голове сейчас белый шум. Он расстёгивает джинсы, купленные в секонд-хенде два года назад, уже протёртые на коленях и с потрескавшимся швом на заднем кармане. Стягивает их, морщась от того, как мокрая ткань липнет к ногам. Остаётся в одних боксерах, тоже старых, естественно. Садится на матрас: тот прогибается под ним, пружины впиваются в бёдра, но он привык. Он ко всему привык. Желание посмотреть на свои ноги почему-то выиграло. Это зрелище не для слабонервных. Он сам иногда отводит взгляд, когда случайно видит их в зеркале. От бёдер до щиколоток кожа представляет собой лоскутное одеяло из повреждений разной степени давности. Самые старые живут на икрах. Это следы от крапивы, которой его хлестали в детстве, когда он, по мнению отца, "не так посмотрел". Чуть выше расположились круглые, с неровными краями шрамы от сигаретных ожогов. Мать тушила о него бычки, когда была особенно не в духе, а он сидел и терпел, потому что если бы он закричал, было бы только хуже. На коленях проступили свежие ссадины, покрытые запёкшейся кровью и грязью. Это с прошлой недели, когда его избили за мелкую кражу в магазине. Он не крал, просто у него не было денег заплатить за рамён, а есть хотелось так, что темнело в глазах. Он думал, что незаметно пронесёт упаковку под толстовкой, но охранник заметил. Дальше как в тумане: удар в живот, лицом об асфальт, чьи-то ботинки, пинающие его по рёбрам и по ногам. Он даже не сопротивлялся. Смысл? Их было пятеро, он один. И даже если бы он смог дать сдачи... что дальше? Полиция? Тюрьма? Какая разница. Везде одно и то же: насилие, унижение, пустота. На голенях можно было рассмотреть длинные, тонкие порезы. Он сделал их сам. Не для того, чтобы умереть, для этого у него никогда не хватало решимости, Хван только хотел почувствовать хоть что-то. Он делает так иногда: берёт осколок стекла и проводит по коже. На лодыжках следы от верёвок. Это из университета, когда сокурсники связали его. Верёвки врезались в кожу, оставляя глубокие борозды, которые заживали неделями и до сих пор напоминают о себе, когда он долго ходит или стоит. Белые рубцы, похожие на браслеты – раба, жертвы. И поверх всего этого ковер из синяков разных оттенков: от свежих, иссиня-чёрных, до старых, желтеющих, почти сошедших. Они покрывают его бёдра, колени, голени, как географическая карта, на которой обозначены все места, где его били, пинали, роняли, толкали. Его тело это документ. Свидетельство о рождении, выданное не родителями, а миром. Его касались, пусть даже кулаками, ботинками, окурками, лезвиями. Лучше так, чем никак. Он сидит и смотрит на свои ноги. Лампочка под потолком чуть мерцает, контакты отходят. В соседней квартире, у супругов Пак, наконец становится тихо. То ли помирились, то ли убили друг друга – Хёнджину, если честно, всё равно. Тишина теперь только подчёркивает его одиночество, делает его громче и ощутимее. Весь мир затаил дыхание, чтобы посмотреть, что он будет делать дальше. А он ничего не делает. Сидит себе и смотрит на свои изуродованные ноги. Хёнджин сгибает колени, подтягивая их к груди, и опускает голову, утыкается лбом в коленные чашечки. Боль от того, что он не знает, что такое счастье, вдруг одолевает его. Он читал о нём в книгах, видел в фильмах, наблюдал у других людей: они улыбаются солнцу, смеются над шутками друзей, обнимают любимых, плачут от радости, а не от горя. Он смотрел на них и пытался понять: каково это? С самого детства его эмоциональный диапазон был сужен до нескольких базовых состояний: страх, гнев, пустота. Всё остальное – любовь, нежность, благодарность, радость, умиление, восторг – существовало для него только как слова в словаре. Абстрактные понятия, не имеющие отношения к реальности. Как единорог, например. Красиво звучит, но в жизни не встречается. Но странное дело... это осознание собственной ущербности, оно же и освобождает его. Если ты никогда не знал счастья, тебе не нужно к нему стремиться. Если ты не знаешь, что такое нормальная жизнь, ты не будешь тратить силы на её построение. Если у тебя нет надежды, ты не можешь её потерять. Его пустота не только проклятие, но ещё и щит. Способ выживать в мире, который никогда не был к нему добр и никогда не будет. Он вытирает лицо тыльной стороной ладони и смотрит на свою руку: костяшки пальцев, сбитые в кровь, несмываемая грязь, тонкая полоска засохшей крови на запястье... Его руки – продолжение его ног. Хёнджин мучительно вздыхает и заставляет себя встать с матраса. Колени хрустят, спина ноет, всё тело протестует против движения, требуя, чтобы он лёг и больше никогда не вставал. Но он встаёт, потому что надо. Это он умеет делать хорошо: вставать после того, как его уронили. Он подходит к кухонному уголку и открывает кран, откуда течёт ржавая вода. Нужно подождать, пока стечёт. Он ждёт. Набирает в ладони холодной, пахнущей железом воды, плещет в лицо. Холод приводит в чувство и погоняет остатки того странного, липкого состояния, в котором он только что пребывал. Хван вытирает лицо старым полотенцем, висящим на крючке. Из зеркала на него смотрит молодой мужчина с уставшим, измождённым лицом, синяками на скулах и пустыми глазами. Он смотрит на этого идиота и не чувствует к нему ни жалости, ни ненависти, ни любви. Просто констатирует факт: Это я, Хван Хёнджин. Он отворачивается от зеркала и подходит к столу, где стоит контейнер с рисом. Берёт единственную, которая у него есть, ложку, и зачерпывает холодный рис. Жуёт медленно, без аппетита. Надо есть, чтобы жить, а жить надо, чтобы... зачем? Может, из чистого упрямства. Может, назло всем, кто хотел бы, чтобы он сдох. Хван Хёнджин – это существо, которые никому не нужно, но оно продолжает цепляться за жизнь. Почему? Да кто ж его знает. Наверное, просто потому, что умирать ещё страшнее, чем жить. Помыв посуду, он ложится на матрас, не раздеваясь: футболка и боксеры, всё равно больше нечего надеть. Укрывается старым, тонким одеялом, которое не греет, а просто создаёт иллюзию укрытия. Закрывает глаза. Засыпает он не сразу: долго лежит, слушая дождь, шорох в стене, далёкие крики с улицы. Он достиг дна и понял, что дальше падать некуда. А раз некуда, значит, можно наконец расслабиться. Просто лежать и ждать чего-то. *** Пентхаус Ли Минхо занимает весь верхний этаж небоскрёба в районе Каннам, где квадратный метр стоит как небольшая квартира в провинции, а вид из окна считается моментальной инвестицией в психическое здоровье. Впрочем, Минхо плевать на вид. Он выбрал это место по двум причинам: во-первых, отсюда удобно контролировать город, во-вторых, соседи здесь достаточно богаты, чтобы не совать нос в чужие дела, и достаточно трусливы, чтобы не задавать вопросов. Идеальное сочетание. У него есть несколько таких домов, и это если не считать недвижимость в других странах. Но именно пентхаус ему по душе. Сейчас раннее утро. Точнее, для Минхо это продолжение ночи. Он не спит уже вторые сутки. Но это не героиновая бессонница, не мучительное бодрствование, полное тревог и кофе. У него такое состояние. Ему не хочется спать. Ему вообще редко чего-то хочется в общепринятом смысле. Желания, которые он испытывает, носят скорее тактический характер: получить этот контракт, переиграть того конкурента, сломать вот этого человека, чтобы посмотреть, как он будет собирать себя по кускам. Всё остальное – еда, сон, секс, развлечения – существует для него в категории "по необходимости". Тело требует – он даёт. Не требует – забывает. Очень простая логика. Он сидит в своём кабинете с панорамными окнами от пола до потолка, за которыми разворачивается серая, подёрнутая утренним туманом обзорная площадка Сеула. Город в этот час похож на спящее животное: огни уже погасли, но движение ещё не началось, и только редкие машины прорезают пустые проспекты, как кровяные тельца в венах гигантского организма. Минхо иногда смотрит на город и думает: Я мог бы управлять тобой, Сеул. Не хочу быть мэром или политиком, те реально думают, что управляют. Хочу как кукловод. Но это скучно. Очень много мороки. И так много людей, которых пришлось бы контролировать... А люди очень ненадёжный материал. Они ломаются, предают, умирают в самый неподходящий момент. Лучше работать с малыми формами, с отдельными экземплярами. С теми, кто интересен сами по себе. На Минхо шёлковый халат тёмно-бордового цвета, расшитый вручную какими-то китайскими мастерицами, чьих имён он, естественно, не запомнил. Халат распахнут на груди, обнажая гладкую, безволосую кожу и острые линии ключиц. Под халатом только нижнее белье. Он не стесняется своего тела, но и не выставляет его напоказ. Просто ему комфортно так. А комфорт Минхо – это единственный закон, который он признаёт безоговорочно. Перед ним на столе целых три монитора, бумаги, разбросанные в кажущемся беспорядке, но он точно знает, где что лежит, планшет с открытыми биржевыми сводками, чашка с остывшим чёрным чаем, так как кофе пить для него банально, и серебряный портсигар с тонкими сигаретами, которые для него делают на заказ в одной маленькой табачной лавке в Осаке. Он курит редко, только когда нужно сосредоточиться или когда скучно. Он только что закончил телефонный разговор с Гонконгом. На том конце провода был человек, который задолжал ему крупную сумму. Но не денег: их у Минхо столько, что он мог бы не работать до конца жизни и всё равно умереть богаче, чем родился. Другую валюту задолжал. Услугу, которую тот обещал оказать три месяца назад и до сих пор не оказал. Минхо говорил с ним спокойно, как с нашкодившим ребёнком, которому ещё дают шанс исправиться. Но в этой манере общения было столько льда, что у собеседника, наверное, замёрзли пальцы, держащие трубку. — Я понимаю, что у тебя сложности, они у всех бывают. У меня тоже. Вот, например, прямо сейчас у меня сложность: я не получил то, что мне обещали. И это создаёт... некий дискомфорт. А когда я испытываю дискомфорт, то начинаю искать способы его устранить. И обычно я их нахожу, это тебе на заметку. Знаешь, какой самый простой способ? Устранить источник дискомфорта. На другом конце провода начинают оправдываться, обещать, умолять. Минхо слушает, прикрыв глаза, и на его лице бродит лёгкая улыбка. Он не испытывает удовольствия от чужого страха – это весьма примитивно. Собеседник его боится, значит, он управляем и сделает то, что нужно. Следовательно, и проблема решена. — Хорошо, у тебя есть неделя. Ровно семь дней, запомни. Потом я перестаю быть терпеливым. А когда я перестаю быть терпеливым, я становлюсь... кхм-кхм, скажем так, креативным. Ты же не хочешь увидеть как я умею изощряться? Вот и славно. До связи. — Ли прерывает поток извинений, когда считывает, что тот достаточно унизился. Он кладёт трубку, не дожидаясь ответа и по привычке сразу же смотрит на часы из красного дерева, которые достались ему от отца. Тот любил эти часы. Говорил, что их бой напоминает ему о доме, о детстве. Минхо не понимал, что значит всё это в контексте часов, но их оставил. Но только не из сентиментальности, не подумайте. Он же не знает, что это такое. Просто они хорошо вписываются в интерьер. В дверь четко стучат. Так делала только она. — Войди. — Минхо приглашает без вопросов только одного человека. Пока что одного. В кабинете появляется Гавон, как всегда безупречная. Сегодня на ней тёмно-синий брючный костюм, волосы убраны в строгий пучок, но сегодня из него выбилась одна прядь: она тоже не спала всю ночь, работая параллельно с ним. В руках у нее планшет и тонкая кожаная папка с документами. — Доброе утро, господин Ли. Или уже добрый день? Я запуталась в часовых поясах. — она произносит своим мелодичным, но абсолютно нейтральным голосом. Минхо позволяет себе короткий смешок. Он ценил, когда Гавон позволяла себе эти крошечные проявления человечности. — Называй это просто "сейчас". — отвечает он, подпирая подбородок рукой. — Что там у тебя? Она подходит к столу и кладет перед ним папку. — Отчёт по токийской сделке. Юристы всё проверили, рисков нет. Ваш партнёр, господин Ямамото, передаёт вам личную благодарность и приглашение на открытие его новой галереи в Гиндзе. Я взяла на себя смелость ответить, что вы рассмотрите приглашение, но ничего не обещаете. — Правильно. Ямамото скучен. Его галерея будет такой же скучной. Что ещё? Гавон провела пальцем по экрану планшета. — Звонок из Парижа. Господин Вертхаймер подтверждает встречу на следующей неделе, но просит перенести её на час позже. У него какие-то семейные обстоятельства. Я проверила: у его дочери выпускной в университете. Он не лжёт. — Трогательно. — прокомментировал Минхо без тени этой, кхм, трогательности. — Перенеси. И пошли его дочери цветы от моего имени. Белые лилии. Вертхаймер обожает символизм, он оценит. Гавон сходу делает пометку в планшете. На её лице нет ни удивления, ни вопроса. Она давно перестала поражаться чему бы то ни было, что творил этот Минхо. За шесть лет работы на него она усвоила главное правило: не пытайся понять, а просто делай. Вот тогда выживешь и даже, возможно, преуспеешь. — Ещё звонок из Сеула. Господин Кан, владелец сети отелей, просит о личной встрече. Говорит, что у него есть предложение, от которого вы не сможете отказаться. — она продолжает свой рабочий рассказ. — Все так говорят. И все ошибаются. Что за предложение? — Минхо берет из портсигара сигарету и вертит в пальцах, но зажигать не стал. — Он хочет, чтобы вы инвестировали в его новый проект, это бутик-отель в Чеджу. У него проблемы с ликвидностью после прошлогоднего скандала с налоговой. Он надеется, что ваше имя привлечёт других инвесторов. — Моё имя - не рекламный щит. По крайней мере, не для таких, как Кан. Он мелковат. Скажи ему, что я подумаю. Пусть надеется. Надежда - это тоже параметр, который можно использовать. Гавон снова пишет что-то в планшете. Она знает, что "я подумаю" в устах Минхо означает окончательный отказ, обставленный так, чтобы отказавшийся не чувствовал себя униженным. Не из милосердия. Униженные люди склонны к необдуманным поступкам, а необдуманные поступки создают ненужный хаос. Минхо не любит хаос, который не контролирует сам. — И последнее, господин Ли. — Гавон чуть мешкается, что было на неё не похоже. — Тот молодой человек с выставки. Вы просили меня проверить его. Минхо наконец зажигает сигарету и делает глубокую затяжку, после которой без должного наслаждения выпускает дым тонкой струйкой в сторону окна. — И? — его голос не изменился ни на ноту, но Гавон, знающая его лучше, чем кто-либо из ныне живущих, уловила в нём тень интереса. Редчайшее явление. — Хван Хёнджин, двадцать шесть лет. Родился в Инчхоне, в семье рабочих. Родители - хронические наркозависимые, оба состоят на учёте в наркологическом диспансере. Отец неоднократно привлекался за мелкие кражи и хулиганство, мать - за проституцию и хранение. Хёнджин единственный ребёнок. В детстве перенёс перелом шейного позвонка и левой руки. По документам - это несчастный случай при падении с лестницы. Я запросила медицинскую карту, и характер травм не соответствует падению. Больше похоже на... — Побои. — Минхо завершает за нее. — Это очевидно. Дальше. — Да, теперь про школу. Успеваемость средняя, поведение неудовлетворительное. Многочисленные жалобы от учителей на агрессивность, замкнутость, нежелание идти на контакт. Один инцидент с подброшенными наркотиками - его обвинили в распространении, но позже обвинения сняли за недостатком улик. При этом есть отметки о том, что он не раз подвергался жестокому буллингу со стороны своих одноклассников. В показаниях путаница, все дисциплинарные комиссии замяли. Минхо едва раскрывает губы, позволяя ещё одной струйке табачного дыма выйти наружу. Его неподвижное лицо казалось еще более нечитаемым, но в глазах в итоге появляется холодный блеск, который Гавон научилась распознавать как признак того, что её босс... заинтригован. Это случалось нечасто. Еще одно много значащее событие. — Университет. Учился на факультете психологии. Поступил сам, без чьей-либо помощи, с высокими баллами. Но на втором курсе отчислен. Цитирую: «за поведение, несовместимое с этическими нормами учебного заведения». Я нашла человека, который учился с ним на одном курсе. Он рассказал, что Хёнджина и там систематически травили. Даже преподаватели относились к нему скептически. С одним из них, что ведет главную дисциплину на курсе, у Хёнджина постоянно были словесные перепалки. В основном преподаватель давил на него. — Интересный выбор жертвы для психолога. — замечает Минхо. — Он всё ещё преподаёт? — Да. Со Ёнджэ, профессор кафедры клинической психологии. У него хорошая репутация, публикации в международных журналах, двое детей, жена-адвокат. — Запиши его в файл. Может пригодиться для моих планов. Гавон не спросила, зачем. Если Минхо заносит кого-то в «файл», этот человек рано или поздно столкнётся с последствиями. Какими – зависело от настроения босса в тот конкретный день. — После отчисления Хёнджин сменил несколько работ: грузчик, курьер, мойщик посуды, официант. Последнее место - кафе «달과 별», где он проработал чуть больше двух лет. Вчера уволился по собственному желанию. Финансовое положение у него критическое. Живёт в съёмной комнате в районе Синджон, условия... как это сказать... даже спартанские. Соседи характеризуют его как "тихого, но странного". Один из них сказал, что когда Хёнджин смотрит так, будто видит насквозь и ему не нравится то, что он видит. Жутко, говорит. Она молчит, давая Минхо время переварить информацию. Тот докурил сигарету, затушил её в тяжёлой хрустальной пепельнице, что была подарком от одного олигарха, которому он когда-то помог решить проблему с конкурентами – в буквальном смысле "решить проблему", и откинулся в кресле. — И что ты думаешь, Гавон? — прищуриваясь, но глядя в окно, шепчет он. Вопрос был риторическим лишь отчасти. Минхо действительно ценил её мнение. Девушка обладала редким качеством: умением анализировать людей без эмоциональной вовлечённости. Почти как он сам. — Я думаю, что Хёнджин глубоко повреждён, на структурном уровне. И повреждения такого рода делают людей непредсказуемыми. А непредсказуемость - это риск. Вы и сами знаете лучше всех. — Риск, да? Ну и как же я к такому отношусь? — Вы считаете его необходимым компонентом любой стоящей игры. — цитирует Гавон его собственные слова, сказанные когда-то давно. Уголки губ Ли тянутся вверх предвкушающее. — Именно, Гавон. Риск - это то, что отделяет коллекционера от зеваки. Рандомный глупец смотрит на картину и думает: "как красиво". У коллекционера другие мысли: "а что я готов отдать, чтобы обладать этим?" Разница в готовности платить цену. А цена за такого, как Хван Хёнджин может быть высокой. Но и результат может быть исключительным. Он встает из-за стола, и халат соскальзывает с одного плеча. Минхо не поправляет его и подходит к окну, рассматривая на просыпающийся город. — Он не позвонил. Я дал ему номер. Оставил на коже, чтобы не забыл, не потерял, не выбросил. А он не позвонил. — даже нотки какого-то разочарования мелькают в его недовольном голосе. — Возможно, ещё позвонит. — А возможно, нет. Это будет очень любопытно. Обычно они звонят, так как не могут устоять. Страх, жадность, надежда - что-то из этого всегда заставляет их набрать номер. Что это, глупость или расчёт? Гавон, это самое интересное, что случалось со мной за последние... сколько? Год? Два? Минхо оборачивается к ней. — Я хочу посмотреть, что он будет делать дальше без моего вмешательства. Куда он пойдёт? Что сломает? Кого укусит? Или, может быть, ляжет и умрёт? Вариантов много. И каждый по-своему интересен. Гавон едва заметно кусает губу и ждет дальнейших указаний. В доме было тихо: прислуга знала, что беспокоить господина Ли в его кабинете можно только в случае пожара или ядерной войны. Да и то, сначала доложить Гавон, а она уже решит, достаточно ли серьёзен повод. — Что у нас дальше по расписанию? — спрашивает Минхо, возвращаясь к столу. — В одиннадцать видеоконференция с Нью-йоркским офисом. В час будет ланч с госпожой Чхве, она хочет обсудить спонсорство её благотворительного фонда. В три - встреча с архитектором по поводу реконструкции здания в Пусане. В пять... — Отмени ланч, Гавон. — перебивает Минхо. — Госпожа Чхве скучна. Её фонд - прачечная для отмывания денег её мужа, а она сама просто скучающая домохозяйка, которая хочет почувствовать себя значимой, сидя рядом со мной. Скажи, что у меня срочные дела. Придумай что-нибудь правдоподобное. У тебя хорошо получается. Гавон кивает без пререканий, хотя очень хочется спросить почему Минхо вдруг потерял интерес к госпоже Чхве, ведь ещё вчера сам предложил эту встречу. Но внимание у Минхо – любопытная штука: он выхватывает из темноты один объект, освещает его до мельчайших деталей, а потом, раз, и перемещается на другой, оставляя предыдущий в полной темноте. Так было всегда. — И ещё. Если Хван Хёнджин, всё-таки позвонит... соедини сразу. В любое время. Днём, ночью, во время совещания, в душе - мне не важно. Я хочу услышать его голос в ту же секунду, как он наберёт мой номер. Поняла? — Да, господин Ли. Гавон покидает кабинет так же бесшумно, как и попала в него. Дверь закрывается за ней с мягким, дорогим щелчком. Минхо лично выбирал замок у производителя, потому что его раздражали громкие хлопки. С мониторов Минхо переводит взгляд на свою левую руку, лежащую на подлокотнике кресла. На тыльной стороне ладони был едва заметный шрам — почти такой же, какой он оставил на руке Хёнджина. Только этот был уже старым, выцветшим. Он сделал его себе сам много лет назад. В день смерти отца он взял его лезвие, которым тот брился по утрам, и провёл по своей коже. Это помогло ему вынести собственный приговор, от которого он стал отталкиваться все дальнейшие годы: Ты нечто другое, Ли Минхо. И это не делает тебя хуже. Ты свободный от морали, от совести и от этой жалкой эмпатии. Весь этот багаж, что таскают на себе всю жизнь и называют "человечностью"... радуйся, у тебя этого нет. И никогда не было. Можешь жить спокойно. Минхо проводит по старому шраму кончиком пальца. Интересно, подумал он, останется ли такой же красивый шрам у Хван Хёнджина? Или его кожа заживёт быстрее, не оставив следа? Он ловит себя на том, что размышляет об этом загадочном парне. Его интерес к картине, которую и он сам заприметил, как только увидел, сразу же бросился в глаза. И в этот момент Хёнджин был прекрасен. Разрушительная, опасная, завораживающая красота того, что не должно существовать, но существует – так бы он и описал его. Красота ошибки природы, что вдруг оказалась совершеннее самого замысла. Вот Минхо бросил ему наживку и стал ждать. Обычно ждать скучно, но в этот раз... ожидание было частью игры. И Минхо, который ненавидит ждать, вдруг обнаруживает, что ему нравится это чувство. Ты не контролируешь ситуацию и отдаёшь инициативу другому: как же чертовски интригующе. Он усмехается своим мыслям, качая головой, и тянется к чашке с остывшим чаем, что стал горьким от перестоя, но он не морщится ни разу. Вкус не имел значения. На уме сейчас вещи и поважнее. Минхо уверен, что его предложение не оставит Хёнджина равнодушным рано или поздно. Улыбка Ли, что появляется сейчас на его озадаченном лице не предвещается ничего хорошего. С неё-то и начинаются все великие катастрофы.