symbiosis.

Боль в боку начинается под утро. Хёнджин просыпается от неё, разлепляет глаза и несколько минут просто лежит на продавленном матрасе, прислушиваясь к тому, что происходит внутри его тела. Тело предатель. Оно вечно подкидывает сюрпризы, и все, как один, неприятные. Сегодняшний подарок локализуется где-то в районе аппендикса, хотя Хёнджин не врач и не может сказать точно. Есть вариант, что это просто кишечник взбунтовался после трёхдневного риса. Или же почки, так как они у него вечно ноют после того, как в детстве отец однажды "перестарался" с ремнём и попал не по спине, а куда-то в область поясницы. Может, вообще невралгия на фоне стресса. Какая разница. Болит, значит, надо что-то сделать. Он встаёт с матраса, морщась от прострела в боку. Смотрит на телефон. Там ни сообщений, ни пропущенных, только время: половина одиннадцатого утра. Он проспал почти двенадцать часов, и это не отдых, а какое-то забытье, после которого чувствуешь себя ещё более разбитым, чем до. Во рту вкус старого риса и металла. В голове вата. В боку тупая, настойчивая боль, которая не уходит, когда он встаёт, а только меняет дислокацию, переползая к паху. — Блять, только бы не аппендицит. Аппендицит – это больница. Больница – это деньги. Деньги – это то, чего у него нет. Вот она, элементарная математика, из которой следует, что аппендицита у него быть не может. Просто не имеет права. Запрещён за отсутствием средств. Он плетётся в ванную, где душевая лейка висит прямо над унитазом, и когда моешься, приходится стоять так, чтобы не задеть ногой сиденье. Умывается холодной водой, смотрит в треснутое зеркало. Из зеркала на него смотрит призрак: бледный, с синими кругами под глазами и потрескавшимися губами. Он выглядит так, будто его только что вынули из петли, но он каким-то чудом ожил и теперь не знает, радоваться этому или огорчаться. Боль в боку снова даёт о себе знать на этот раз острее, уколом ножом. Хёнджин сгибается пополам, хватаясь за край раковины. Дышит часто, поверхностно, пережидая приступ. Когда отпускает, он выпрямляется и принимает решение: нужны обезболивающие. Самые дешёвые, какие есть в аптеке. На еду потом. Сначала боль. С ней невозможно думать, невозможно двигаться, невозможно быть тем существом, которым он привык себя считать. Боль делает его человеком, а быть человеком ему вообще не нравится. Хван спешно одевается в то же, что и вчера: джинсы, футболка, кофта с капюшоном. Кофта ещё влажная после вчерашнего дождя и пахнет бездомной собакой, но другой нет. Обувает кеды, которые тоже не высохли и противно хлюпают при ходьбе. Проверяет карманы: телефон, ключи, банковская карта. Всё на месте, так что можно выдвигаться. На улице солнце пытается пробиться сквозь облака, но у него не получается, и оно висит в небе размытым белым пятном. Воздух пахнет выхлопными газами, мокрым асфальтом и мусорными баками у соседнего дома, которые не вывозили уже неделю. Хёнджин шагает по улице, держась за бок. Он идёт медленно, сгорбившись, как старик, и прохожие обходят его стороной. Раненый равно опасный. Там и непредсказуемый и с риском укусить. А его бешенство никому не надо, уж извиняйте. Аптека находится в пятнадцати минутах ходьбы, но Хёнджин выбирает короткий путь через промзону, где старые заводские корпуса соседствуют с облезлыми жилыми домами, а между ними змеятся узкие переулки, заваленные строительным мусором и ржавыми остовами автомобилей. Здесь всегда тихо и безлюдно — конечно нормальные люди обходят этот район стороной, особенно в тёмное время суток. Но сейчас утро, и Хёнджин думает, что будет безопасно. Он ошибается. Подрзрительная компания возникает из ниоткуда. Хёнджин не успевает посчитать сколько их было, потому что первый удар прилетает в спину между лопаток. Он летит лицом вперёд, прямо в грязную лужу. От неожиданности он даже не чувствует боли — только шок, только холод воды, заливающейся в нос и рот, только вкус ржавчины и бензина на губах. — О, смотрите, кто тут у нас. Шваль какая-то. Ты чё тут делаешь, мудила? Ты чё-то забыл? — гнусавый голос над головой с издёвкой лепечет. Хёнджин пытается встать, но второй удар ногой под рёбра, и как назло в бок, который и так болит, снова опрокидывает его на асфальт. На этот раз боль ослепляет чуть ли не до обморока: она пронзает тело от поясницы до плеча и застревает где-то в горле, не давая закричать. Он хватает ртом воздух, но воздух не идёт, только вода, только грязь, только кровь из разбитой губы. — Глянь, как разоделся. Секонд-хенд, что ли? Фу, бля, воняет. Ты чё, бомж? Ты ночевал на улице? А ну вали отсюда, это наша территория, понял? Здесь только наши ходят. А ты не наш. — хрипит второй голос, еще более неприятный Хвану. Его рывком переворачивают на спину и над ним склоняется три лица. Хёнджин успевает их разглядеть, пока мозг ещё способен фиксировать детали. Первый был совсем молодой, лет семнадцати, с безумными, стеклянными глазами. Накуренный химией, машинально отмечает Хёнджин. Второй постарше, с татуировкой в виде змеи на шее и металлическим кастетом на правой руке. Третий точно самый старший, с шрамом через всю щёку и пустым, рыбьим взглядом человека, который убивал столько раз, что уже сбился со счёта. Какая многосторонняя компания. — Слышь, красавчик. Ты извини, но нам сегодня скучно. А тут ты подвернулся. Ты же не в обиде?— говорит тот, что со шрамом. И снова бьёт. На этот раз кулаком в лицо. Хёнджин ощущает, как что-то хрустит в носу, и кровь мгновенно заливает губы и подбородок. Он пытается закрыться руками, но его держат. Тот, молодой, наваливается на грудь, прижимая к асфальту, а второй, с кастетом, заходит сбоку и начинает бить по бокам. Они хотят меня убить. — думает Хёнджин, что удивительно, совсем без паники. Они хотят его убить просто так. В этом районе, где закон спит и видит кошмары, человеческая жизнь стоит дешевле, чем пачка сигарет. Хван считает новые удары автоматически: четыре, пять, шесть. Боль уже не локализуется в одном месте, а разливается по всему телу, как горячая ртуть, заполняет каждую клетку. Перед глазами плывут красные пятна. В ушах звенит. Но где-то на самом дне сознания начинает просыпаться его темная сторона. И нет ничего страшнее, чем ярость существа, которое загнали в угол и которое понимает: или ты, или тебя. Третьего не дано. Мужчина с кастетом замахивается для очередного удара, и как раз в этот момент Хёнджин бьёт прямиком тому в глаза. Да, это грязный приём, запрещённый во всех видах единоборств, но Хёнджину плевать. Его пальцы, как когти впиваются в глазницы напавшего. Тот жалко воет от боли и отшатывается, хватаясь за лицо. Его оружие, что оказалось бесполезным, со звоном падает на асфальт. Хёнджин, используя секундное замешательство второго нападавшего, сбрасывает с себя самого младшего и перекатывается в сторону, хватая улетевший кастет. Дальнейшее он помнит урывками. Вот он бьёт одного кастетом по колену до щелчка сустава. Вот уворачивается от размашистого удара другого, и тот пытается достать его ножом, но движения замедленные, дёрганые – это всё наркотики притупили реакцию. Вот хватает его за запястье, выкручивает, заставляя выронить нож, и бьёт головой в переносицу, как учил его когда-то бездомный старик, бывший боксёр, с которым они грелись у костра за гаражами. Головой бьют не куда попало, пацан. Бьют туда, где тонко, допустим, в нос, в бровь или в скулу. Это чтобы кровь залила глаза, и он перестал видеть. А потом добивай. Понял? — Хёнджин эти слова запомнил на всю жизнь. Он понял, он очень хорошо понял. Вот он стоит над тремя телами, корчащимися на асфальте, и дышит со свистом, кажется, сломано ребро. В руке всё ещё зажат кастет, и костяшки на его собственной руке сбиты в кровь. Он смотрит на дело своих рук. Тот, что со шрамом, лежит на спине и хрипит, зажимая рукой колено. Хёнджин очень надеется, что это вывих или перелом. Молодой сидит у стены и качается из стороны в сторону. Хёнджин, судя по всему, отлично так сломал ему нос. Третий, которому Хёнджин чуть не выцарапал, вообще не шевелится. Или потерял сознание от болевого шока, или просто не хочет, чтобы его добили. Эта картина приносит ему ровно ничего. Никаких чувств он не испытывает. Хёнджин бросает оружие на асфальт и сгибается пополам от нового приступа боли в боку. Он не хотел казаться невоспитанным, но всё же сплёвывает кровь на землю, а потом смотрит на неё несколько секунд, думая о том, что его кровь почти такого же цвета, как та картина на выставке. Интересно, художница, которая писала её своей кровью, испытывала что-то подобное? Когда боль превращается в искусство, она перестаёт быть болью? Или, наоборот, становится вечной, застывшей на холсте, не способной умереть? Ладно, хватит философии. Надо идти в аптеку, а потом обратно домой: лежать и ждать, пока тело само починит себя, как делало всегда. Конечно, всему есть предел. Хван идёт дальше, оставляя за спиной тела и лужу крови на асфальте. Хромает, потому что в какой-то момент драки ему чем-то заехали по бедру, и теперь нога отказывается слушаться. Левая рука прижата к рёбрам, фиксируя сломанное место. Из разбитого носа всё ещё течёт кровь, и он периодически сплёвывает её на тротуар, оставляя за собой пунктирный красный след. Прохожие шарахаются от него. Какая-то женщина, увидев его, переходит на другую сторону улицы и прижимает сумку к груди. Мужчина достаёт телефон и набирает номер. Никто не подходит. Никто не спрашивает, нужна ли помощь. В районе, где живёт Хёнджин, помогать не принято. Здесь принято выживать. В аптеке за прилавком парень лет тридцати в очках и белом халате. Когда Хёнджин заходит внутрь, звенит колокольчик над дверью, и фармацевт поднимает голову и тут же застывает. Его лицо мгновенно бледнеет, рот приоткрывается. Он смотрит на Хёнджина так, как смотрят на маньяков, сбежавших из тюрьмы. Ну или на саму смерть, которая по ошибке зашла не в ту дверь. — Мне обезболивающее. Самое примитивное и дешевое, что у вас есть. — надтреснуто бубнит Хван, кусая разбитую губу. Фармацевт не двигается. — Вы... вам нужна с-скорая. У в-вас... у вас кровь. — Мне нужен обезбол. Самый. Дешёвый. Есть у вас или нет? — повторяет Хёнджин с нажимом. — Но... но правила... — лепечет фармацевт, а Хёнджин вновь дрожит от накатившей агрессии. Что же этот придурок хлопает глазками, смотрит на него как на чудовище и вместо того, чтобы просто сделать свою работу, пытается проявлять какую-то жалкую, никому не нужную заботу. Он не просил заботы. Он просил таблетки. Всего лишь таблетки. — Да чхать я хотел на правила. Вы видите меня? Видите, в каком я состоянии? Как вы думаете, что я сделаю, если вы сейчас же не дадите мне то, что я прошу? Хёнджин, честно, старается не звучать угрожающе. Он задаёт обычный вопрос, однако фармацевта, кажется, останавливается сердце. Работник нервно кивает и бросается к полкам, доставая нужную упаковку, и кладёт на прилавок. Потом, подумав, добавляет бинт и пластырь, видимо, в качестве жеста доброй воли. Нет, наверное, чтобы он поскорее ушёл. — Сколько? — спрашивает Хёнджин, доставая телефон, чтобы расплатиться. — Бесплатно, бесплатно... просто уходите, ладно? Пожалуйста. — пискляво выдавливает фармацевт. Хёнджин усмехается. Жалким он быть ре любит, так что берёт упаковку таблеток, бинт и пластырь и ставляет на прилавке две мятые купюры — и это почти всё, что у него есть. Он не берёт подачек. Никогда. Даже когда ему протягивают их дрожащие руки. — Спасибо. — хрипит он. Слово непреднамеренно звучит как издёвка. Он не имел в виду ничего такого, просто разучился говорить "спасибо" так, чтобы это звучало искренне. Может, никогда и не умел. Он разворачивается и выходит из аптеки. За его спиной фармацевт хватается за телефон. Скорее всего, звонит в полицию, или своему начальству, или просто жене, чтобы рассказать, какой ужасный человек только что посетил их аптеку. Хёнджину фиолетово. Пусть звонит и рассказывает. А лучше описывает его во всей красе: высокий, молодой, в грязной кофте, весь в крови, с пустыми глазами. Если так хочется, то могут и поискать его. Они всё равно не найдут. Они никогда не находят таких, как он. Такие, как он, не прячутся, но и нигде не задерживаются достаточно долго, чтобы их можно было найти. Он выходит на улицу и прислоняется к стене аптеки, потому что ноги уже не держат. Хёнджин достаёт из упаковки две таблетки, глотает их, запивая собственной кровью, которая всё ещё сочится из разбитой губы. Ждёт минуту, две. Лекарство начинает действовать медленно, нехотя, но боль чуть отступает, загоняется вглубь, как зверь в нору. Можно дышать и думать. И продолжать нести на своём горбу тяжелую судьбу. Он поднимает руку, чтобы вытереть кровь с лица, и в этот момент рукав кофты задирается, обнажая запястье.

010-28-19-94

Lee M.

Они всё ещё там. Подсохшая кровь, которой они были написаны, давно осыпалась, но шрам остался достаточно чётким, как раз для того, чтобы прочитать. Хёнджин смотрит на него равнодушными глазами. Однако какие-то заржавевшие шестеренки в душе начинают крутиться. «Позвонишь, когда надоест притворяться нормальным». Ну и что же? Сейчас Хёнджин стоит у стены аптеки, в гадком районе, весь избитый и окровавленный, и смотрит на номер человека, который предложил ему новую жизнь? Или всё-таки смерть? Если он сейчас наберёт этот номер — обратного пути не будет. Ли Минхо не из тех людей, которые предлагают что-то просто так. Он из тех, кто берёт. И цена, которую он потребует, может оказаться выше, чем Хёнджин готов заплатить. Но готов ли он? Вот в чём вопрос. Он смотрит на номер, на свои сбитые костяшки, на лужу собственной крови на асфальте у ног. Хван думает о том, что только что сделал и понимает: он не чувствует вины. Совсем. Только пустоту и тёмное удовлетворение от того, что он выжил и оказался сильнее. Что он, чёрт возьми, дал сдачи. И это значит, что Ли Минхо был прав? Он медленно достаёт телефон, как во сне. Цифры на руке кажутся печатью собственника. Да, кажется, он уже принадлежит кому-то, кого он даже не знает. Палец зависает над кнопкой вызова. Что же меня ждёт? — в этой мысли нет страха. Ему до сих пор очень любопытна вся эта история. — Что он сделает со мной? Во что превратит? И, главное, во что я превращусь сам, когда позволю ему это сделать? Он не знает ответов. Но... ещё одного такого дня он не выдержит. Ещё одной драки в переулке, еще одного фармацевта, который смотрит на него как на монстра, еще одного вечера в пустой квартире, где даже насекомые не выживают. Он достиг дна. Дальше можно только вверх, если постараться. Или вниз, в самый Ад, но с кем-то, кто знает, что такое тьма, и не боится её. Он почти нажимает кнопку. П о ч т и. В последний момент что-то останавливает его, последняя искра того, что когда-то было его гордостью. Ну, или детской надеждой, что ещё можно выбраться самому. Хёнджин убирает телефон в карман и отрывается от стены, идя домой, хромая, оставляя за собой кровавые следы. *** Благотворительный вечер проходит в отеле, где останавливаются президенты, шейхи и прочие люди, чьи имена никогда не появляются в новостях без предварительного согласования с целым штатом юристов. Главный бальный зал сегодня превращён в храм показной щедрости: хрустальные люстры, орхидеи в напольных вазах, официанты с шампанским на серебряных подносах и море шёлка, бриллиантов и неестественно белых улыбок. Пахнет деньгами, дорогим парфюмом и лицемерием. Последнее, пожалуй, самый устойчивый аромат в этом сказочном букете. Ли Минхо здесь потому, что его присутствие ожидаемо. Он спонсор фонда, устраивающего вечер, и его имя значится в программке с пометкой «особая благодарность». Ему плевать на фонд, на благотворительность, на детишек с редкими заболеваниями, ради которых всё это затеяно. Детишки умрут или не умрут независимо от того, сколько нулей он выпишет на чеке. Но чек он выпишет, потому что так надо. Это часть его образа и часть той сложной игры, которую он ведёт с обществом с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать и отец оставил ему бизнес вместе с предсмертной запиской. Он стоит у окна, слегка отодвинув тяжёлую бархатную портьеру, и смотрит на ночной город, что внизу переливается миллионами огней, как новогодняя ёлка, которую забыли убрать до весны. Где-то в этом муравейнике живёт Хван Хёнджин. Он не звонит. Прошло уже пять дней с их первой и единственной встречи. Пять дней. Минхо не считал, так как он вообще не склонен к счёту времени, ведь для него слишком абстрактно, но сегодня за завтраком он вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на календарь в телефоне и мысленно отмечает такие тонкости. И это его раздражает. Но раздражение – это слишком сильное слово, и оно еще и человеческое. Скорее, это похоже на лёгкий зуд где-то в подкорке, на ощущение неправильности, которое не исчезает, сколько ни переключай внимание. Как нота, взятая мимо тональности. Минхо не привык ждать. Ждут те, у кого нет выбора. А он человек, который выбор создаёт всему миру. И то, что какой-то мальчишка из трущоб заставляет его томиться в неопределённости... это оскорбительно. — Господин Ли! Минхо оборачивается, натягивая на лицо улыбку, которую его деловые партнёры считают "обаятельной", а Гавон называет "режимом кобры перед нападением". К нему приближается Кан Донхван — владелец сети модных бутиков, толстый, потный, с вечно расстёгнутой верхней пуговицей рубашки. Этот человек думает, что деньги могут купить ему не только вещи, но и класс. Ошибается, конечно. Класс либо есть, либо нет, и у Кана его нет. Минхо знает это, Кан — нет. В этом и заключается их безмолвный договор: Минхо позволяет Кану думать, что они равны, а Донхван платит за эту иллюзию своими связями в текстильной промышленности. — Дорогой друг! — Кан хлопает его по плечу с той неуклюжей фамильярностью, которая должна означать «мы с тобой свои люди», а на деле означает, что он нервничает рядом с Ли. — Вы тут прячетесь у окна, пока весь зал гадает, о чём вы думаете! А я вот возьму и спрошу: о чём вы думаете? Минхо поворачивается к нему всем корпусом, и улыбка становится чуть шире. Ровно настолько, чтобы Кан почувствовал себя польщённым, но не настолько, чтобы заподозрить насмешку. — О смерти. — спокойствию Минхо нет равных. — Такая это скучная и неизбежная вещь. И шампанское сегодня на удивление неплохое. Вы пробовали? Кан неуверенно смеется, не понимая, шутка это или нет. Он никогда не понимает, шутит Минхо или говорит всерьёз. В этом и заключается магия: держать собеседника в состоянии перманентной неуверенности. Тогда он не может предсказать твой следующий ход. А непредсказуемость является самой лучшей властью. — О, вы как всегда шутите! — решает Кан и снова хлопает его по плечу. Минхо провожает его руку взглядом, от которого у людей возникает беспричинное желание убрать конечности подальше. Кан, сам того не замечая, отдёргивает ладонь и прячет её в карман пиджака. Рефлекс. Выработанный миллионами лет эволюции: когда на тебя смотрит хищник, не делай резких движений. — Я никогда не шучу, господин Кан. Шутки для тех, кто хочет казаться безобидным. Он делает паузу, глядя прямо в глаза Кану, и тот судорожно сглатывает. Кадык дёргается под жирной складкой шеи. Минхо отмечает это краем сознания, как отмечает всё, что может пригодиться потом, в другой игре, с другими ставками. — Но мы же друзья, верно? — выдавливает Донхван. — Верно. — соглашается Ли. — Именно поэтому я разрешаю вам задавать вопросы. И даже отвечаю на них. Что бывает редко. Цените. Он поднимает бокал с шампанским, которое так и не выпил: алкоголь притупляет реакцию, а Минхо не позволяет себе притупляться на публике. Ли толькотделает вид, что пьёт. На самом деле шампанское просто касается его губ, как всё в этом зале. Как все эти люди, которые смотрят на него с восхищением, страхом и завистью, не зная, что он смотрит на них как на лабораторных крыс. Интересно, кто-нибудь из них догадывается, что их драгоценный господин Ли, их загадочный инвестор, их невероятно обаятельный партнёр... на самом деле пустота в человеческой оболочке? У него ни сердца, ни совести, ни даже того, что психиатры называют эмоциональным интеллектом. Он смотрит на них и не видит. Как будто они уже мертвы. — О, смотрите, там госпожа Чхве! Она вас искала. — Кан явно рад сменить тему, переводя разговор в безопасное русло светской болтовни. — Говорила, что вы отменили ланч на прошлой неделе, и она в ужасном горе. Вы разбили ей сердце, господин Ли. — Сердце госпожи Чхве как ларёк с дешёвыми украшениями. — роняет Минхо, не глядя в сторону упомянутой дамы. — Она коллекционирует мужчин с влиянием. Я был бы рад пополнить её коллекцию, но, увы, я не вещь. Не думаю, что ей нужен нож, которым вскрывают людей. Оружие не хранят так открыто. Кан смеётся ещё более нервно. Он не знает, куда деться от этого разговора, который всё время соскальзывает куда-то в странные, пугающие смысловые пласты. Минхо видит его замешательство и наслаждается им. Это тоже часть игры и маленькой, личной забавы среди всей этой благотворительной скуки. — Ладно, идите к госпоже Чхве. — говорит он, смилостивившись, — Скажите ей, что я сегодня в меланхолии и не хочу портить ей настроение своим мрачным видом. Она любит, когда о ней заботятся. Даже если забота фальшивая. Она не отличит, слишком глупа. Кан с готовностью кивает и исчезает, растворяясь в толпе гостей. Минхо провожает его взглядом и думает: «Ещё одна марионетка, которая даже не знает, что у неё есть нити». Он делает настоящий глоток шампанского. Жидкость обжигает горло, но не приносит ни вкуса, ни удовольствия. Просто ещё одна вещь в мире, которая не может его заинтересовать. Ли отходит от окна и начинает медленно двигаться по залу. Тоже часть спектакля: он не стоит на месте, он течёт сквозь толпу, оставляя за собой шлейф из любопытных взглядов и шёпота. Он пожимает руки, кивает, обменивается пустыми фразами с нужными людьми. Каждая реплика звучит так, чтобы создать впечатление, но не дать никакой реальной информации. Он — совершенный механизм социальной адаптации. За это его и ценят. За это его и боятся. — Господин Ли! — окликает его кто-то. Он оборачивается. На этот раз это Чо Сокчун, крупный игрок на рынке недвижимости. Чо из тех людей, которые считают себя акулами бизнеса. Минхо знает: он не акула. Он речная рыбешка, на зубок, пусть и довольно костистая. Ему не хватает одного решающего компонента: беспощадности. Он всё ещё способен жалеть, способен испытывать вину. И до сих пор оглядывается на последствия. А это слабость. И Минхо её видит первым делом. — Слышал, вы отказали Кану. Это правда? Он предложил вам долю в своём отеле на Чеджу? Я бы на вашем месте согласился. Перспективный проект. — говорит Чо, подходя вплотную. Минхо смотрит на него без ответа, из-за чего Сокчун начинает переминаться с ноги на ногу. Ли никуда не спешит. — Господин Чо, вы когда-нибудь видели, чтобы я соглашался на то, что мне неинтересно? — Ну... нет, но... — Вот именно. А проект Кана мне неинтересен. Он такой же, как пятьдесят других отелей на Чеджу. Я не инвестирую в скучное. Я инвестирую в исключительное. В то, что пугает даже меня. Он делает паузу, давая Чо время переварить эту мысль. Тот хмурится, явно пытаясь понять: что вообще может напугать Ли Минхо? И существует ли такое в принципе? — А что... пугает вас? Минхо улыбается. — Ничего. В этом и проблема. Меня ничего не пугает. Уже много лет. И я ищу то, что сможет. Он оставляет Чо стоять с открытым ртом и отходит к бару. Тот мгновенно вытягивается в струнку, готовый выполнить любой заказ. Минхо заказывает черный чай без сахара. Он пьёт его на всех светских мероприятиях, и это уже стало его визитной карточкой: Ли Минхо не пьёт алкоголь на публике. Ли Минхо всегда контролирует себя. Ли Минхо — загадка, которую никто не может разгадать. Пусть думают так и строят теории. Бармен подаёт чай, и Минхо берёт чашку в руки. Тонкий фарфор, тёплый на ощупь, вызывает в нем странное чувство. Он смотрит на тёмную поверхность чая, где шевелится отражение, дробящееся в мелкой ряби, и думает. Опять Хёнджин в голове. Минхо как сейчас помнит, как Хван сидел перед картиной на корточках и выглядел так, будто он сам произведение искусства. Нет, не искусства. Скорее, он катастрофа. Хван Хёнджин – нечто, что случилось по ошибке, но получилось настолько совершенным в своей разрушительности, что даже природа чешет затылок в недоумении. Где он сейчас? Что делает? Почему не звонит? Он что, не понял? Не осознал, что ему предложили? Минхо не каждый день раздаёт своё внимание. Он вообще редко обращает внимание на конкретных людей. Люди для него — масса, толпа, фон. Но этот Хван Хёнджин отличался. Минхо почувствовал это сразу. Они были похожи. Минхо это понял. И Хёнджин точно это понял. И именно поэтому он должен был позвонить и сдаться в руки того, кто его понимает. Но он не позвонил. Прошло пять дней. Минхо ставит чашку на барную стойку. Чай уже остыл, он не сделал ни глотка. Его пальцы чуть сильнее, чем нужно, сжимают фарфор. По ободку ползет микротрещинка. Он расслабляет руку. Контроль. Всегда контроль. Даже в мелочах. Он достаёт черный телефон. Четыре дня тишины после испытательного срока в один день, который он давал всем, в том числе и Хвану. Четыре дня, в течение которых Минхо проверял телефон чаще, чем обычно... и каждый раз на экране не было ничего. Он не привык, чтобы его игнорировали, чтобы кто-то, кому он оказал честь своим вниманием, смел не ответить взаимностью. Это нарушает его картину мира. В его мире всё работает по его правилам. Он задаёт тон и устанавливает сроки. Он решает, когда начать и когда закончить. А тут какой-то... какой-то неудачник... ставит его в положение ожидающего. Н е п р и е м л е м о. Он набирает номер, который помнит наизусть. Минхо помнит всё, что когда-либо счёл важным. На том конце отвечают после первого же гудка. — Алло? — холодно говорит начальник его личной охраны, бывший спецназовец. — Это я. Слушай внимательно. — Слушаю, господин Ли. — Помнишь человека с выставки? Пять дней назад. Выставка «Аутопсия чувств». Молодой парень, высокий, в тёмной кофте, с синяками на лице. Я оставил ему номер. Гавон передавала тебе ориентировку. — Да, господин Ли, помню. — Он не выходит на связь. Меня это... беспокоит. Слово звучит почти заботливо, почти по-человечески, но начальник охраны знает: когда господин Ли говорит "беспокоит", это означает что угодно, только не тревогу за чужое благополучие. Он ждёт продолжения. — Мне нужно, чтобы ты его нашёл. Но не светись. Я хочу знать о нём больше, чем он сам о себе знает. — Сделаем, господин Ли. Сроки? — На это сегодняшний день. — бросает Минхо и отключается, не прощаясь. Он убирает телефон в карман пиджака. Смотрит в зал, а там всё та же картина: богатые люди едят, пьют, смеются, врут друг другу, мол, мы одной крови. Они не знают. Они понятия не имеют, что только что Минхо отдал приказ, который может сломать человеку жизнь. А может спасти. Смотря как посмотреть. Он поправляет запонки, с выгравированными инициалами «L.M.», подарок самому себе на двадцатипятилетие. Хёнджин, наверное, даже не подозревает, какая честь ему оказана. Какие ресурсы сейчас придут в движение только ради того, чтобы узнать, почему он не звонит. Минхо мог бы просто забыть о нём и вычеркнуть из своего списка. Мог бы найти другую игрушку: их много, они повсюду, они сами идут в руки. Но он не хочет другую. Он хочет эту, именно эту. Он хочет Хван Хёнджина. И он его получит. — Господин Ли? Он оборачивается. Перед ним стоит молодая женщина журналистка из какого-то глянцевого издания, которую он смутно помнит по прошлым мероприятиям. Хорошенькая. Амбициозная. Думает, что её улыбка может растопить лёд. Ошибается. Ничья улыбка не может. — Простите, что беспокою. — щебечет она, сверкая белоснежными зубами. — Я хотела бы взять у вас короткое интервью для нашей рубрики «Бизнес с человеческим лицом». Вы же один из самых загадочных инвесторов Кореи. Читатели хотят знать: что вами движет? Минхо моргает и молчит. Её улыбка начинает дрожать и сползать с лица. — Что мной движет? — переспрашивает он задумчиво. — Знаете, есть такая концепция в физике: чёрная дыра. Она ничего не излучает. Она только поглощает. Свет, материю, время - всё, что попадает в поле её притяжения. И никто не знает, что происходит с тем, что она поглотила. Потому что из чёрной дыры ничего не возвращается. — Можете объяснить? — Да, всё просто. Я - чёрная дыра. Я поглощаю, но не излучаю. Я не отдаю, только беру. И то, что попадает в меня, уже никогда не становится прежним. Вам всё ещё интересно, что мной движет? Журналистка стоит, приоткрыв рот. Её диктофон, зажатый в руке, мигает красным огоньком, запись идёт. Минхо протягивает руку, аккуратно вынимает диктофон из её пальцев и останавливает запись. — Я бы посоветовал вам написать о ком-нибудь другом. О ком-нибудь с человеческим лицом. У меня его нет, так что я не подхожу. Хорошего вечера.— говорит он, возвращая диктофон. Он разворачивается и уходит из отеля. Швейцар в ливрее распахивает перед ним дверцу чёрного седана. Минхо садится, откидывается на спинку кожаного сиденья и закрывает глаза. Машина трогается. Минхо задумывается о том, что бы он почувствовал, будь на месте Хёнджина. Этот несчастный ведь не догадывается, что его имя уже внесено в какой-то файл на планшете Гавон. Не знает, что его будущее уже предрешено — потому что Ли Минхо так захотел. Что-то, отдалённо похожее на нетерпение, пронизывает Ли. Часы тикают. *** День начинается с того, что у Хёнджина заканчивается рис. Он стоит над кастрюлей, в которой ещё вчера булькало жидкое подобие каши, и смотрит на голое дно с тёмными пятнами пригоревшей крупы. Последняя горсть риса ушла вчера вечером. Последние крошки кимчи — тогда же. Яйцо он съел два дня назад, сваренным вкрутую, потому что жарить было не на чем, масло кончилось ещё раньше. Он захлопывает дверцу холодильника и прислоняется лбом к холодному пластику. Бок всё ещё болит: сломанное ребро ноет при каждом вдохе. Хван перевязал себя бинтом, который фармацевт услужливо ему предоставил. Перевязал очерь туго, как учил когда-то бездомный старик за гаражами. Это помогает, но не до конца. Боль теперь его постоянный спутник. Денег нет вообще. Те, оставшиеся, он потратил на жилье: совсем забыл, что пришло время оплачивать электричество. Остальное он потратил на рис. Теперь нет ни риса, ни денег. Хёнджин отлипает от холодильника и смотрит на старенькие часы, купленные за гроши на барахолке. Полдень. Он проспал почти до обеда, потому что во сне нет голода и боли. Это, пожалуй, лучшее, что с ним случается за сутки. — Так, надо выйти и что-то придумать. Хёнджин одевается. Та же кофта, те же джинсы, те же кеды. Кофта всё ещё в бурых пятнах крови, которые не отстирались, и он знает, что выглядит в ней как бомж или беглый преступник. Но другой нет. Всё, что у него есть — это он сам. Грязный, битый, голодный, но какого-то хрена всё ещё живой. Он выходит из подъезда. День сегодня солнечный, что редкое явление для этого города, где небо обычно затянуто смогом и тучами. Солнце бьёт в глаза, и он щурится, прикрывая лицо ладонью. Яркий свет раздражает и зставляет чувствовать себя ещё более уязвимым. Хёнджин бредёт по улице без особой цели, чтобы не сидеть в четырёх стенах, где голод грызёт желудок изнутри. Может, найдётся какая-нибудь подработка, кто-то обронит купюру, случится чудо — хотя в чудеса он не верит с тех пор, как ему исполнилось пять и отец сломал ему руку. Чудес не бывает. Бывает только то, что ты сам делаешь с собой и другими. Он сворачивает в переулок, где несколько дней назад его избили. Он не боится туда возвращаться. Те трое, если и выжили, вряд ли захотят повторения. Он выбил им этот простой урок:

не трогай того, кто не боится умереть.

Переулок пуст. Только ветер гоняет обрывки старых газет по потрескавшемуся асфальту да где-то вдалеке лает собака. Хёнджин идёт, засунув руки в карманы, и думает о том, что было бы неплохо найти что-нибудь съестное. Хоть что-то. Корку хлеба. Просроченный рамён. Он не гордый, переживет. Ну а гордость - это роскошь для тех, у кого есть на неё деньги. Но тут возникает тень на периферии зрения. Какое-то движение у стены, которой не должно быть. Потом ещё одна слева и третья справа. Он поднимает голову и видит, что впереди стоит человек, неестественно неподвижный для случайного прохожего. Стоит и смотрит. Еще и прямо на него. Хёнджин замедляет шаг и оборачивается. Сзади ещё двое, что идут молча, не отставая и не приближаясь, держа дистанцию ровно в пятнадцать шагов. Ну уж очень слаженно для случайных ублюдков и профессионально для уличных грабителей. Он снова смотрит вперёд. Там, где стоял один человек в пальто, теперь их четверо. Они появляются бесшумно, как призраки. Вытекают из подворотен, из-за ржавых гаражей, из пустых дверных проёмов заброшенных цехов. Окружают и перекрывают все выходы из переулка. Хёнджин останавливается. Сердце бьётся уже в горле, но лицо остаётся спокойным. Он научился делать его ещё в детстве, когда понял: если покажешь страх, то сожрут, а если не покажешь, могут подавиться. Он смотрит на приближающихся людей и считает. Раз, два, три... восемь. Целых восемь человек! Все в тёмном и с одинаковыми лицами. Ну прямо отряд самоубийц. — Чем обязан? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Никто не отвечает. Круг сужается. Хёнджин чувствует, как по спине ползёт холодная капля пота. Его тёмного бешенство, которое всегда поднимается в нём, когда кто-то пытается загнать его в угол, сочится из-под кожи. Он был в углу всю свою жизнь. Его загоняли туда родители, одноклассники, преподаватели, босс, уличные отморозки. И каждый раз он выбирался. И сейчас выберется. Должен. — Вы, ребята, похоже, ошиблись адресом, — ухмыляется он с прорезающимся хохотом. — Я не из тех, кого можно просто взять и увести. Вам же хуже будет. Они не реагируют и продолжают надвигаться. Хёнджин прикидывает варианты. Драться? Бесполезно. Их крайне много, и они явно не те обдолбанные ублюдки с прошлого раза. Эти двигаются как единый организм, каждый знает своё место и контролирует свой сектор. Тогда что, бежать? Но куда? Все выходы перекрыты. На крышу гаража? Там тоже кто-то есть. Остаётся только... Он бросается вперёд без подготовки, как учил его тот самый старик, бывший боксёр. Главное - неожиданность. Они ждут, что ты испугаешься. А ты возьми и бей. Беги. Делай то, чего они не ждут. И может быть, выживешь. Он бежит прямо на того, что стоит в центре, и в последний момент уходит влево, перепрыгивает через ржавую бочку, уворачивается от рук, пытающихся схватить его за капюшон, и выскакивает из переулка. Сзади топот и крики — наконец-то они заговорили, отдают какие-то команды, но он не слушает, он бежит. Быстро, как никогда в жизни. Быстрее, чем позволяют лёгкие, разрывающиеся от недостатка кислорода. Быстрее, чем позволяет ребро, которое с каждым шагом посылает в мозг сигналы SOS. Больно, очень. Но боль можно пережить. Хван пулей вылетает из промзоны на парковку перед каким-то торговым центром. Ряды машин, блестящих на солнце хромом и лаком. Редкие прохожие, возвращающиеся из магазинов с пакетами смотрят на него и шарахаются в стороны. Кто-то кричит и достаёт телефон, чтобы снять видео. Никто не помогает. Хм, обычное дело. Хёнджин добегает до парковки и, не снижая скорости, запрыгивает на капот ближайшей машины. Чуть соскальзывает, так как нога в кеде не находит сцепления на гладком металле, но удерживается, хватаясь за рейлинг на крыше. Прыжок на следующую. Он скачет по машинам, как сайгак по камням, оставляя на дорогой краске вмятины и царапины. Сзади преследователи. Они тоже на парковке, тоже карабкаются на автомобили. Их больше. Они быстрее. Они не ранены. Хван видит машину с приоткрытым окном. Старый, потрёпанный, с облупившейся краской: такие проще всего вскрыть. Он съезжает с капота другой, чуть не ломая лодыжку, и в три прыжка оказывается у водительской дверцы. Рука сама ныряет в щель окна, нащупывает кнопку блокировки. Щёлк, и дверь открыта. Он падает на сиденье, срывая кожу на костяшках о руль, и тянется к проводам под приборной панелью. Спасибо тебе, старый ублюдок Пак, — думает он, пока пальцы сплетают нужные проводки. — Ты научил меня угонять тачки, чтобы возить твою наркоту. Хоть чему-то полезному научил. Двигатель оживает с первого раза. Хёнджин выжимает сцепление, даёт газ, и машина срывается с места, визжа шинами по асфальту. Он вылетает с парковки через выезд для грузовиков, ломая шлагбаум, и выруливает на проспект по встречной. Визг тормозов, гудки, ругательства. Он несётся сквозь поток машин, лавируя между ними, как пьяный мотоциклист, и смотрит в зеркало заднего вида. Там уже два чёрных внедорожника. Они тоже выехали на встречку. Никак его не отпустят. Да кто вы, блять, такие? Боже... ну почему их так много? Это из-за драки? Из-за тех троих? Но у тех не могло быть таких связей. Тогда кто? Кому я нужен? Кому я, сука, нужен?! Хёнджин ловко выкручивает руль, уходя от лобового столкновения с автобусом. Машину заносит, он чудом выравнивает её. Внедорожники не отстают. Один заходит слева, подрезает, прижимает к отбойнику. Хёнджин бьёт по тормозам, но поздно: удар, скрежет металла, и его машина летит в столб. Подушка безопасности не срабатывает, и он встречает удар грудью. Рёбра взрываются болью, перед глазами возникает белая вспышка, а после темнота. Темнота длится всего несколько секунд. Когда он открывает глаза, его вытаскивают из машины через выбитое окно. Чьи-то сильные руки хватают его за шкирку, за волосы, за воротник кофты. Он пытается брыкаться, но тело не слушается. Ребро, которое болело до этого, теперь, кажется, сломалось окончательно — боль такая, что из глаз брызжут слёзы. Его волокут по асфальту, потом переворачивают лицом вниз и прижимают. Колено упирается в позвоночник. Его пальцы заламывают. — Не рыпайся. Своё ты уже отбегал. — скучающе утверждает голос над ухом. Хёнджин лежит на асфальте, придавленный грудой мышц, и дышит. Хочется сделать глубокий вдох, но не получается: рёбра не дают. Во рту кровь, от которой тошнит. Много ног перед глазами. Они стоят вокруг него, как столбы, как стены живой клетки. Он пытается поднять голову, но ему не дают: надавливают сильнее, вжимая лицо в холодный, пахнущий бензином асфальт. — Кто вы? — Не важно. Ты задолжал одному человеку. Он ждал. А ждать он не любит. — отвечает тот же голос. И тут Хёнджин понимает.

Ли Минхо.

Это он. Всё это – он. Люди, погоня, авария, асфальт, колено на спине. Это не случайность, как бы хотелось верить. Урок от Ли Минхо. Хёнджин дал ответ, который Минхо не устроил. И теперь Минхо отвечает. — Передайте ему, что я не игрушка. — хрипит Хёнджин, посмеиваясь, — Скажите, что если он хочет меня видеть, то пусть приходит сам. Не прячется за спинами своих псов. Давление на спину усиливается. Кто-то бьёт его по рёбрам. Боль взрывается в боку, и Хёнджин вскрикивает от бессилия. Он, человек, который никогда, ни-ко-гда не давал себя сломать. Но сейчас ничего не может сделать. Ни-че-го. И тогда что-то внутри него ломается. Не ребро, оно и так уже в прах стерлось, а последняя перемычка, которая удерживала его в рамках, заставляла притворяться нормальным, думать о последствиях, бояться смерти. Она трескается пополам и осыпается, оставляя после себя только пустоту. Рождается простое решение. Если он не может вырваться, то он уничтожит то, что хотят получить. Он не даст им добычу. Если его тело это единственное, что у него осталось... он разрушит тело. Прямо здесь и сейчас. Хёнджин начинает биться головой об асфальт. Раз! Глухой удар. Боль в виске. Два! Что-то хрустит, кажется, череп. Кровь заливает глаз. Три! Тут уже его пытаются удержать, хватают за волосы, но он вырывается с силой, которой в нём не должно быть. Да, он предпочитает сдохнуть, но не даваться в чужие лапы. — Эй! Эй, стой! Он же убьется! Держите его! Голову его держите! — люди начинают паниковать. Четыре! В этот раз удар выходит особенно сильным. Перед глазами вспыхивает белое. Звуки уплывают, становятся далёкими, как будто через толщу воды. Боль исчезает. И мир исчезает тоже. Он падает в темноту. ... Этот запах он не забудет никогда. Он въелся в его память, как наркотик, который ему так и не вкололи, потому что он вырвался и убежал в тот самый первый раз, когда отец попытался. Он снова в той комнате. Старые обои в цветочек, давно выцветшие до состояния нечитаемой грязи. Голая лампа без плафона под потолком, засиженная мухами. Пол, застеленный истёртым линолеумом, на котором видны пятна, похожие на запёкшуюся кровь. Может, и правда кровь. В этом доме всегда было много крови. Он сидит на полу, прижавшись спиной к стене. Ему сколько, интересно? Восемь? Девять? Он не помнит свой возраст в этих снах-воспоминаниях. Возраст для нормальных детей. А он никогда не был нормальным. В комнату входит отец. Гглаза горят наркотическим блеском, который Хёнджин научился распознавать раньше, чем научился читать. Плохой день у него. В плохие дни отец не просто бьёт, но еще и экспериментирует. — Сынок, иди сюда. Папа хочет тебе кое-что показать. Хёнджин не двигается. Он знает: если подойти, ему будет больно. Если не подойти будет ещё больнее. Третьего не дано. В этом доме третьего не дано никогда. — Иди сюда, я сказал! — голос отца срывается на рык, и он хватает Хёнджина за шкирку. Одно движение, и он уже висит в воздухе, болтая ногами, а потом летит в стену. Удар. Боль в спине. — Ты чего, думаешь, ты лучше нас?! — орёт отец, нависая над ним. — Думаешь, ты особенный?! А ты такое же дерьмо, как и мы! Ты гнилой! Ты, блять, псих! Он замахивается и снова бьёт. Хёнджин считал удары. Мирное осознание всегда с ним: Я сейчас умру. Это не страшно. В комнату входит мать, шатаясь, держа в руке бутылку. Смотрит на то, как отец избивает сына. И ничего не делает. А потом подносит бутылку ко рту и делает глоток. — Добей его, всё равно из него ничего нормального не вырастет. Он бракованный. Я всегда это знала. — говорит она заплетающимся языком. Отец оборачивается к ней. Хёнджин пользуется моментом и пытается отползти к двери. Но руки ватные, а ноги как чужие. Он ползёт по линолеуму, оставляя за собой кровавый след, и думает: Неужели это конец? Неужели я так и умру здесь, в этой вонючей комнате, под взглядом матери, которая меня никогда не любила, и отца, который всегда хотел меня сломать? — Куда собрался, сука?! — отец хватает его за лодыжку и тащит обратно. Переворачивает на спину и нависает сверху. В его руке появляется шприц, наполненный какой-то желтоватой жидкостью. — Сейчас мы тебя вылечим. Сейчас ты у нас станешь нормальным... Игла входит в вену. Хёнджин кричит так громко, что срывает голос. И лампочка под потолком, которая мигает, мигает, мигает... А потом темнота. ... Он приходит в себя от боли, от настоящей. Кто-то трясёт его за плечо, а у него, кажется, сломано всё, что можно сломать, и даже то, что нельзя. Хёнджин разлепляет глаза, правый видит хуже левого, залит кровью. Над ним склоняется лицо мужчины, что отдавал приказы. — Живой. — докладывает он остальным. — Ты слышишь меня, парень? Не дёргайся. Второй раз мы тебя останавливать не будем. Сам сдохнешь - нам меньше работы. Хёнджин пытается что-то сказать, но из горла вырывается только хрип. Он всё ещё лежит на асфальте, но теперь его не держат. — Кто вы такие? — Я же сказал: не важно. Важно, что господин Ли недоволен. Ты заставил его ждать. Ему скучно. Тебе бы не понравилось видеть его таким. Хёнджин закрывает глаза. В голове шумит, в боку адская боль. Так это всё из-за того, что я не позвонил? Он обиделся? Он, блять, обиделся?! — Передайте ему, что я позвоню, когда сочту нужным. А если он ещё раз пошлёт за мной своих псов... я не просто не позвоню. Я приду сам. И он об этом пожалеет. Главный смотрит на него долгим, изучающим взглядом. Кивает. — Унесите его и вызовите скорую. Пусть подлатают. Господин Ли хочет, чтобы он был в порядке, когда придёт время. Хёнджина на удивление бережно поднимают для тех, кто только что гнал его по встречной и вытаскивал из разбитой машины. Он висит на чьих-то плечах, и мир вокруг него вращается, как карусель. Серое небо, рваные облака. Эти парни делают свою работу. Они не ненавидят его. Они просто выполняют приказ. Минхо думает, что он здесь кукловод? Он ошибается. Потому что Хван Хёнджин — не марионетка. Он тот, кто перегрызает нити. Даже ценой рассудка, которого и так почти не осталось.