symbiosis.

Зеркало в гардеробной в полный рост отражает человека, которого Хёнджин не хочет знать. Кто-то, кого он сам себе не выбирал, но он смотрит на него из зеркала с нездешней красотой. Костюм молочного цвета сидит на нём как влитой. Он мягкий, струящийся, с лёгким перламутровым отливом, что проявляется только при определённом освещении. Под ним воздушная рубашка из тончайшего кружева, как пена. Однако воротник слишком высокий и тугой, впивается в кадык и не даёт дышать. Хёнджин стоит перед зеркалом, задрав подбородок, и пытается ослабить его. Пока пальцы путаются в шёлке и кружеве, за спиной бесшумно возникает Минхо. Он не спрашивает разрешения. Его руки обвивают талию Хёнджина и скользят к горлу, где пальцы наконец находят непослушный воротник и начинают поправлять его. Хван втягивает живот, напрягается. Чувствует, как по спине от каждого прикосновения расходятся электрические круги. — Ты красивый. — шепчет Минхо. Его губы оказываются в миллиметре от шеи Хёнджина. Он не касается, но расстояние так мало, что кожа чувствует тепло его дыхания. — Ты красивый, как ангел, упавший с небес, как всё, что когда-то было светлым, а стало тьмой. Ты и правда моё лучшее творение. Знаешь об этом? Хёнджин смотрит в зеркало из-под ресниц. Видит эту картину: Минхо за его спиной, его руки на его талии, его губы у его горла, его тёмные глаза, которые сейчас поднимаются и встречаются в отражении с его собственными. Он видит, как Минхо загадочно улыбается. И эта улыбка не сулит ничего хорошего. Но и ничего плохого? — Ты задушишь меня этим воротником. — выдавливает Хёнджин с хрипом, дышать действительно трудно. — Я задушу тебя не воротником. — отвечает Ли, не переставая улыбаться. — Когда придёт время. Сегодня ты нужен мне живым, красивым. И послушным, пожалуй. Он резко отстраняется, обрывая невидимую нить их связи, и направляется к двери. У порога оборачивается и бросает через плечо: — Выходим, машина ждёт. Банкетный зал, куда они приезжают, попроще того, что Хёнджин видел раньше. Уже никаких дворцов, никаких мраморных колонн и фресок под потолком. Но гостей от этого не меньше. Они кишат, как паразиты, которые чуют сильного хозяина и спешат присосаться. Аромат лицемерия затмевает все остальные запахи роскоши. Минхо входит, и толпа расступается. Люди ловят его приближение затылками, спинами, кожей. Их голоса становятся тише, в глазах рождает испуг. Они смотрят на него, как кролики на удава. Одновременно и с восхищением, и с ужасом. Минхо проходит сквозь них, как нож сквозь масло, оставляя за собой шлейф из шёпота и зависти. — Господин Ли, какой приятный сюрприз! Мы думали, вы не придёте! — Господин Ли, вы слышали о последних событиях? Эти ужасные смерти... говорят, это серийный убийца. Вы не боитесь за свою безопасность? — Господин Ли, ваше влияние растёт с каждым днём. Я бы хотел обсудить с вами одно предложение... Минхо отвечает всем и никому. Его слова пусты, ничего не значат. Он раздаёт их, как милостыню. «Да, конечно», «Благодарю, я польщён», «Мы обязательно обсудим это позже». Хёнджин идёт за ним хвостом, как приложение, и молчит. Его глаза как никогда стеклянные. Он не смотрит по сторонам, не ищет знакомых, не пытается поддерживать разговор. Он просто присутствует. Минхо замечает это. Его это расстраивает и раздражает. Он хотел, чтобы Хёнджин был не просто придатком, а его спутником, украшением, которое умеет говорить. А это молчание и отсутствие выводят его из себя. — Может, хочешь куда-нибудь отойти? — спрашивает он, наклоняясь к уху Хёнджина. — Повеселиться, выпить, познакомиться с кем-нибудь. Ты же любишь эпатировать публику. В прошлый раз у тебя отлично получилось. Хван не отвечает и поджимает губы сильнее. Он протягивает руку и хватает Минхо за рукав. Так хватаются дети за мать, когда боятся потеряться в толпе. Его бледные пальцы сжимают ткань, и он поднимает глаза на Минхо. Смотрит пронзительно, отчаянно. Ему сказать нечего. Минхо хмурится. Его брови сходятся на переносице, и на мгновение в глазах мелькает замешательство, которое он поскорее заменяет на нежелание видеть и понимать. Он импульсивно отдёргивает руку, точно его схватил не Хёнджин, а кто-то неприятный, грязный, кого не должно быть в этом зале, среди этих людей, в этой жизни. Впринципе, и Хван подходит под описание. Просто сам Минхо уже не считает его таким. — Я пойду возьму себе бренди. — бурчит он, не глядя на Хёнджина. — А ты делай что хочешь. Стой здесь. Иди в бар. Выйди на воздух. Мне всё равно. Он разворачивается и вальяжно уходит, начиная кусать губу. Что это с Хёнджином? Он болен? Или притворяется придурком? Как же меня это бесит. Рука Хвана всё ещё висит в воздухе, где только что был рукав Минхо, а потом медленно опускается. Он отдёрнул руку, как от прокажённого, от заразы. То есть, меня можно использовать, но нельзя прикасаться?.. Хорошие у тебя игры, Ли Минхо. Внутри что-то обрывается. Он стоит в центре банкетного зала, окружённый чужими людьми, и чувствует, как тьма сгущается. Чужая. Она всегда является, когда ты протянул руку, и её оттолкнули. Когда ты посмотрел, и от тебя отвернулись. Когда ты наконец-то понял: ты один. Ты всегда был один. И всегда будешь даже рядом с ним. Особенно рядом с ним.

И свет во тьме светит,

и тьма не объяла его.

Цитата из книги, что Хёнджин приобрел на распродаже. Но там свет победил. А в этой, в его собственной, свет погас давно и бесповоротно. И тьма объяла всё. Без остатка. Он идёт вдоль зала. Ноги ступают по мраморному полу, тук тук тук, но он не слышит их. Он слышит только шёпот. Словно кто-то стоит прямо за плечом и дышит в затылок. Сыро, холодно, мертво. Т ы с л ы ш и ш ь н а с? Хёнджин замирает посреди зала. Люди вокруг всего лишь размытые пятна фальшивых улыбок. Они что-то говорят, смеются, тянут к нему руки, но их голоса тонут в том, что звучит внутри. С л ы ш и ш ь? Он не отвечает и идёт дальше. Его широко распахнутые стеклянные глаза смотрят прямо перед собой, но видят не бальный зал, не гостей, не Минхо у барной стойки. Они видят другое.

К р а с н у ю к о м н а т у.

К р о в ь н а с т е н а х.

Л и ц а м ё р т в ы х.

— Посмотри на них! — шипит кто-то, и этот голос не его. Он звучит так, будто доносится из подвала, которого нет. — Посмотри на них, Хван Хёнджин. Они едят, пьют, смеются. Они думают, что живут, но они уже мертвы. Просто ещё не знают об этом, как и ты. Хёнджин сглатывает, но ком не даёт. Хочется кашлять. Слюна похожа на свернувшуюся кровь. Он пытается сделать вдох, и тоже не может. Воздух становится плотным, как вода на глубине. Он тонет. Он тонет в этом зале, среди этих людей, и никто не замечает. Т ы т о н е ш ь. Н е о ч н е ш ь с я. П о п ы т о к с п а с т и с ь у т е б я

НЕТ

— Ты всегда тонул. С самого рождения. В утробе матери ты уже захлёбывался её ядом. Ты родился мёртвым. Тебя оживили - и зря. Лучше бы ты остался в темноте, в покое. — вступает второй голос.

Р у к и м а т е р и.

И г л а в в е н е.

К р и к и т и ш и н а.

— Ты думаешь, что ты жив? — третий голос рокочет как гул из преисподней и проникает в кости, в мозг, в саму суть Хвана. — Ты ходячий труп. Ты умер в тот день, когда тебя начали ненавидеть. Считай этот день - двадцатое марта. День твоего рождения и день твоей смерти. Ты пожил всего секунду, Хёнджин. А то, что ходит сейчас это просто оболочка. Хёнджин прижимает ладонь к виску. Пальцы дрожат. Губы непроизвольно шевелятся: он что-то шепчет, сам не зная что. Что сильнее, молитва или проклятие? Но они не затыкаются.

Т ы - н и к т о.

Т ы - н и ч т о.

Т ы - н а ш!

В с е г д а б ы л н а ш и м.

И б у д е ш ь.

Е щ ё н е м н о г о,

и т ы п е р е с т а н е ш ь

с о п р о т и в л я т ь с я.

Т ы д о б р о в о л ь н о ш а г н ё ш ь

в

т е м н о т у.

Хёнджин озирается. Зал вокруг него вращается, как планета, сходящая с орбиты. Люди смотрят на него, тянут к нему руки. Их пальцы длинные, костлявые, как у скелетов. Их глаза пустые, как у него. Их рты открываются и закрываются, и он слышит: — Продайся нам. — Продайся. — П р о д а й с я. — Ты же всегда продавался. Мать и отец продавали тебя. Минхо купил. А теперь продайся нам. Мы дадим тебе больше. Мы дадим тебе свободу. Мы дадим тебе тишину, что ждёт тебя в конце. Отдай свою убогую жизнь нам!

П Р О Д А Й С Я

Б Ы С Т Р Е Е!!!!!!!

ХА ХА ХА

ХА ХА ХА ХА

ХА ХА ХА

ХА

ХА ХА

Хёнджин открывает рот и хочет закричать. Но крик не выходит. Его никто не слышит. Музыка играет, гости смеются. Минхо пьёт бренди у бара и смотрит, но не видит и не слышит.

Т ы о д и н.

— Куда ты смотришь? На Ли Минхо? Он не спасёт тебя. Он не хочет тебя спасать. Когда ты умрёшь, он найдёт другого. Сломанного заранее, чтобы легче было доделать работу. Хёнджин прикусывает губу до крови. Солёный вкус возвращает его в реальность на долю секунды. Он обводит зал взглядом. Богачи смотрят на него и видят красивую оболочку. Они не знают, что внутри - черви и голоса, которые, блять, не затыкаются. Спасите, кто-нибудь, Хван Хёнджина. Спаситете его.

Г о л о с а

Н е

З а м о л ч а т

Т е б я

М Ы

Н е

О с т а в и м

Хёнджин закрывает уши руками, давит на них со всей силой и стучит зубами в попытках прогнать эту нечисть. И внезапно ему подарили тишину. Но в ней затерялся один голос. Уже не шёпот, не шипение, не гул. Обычный голос. Его собственный. — Ты можешь это прекратить. Хёнджин замирает. Это... он сам? Да. Он. Его родной голос. Тот, что ещё не сошёл с ума и ещё кое-как лавирует по реальности. — Ты можешь это прекратить, но не сейчас. Но ты можешь. Ты убивал других. Убей это. Убей голоса, воспоминания и страхи. Убей всё, что делает тебя слабым. Или умри сам. Выбор за тобой. Но не стой так, не смотри на них. И ни в коем случае не слушай их! Двигайся. Дыши. Живи. Хёнджин делает глубокий вдох, который не может пройти через весь свой цикл. Но ему легче. Тьма отступает, однако притаилась и ждёт. Раз так нравится, пусть следит за ним. Уже всё равно. Хван поправляет рубашку и, расправляяя плечи, шагает сквозь толпу. И ни один человек в этом зале не знает, что только что произошло. Не знает, что он только что стоял на краю. Почему не толкнули, а? Почему? Так бы он избавился от жизни. К нему подходят. Конечно... он новое лицо, он спутник Ли Минхо, он красавчик. Для других его пустые глаза, наоборот, вызывают возбуждение. Думают, что Хван такой загадочный, да? Они видят только верхний слой. — Вы, должно быть, особенный человек, если Ли Минхо взял вас с собой. — говорит какая-то женщина, обмахиваясь веером. — Я слышала, вы его фаворит? — Я его партнёр по бизнесу и по жизни. — как робот отвечает Хёнджин, чуть потрясываясь, едва держа себя перед позором упасть перед ней на колени от бессилия. — Хотя, знаете, грань между этими понятиями размыта. Как и всё в этом мире. — О, как поэтично! — она смеётся, царапая ему барабанные перепонки. — А вы не хотите работать на меня? Я могла бы предложить вам... больше, чем Ли Минхо. Больше денег и свободы. — Свободы не существует, мадам. Это иллюзия, как и деньги. Как и всё, что вы можете предложить. Вы не можете дать мне то, чего нет. Её улыбка сползает с лица, меняясь на презрительный оскал. Неужели его речь выдает его настоящее положение в обществе? Или что, честь задета? Какие здесь все нежные. Она не понимает, что он только что сказал, но чутьё подсказывает, что от этого красивого молодого человека веет чем-то опасным. Хочется отойти подальше. К Минхо тоже много кто подходит. Он стоит у барной стойки, вертит в пальцах бокал с бренди, и скучает. Но глаза следят за каждым движением Хёнджина, за каждым, кто к нему приближается, кто смеет положить руку на его плечо или наклониться к его уху. — Господин Ли, ваш спутник просто очарователен. Я слышал, он ваш консультант по безопасности. Не могли бы вы нас познакомить поближе? У меня как раз есть проблема, которую нужно... — к нему подплывает мужчина средних лет с залысинами и потными ладонями. — Нет. — Но я даже не договорил... — Нет. — еще холоднее повторяет Минхо. — Он не консультант. Он не продаётся. Он не сдаётся в аренду. Он не переходит из рук в руки. Он - не тема для обсуждения. Вам ясно? Мужчина отступает, бормоча извинения. Минхо усмехается, подумав о том, как вообще этот человек может засматриваться на такого, как Хёнджин? Он видел себя, слышал себя? Да и зачем ему... стоп. Что за мысли. Убрать скорее. Минхо делает глоток бренди и продолжает смотреть, как Хёнджин стоит в другом конце зала, окружённый людьми, которые хотят его купить, использовать, присвоить. Хван отвечает им умно и странно. А глазки-то блуждают по залу и натыкаются на... Музыка меняется. Оркестр, до этого игравший что-то скучное и классическое, вдруг переходит на энергичный, дерзкий ритм, что-то латинское. Как будто не для этого места и не для этих людей. Гости переглядываются, но несколько пар уже выходят в центр зала - танцевать. Молодая девушка появляется из ниоткуда. Она хватает Хёнджина за галстук и тянет к танцполу. Странно, но Хван не сопротивляется. Его тело идёт за ней, как привязанное на ниточках. Он выходит в центр зала, и вокруг него начинают двигаться люди: смеяться, кружиться, хлопать в ладоши. Музыка гремит, барабаны бьют в такт сердцу, и Хёнджин стоит посреди этого вихря, не зная, куда девать руки. Он не умеет танцевать. Он никогда не танцевал. В школе его не звали на вечеринки. В университете тем более. Единственный танец, который он знает, это танец смерти, которую он нёс своим жертвам. Но здесь не красная комната. Здесь живые люди и ритм, который проникает в кровь, минуя разум. И его уставший, изнасилованный мозг просит. Нет, он даже умоляет. Расслабься, пожалуйста! Дай мне передышку. Хотя бы на один танец. Я больше не могу работать. Давай поживём чуть-чуть? Хёнджин никогда не слушается, но сегодня всё идёт не по плану. Он закрывает глаза и делает вдох, глядя на девушку с тем же отсутствующим выражением, с каким смотрел на гостей, на стены, на собственную жизнь, на трупы. Его тело знает только два ритма: ритм драки и ритм убийства. Но это? Это что-то совершенно иное. Музыка проникает в него, как наркотик. Невозможно сопротивляться. Она течёт по венам, смешивается с кровью, добирается до мозга и вытесняет оттуда всё: голоса, воспоминания, страх, усталость, самого Минхо. Ритм захватывает его, ведёт за собой, и его измученное тело откликается с неожиданной готовностью. Оно знает, что делать. Мышцы помнят то, чему их никогда не учили. Позвоночник гнётся, как прут, бёдра качаются с плавностью, которую он оттачивал, подкрадываясь к жертве. Вдруг, неожиданно для самого себя, он делает резкий поворот. Его движения с каждым разом становятся увереннее, шире, смелее. Он танцует так, точно делал это всю жизнь, а тело только и ждало этого момента, чтобы наконец-то делать что-то не связанное с насилием. Люди вокруг хлопают, не сдерживаясь и присвистывают неприлично громко для такого места. Хёнджин сбрасывает пиджак и остаётся в одной кружевной рубашке, которая прилипла к телу. Его волосы растрепались и падают на глаза. Его лицо преображается: на нём проступает что-то новое - забытье. Танец как опиум. Танец как бегство от самого себя и единственный способ заглушить демонов, которые всё ещё шепчут где-то в голове. Девушка смотрит на него с восторгом, жадностью, голодом, который он так хорошо знает по лицам женщин на благотворительных ужинах. Она не ожидала, думала, что он будет стоять как истукан, как красивая кукла, которую можно покрутить в руках и поставить обратно на полку. А он танцует. Да ещё как! Его тело движется с какой-то дикой грацией, как у пламени, пожирающего сухую траву, как у самой смерти, которая решила поразвлечься перед тем, как забрать очередную жертву. Она подходит ближе. Её бёдра касаются его бёдер. Её рука ложится на его плечо и чувственно скользит вниз по руке, ощупывая каждый мускул. Она смотрит на него снизу вверх, и приоткрывает влажные, манящие губы. Хван оглядывает неё сверху вниз. Его дыхание сбивается не только от танца. В её глазах он видит отражение того, чего ему никогда не давали просто так, без платы и условий. Простое желание. Простая человеческая страсть, не замешанная на крови. И его тело откликается на это раньше, чем разум успевает вмешаться. Они движутся вместе, то сближаясь до опасной близости, то отдаляясь, как два магнита, которые не могут решить, притягиваться им или отталкиваться. Её лицо внезапно оказывается в нескольких сантиметрах от его лица. Её сладкие духи кружат голову. Она прикусывает губу, глядя на его губы. Он наклоняется ближе. Ещё ближе... И почти касается её рта своим. Что-то упорно останавливает. Из-за этого и Ли Минхо перестаёт дышать. Бокал с бренди замирает в его пальцах на полпути к губам и застывает там, как застывает всё в момент катастрофы. Его бездонные глаза не отрываются от этой картины. Хёнджин танцует с девушкой. Хёнджин почти целует её посреди танцпола. Хёнджин, его киллер, трогает чужую талию, чужое плечо, чужие волосы. Болезненно сжимается его сердце. Пружина в нем закрутилась слишком сильно, и теперь она готова разорвать всё вокруг. Ли резко ставит бокал на стойку, и бренди выплёскивается через край, растекается по мрамору тёмной, янтарной лужей. Его пальцы сжимаются в кулак, челюсть напрягается до скрежета. Он смотрит, смотрит, смотрит и не может отвести взгляд. Его собственное отражение в зеркальной стене за баром показывает ему лицо, которое он не узнаёт. Нет, узнаёт. Там человек. Который что-то чувствует. Минхо ненавидит это лицо. Ненавидит это чувство. Ненавидит Хёнджина за то, что тот заставляет его чувствовать. Ненавидит эту девушку за то, что она существует. Ненавидит себя за эту ненависть, которая не имеет никакого рационального объяснения. Не-на-ви-дит весь мир. Вокруг него снова начинают виться гости, почуявшие запах вскипевшей крови. Они подходят один за другим: все липкие, навязчивые, со своими актерскими улыбками и такими же неприятными комплиментами. И все они спрашивают об одном. О нём, о Хёнджине. — Господин Ли, кто этот юноша? Я слышал, он ваш помощник? — Господин Ли, ваш спутник просто великолепен! Никогда не видел, чтобы кто-то так танцевал! Он рожден для страсти! — Господин Ли, вы обязаны представить меня ему. Хочу предложить ему свои услуги. — Господин Ли, я заплачу любую цену. Только скажите. Он ведь ваш... сотрудник? — Господин Ли, как долго вы будете скрывать свою новую пассию? Или, может, он свободен? Тогда позволите украсть его у вас? Минхо поворачивается к ним. Под кожей клокочет то, что он так редко выпускает наружу. И называет он это раздражением. Однако на самом деле это является чем-то гораздо более тёмным. Его глаза мечут молнии, а голос, когда он отвечает, звучит как хлыст. — Нет. Нет. Нет. И нет. — сквозь зубы режет Ли, отвечая на все вопросы одним словом. — Надеюсь, все довольны. Очередной гость открывает свой паршивый рот, чтобы спросить что-то. Минхо не даёт ему договорить. Он поворачивается к нему всем корпусом, пытаясь вложить в это движение столько угрозы, что мужчина делает шаг назад, рефлекторно прижимая руки к груди. — Здесь что, чёрт возьми, конкурс "мистер Вселенная"?! — не выдерживает Ли и случайно ногтями сдирает поверхность стола. Ярость дело такое. — Отлично. Хёнджин выиграл. С чем его и поздравляю. С чем вас всех и поздравляю. Но при чём тут я? Почему вы все идёте ко мне? Спрашиваете меня? Я что, его агент? Его владелец? Его чёртов импресарио?! Я выгляжу как человек, который продаёт других людей?! Тот что-то мямлит, пятится и, к счастью, исчезает в толпе. Минхо снова поворачивается к бару, беря бокал и жадно глотая свой напиток. Бренди обжигает горло, но не помогает. Ничего не помогает. Он поднимает глаза и видит, что Хёнджин всё ещё танцует. И мерзкая девушка всё ещё рядом. Её пальцы поправляют его волосы, убирая прядь с лица - вот наглость. И смех ее, такой приторный, доносится даже сюда, перекрывая шум голосов и музыку. Она смотрит на него так, как не должна смотреть ни одна женщина в этом мире. Минхо сжимает бокал. Ещё немного и стекло треснет. Ещё немного и он сам треснет. Подходит ещё один человек. Ли вовсе не смотрит на него, не может оторвать взгляд от Хвана. Не может. Это сильнее его. И когда этот человек останавливается рядом, Минхо произносит фразу, которая вырывается из него стоном как правда, которую он никогда не планировал делать: — Он мой. Не продаётся. Человек за его спиной молчит. Минхо наконец поворачивается и видит, что это официант. Просто официант. Он явно всего лишь проходил мимо и ничего такого не спрашивал. И, судя по его растерянному лицу, не хотел оказаться здесь в этот момент. Его глаза расширены от ужаса, вот бедняга. Минхо кривит губы в подобии усмешки. —Обознался. Он со всей грубостью, собранной в кулак, ставит бокал на поднос официанта, что вся остальная посуда на подносе звенит, как предупреждение, как набат. Официант еще больше недоумевает. Ну а Минхо что-то стукает в голову, и он разворачивается, уходя прочь от бара, от танцпола и от Хёнджина, который не интересуется занятиями Минхо. Ну и пошел тогда к черту. Ли идёт сквозь толпу, расступающуюся перед ним, как море перед Моисеем. Внутри бушует шторм, состоящий из противоречивых, неприемлемых для него чувств. Он злится. Да. Это злость. Но не только. Под коркой льда есть что-то, что грызёт его изнутри, как червь грызёт яблоко. Минхо наконец попадает из зала в пустой коридор и стоит с закрытыми глазами пока пульс не замедляется до ноющего раздражения. Пока он не может снова надеть маску и заставить себя не думать о глупостях. Почему меня это волнует? Почему я не могу дышать? Почему я жалею, что позвал его сюда? Почему я вообще позвал его сюда? Зачем я хотел, чтобы он был рядом? Чтобы он смотрел на меня? Чтобы он был со мной? Мысль заканчивать страшно. Но и возвратиться он не может. Нога ступает на лестницу, которая ведет на последний этаж, где, кажется, всё тоже самое. Зато там нет раздражающих объектов. Хёнджин всё ещё танцует с богатой незнакомкой. Музыка затихает, переходя во что-то медленное и тягучее. Девушка стоит рядом с ним, тяжело дыша и улыбаясь. Её глаза блестят. Её щёки раскраснелись. Она смотрит на него с неприкрытым восхищением и желанием. — Ты потрясающий. — непривычно искренне звучит ее лепет, — Где ты так научился? Ты профессиональный танцор? В восемнадцатом веке все бы с ума посходили от такого мастерства! Хёнджин качает головой. Его рубашка намокла от пота и просвечивает, обнажая очертания тела. Но он чувствует себя странно. Не очень хорошо. Скорее, невесомо. Танец вытряс из него всё лишнее и оставил чистую оболочку. — Я никогда не танцевал. Это первый раз. Ты смелая, вытащила меня. Очень смелая. Я мог бы тебя уронить. Или наступить на ногу. Или сделать что-нибудь похуже. Она задорно смеётся и очерчивает пальцем, скрытым под слоем перчатки, его плечо. Хёнджин наблюдает за его траекторией, наклоняя голову. — Похуже? Это угроза или обещание? Мне уже страшно. И очень любопытно. Ты вообще кто такой? Ты пришёл с Ли Минхо. Ты ему кто? Партнёр? Друг? Любовник? Хёнджин открывает рот, чтобы ответить что-то привычно язвительное, в духе прежнего Хван Хёнджина, который всегда огрызался, когда его спрашивали о Минхо. Но слова застревают в горле. Он вспоминает, как они с Ли стояли перед зеркалом всего несколько часов назад. Руки Минхо обвивали его талию также, как он сейчас держит эту девушку. И что приятнее: когда ты во власти, или кто-то другой в твоей? Его лицо мгновенно меняется. Он перестаёт улыбаться и оглядывается по сторонам: бар пуст, гости бродят сами по себе, никакой тёмной фигуры у колонны, никакого холодного взгляда, следящего за каждым его движением. Минхо нет. Он исчез. Ушёл. Оставил его здесь одного. Как он мог? Как посмел? После всего, что он сказал? После всего, что он сделал? Странно. Неправильно. Больно. Девушка всё ещё ждёт ответа. Хёнджин переводит взгляд на неё, но видит её уже не так, как минуту назад. Она больше не кажется ему привлекательной. Она кажется ему лишней. Всё-таки ответ таков - Хван предпочитает быть в чужой власти. Точнее, руки Минхо на себе. — А каким он тебе кажется? Ли Минхо. Что ты о нём думаешь? Когда смотришь на него? — уж очень хочется ему спросить об этом. Ведь он не знает другого мнения. Только своё, но вдруг он думает неправильно. Она моргает. Вопрос застаёт её врасплох. — Я... не знаю? Он страшный, но красивый. Очень. Но от него веет чем-то таким холодным. Как будто он не человек. Хёнджин задумчиво кивает, а глаза всё еще блуждают где-то за её плечом. И тут, словно демон дёрнул его за язык, тьма внутри него решила поиграть, он произносит фразу, которая меняет всё. Которая разрушает всё. Которая, возможно, будет стоить ему жизни. — А ты не задумывалась, почему в последнее время так много бизнесменов умирают? — Ты о чем? — Если навести справки, то выясняется одно совпадение. Все они переходили ему дорогу. Их лица ты видела в новостях с пометкой "несчастный случай". Или "сердечный приступ". Или "самоубийство". Её кукольные глаза расширяются, заполняясь ужасом. Она застыла: жертва перед убийцей. Она не понимает и понимает одновременно. — Ты шутишь?.. — выдавливает она, отступая на шаг. — Это шутка, да? Такая странная шутка? Скажи, что да... До него доходит. Он только что сказал лишнее. Очень лишнее. Смертельно опасное. Его ладони становятся липкими от пота, спина покрывается холодной испариной. Он смотрит на девушку и понимает, что он оплошал. Чудовищно. — Прости. Я пошутил, неудачно. Мне нужно идти прямо сейчас. Прости меня. Забудь о моих словах. Он убегает, как золушка с бала. Девушка что-то кричит ему вслед, но он не слышит. Его уши заложены, словно он погрузился под воду. Что я наделал? Что я наделал? Что я наделал?! Хван не стесняется и грубо расталкивает гостей, не видя их лиц, не слыша их возмущённых возгласов, не чувствуя ничего. Он должен найти Минхо и рассказать ему, предупредить. Но этого подонка нигде нет. Бармен протирает стаканы с безразличным видом. Официант собирает пустые бокалы с подноса, на котором они только что звенели, как колокола. Минхо исчез. А Хёнджин только что поставил под угрозу всё: их симбиоз, их безопасность, их жизни. И теперь ему остаётся только ждать, когда тьма сгустится над его головой. Хёнджин мечется по пустому коридору, впивается пальцами в волосы и тянет до боли и белых искр перед глазами. Он ненавидит себя. Он презирает себя. Он готов разодрать себе лицо, разбить голову о мраморную стену, исчезнуть, испариться, никогда не существовать. Он останавливается посреди коридора, тяжело дыша. Его грудь вздымается. Его глаза блуждают по стенам, по дверям, по пустым креслам. Минхо нигде нет. Черт! Как будто он специально скрылся, чтобы Хёнджин не мог найти его, объясниться, попросить прощения. Или чтобы Хёнджин мучился: варился в собственном страхе, как в кипящем масле. И это работает. О, как это работает. Он подходит к лифту, совсем отчаявшись и смирившись с тем, что сейчас он поедет в пентхаус один, будет сидеть там и ждать, пока Минхо вернётся и устроит ему средневековую пытку. Хван нажимает кнопку вызова. Механический звон раздаётся в тишине коридора, и двери начинают торжественно разъезжаться в стороны. Внутри стоит Ли Минхо. Хёнджин замирает на пороге, не в силах пошевелиться и отвести взгляд. Минхо выглядит так, как никогда не выглядел раньше. Его костюм расстёгнут, рубашка выбилась из брюк, галстук перекручен и съехал набок, Пиджака нет, украшений нет, запонки потеряны где-то по дороге. Он стоит, опираясь спиной о стенку лифта, и его ноги едва держат его. Ли ой как шатается. Его глаза, когда он поднимает их на Хёнджина, мутные, но в самой их глубине всё ещё горит привычный холодный, пронзительный огонь. Они встречаются взглядами, но Минхо поспешно отворачивается и пялится в стену лифта, Ни словечка. Ни упрёка. Ни вопроса. Даже не по себе как-то без комментариев. Молчание ранит Хёнджина. Он шагает в лифт, не контролируя себя. — Где ты был?! Я тебя везде искал! Я... натворил кое-что, я должен сказать тебе, я... ты вообще слышишь меня?! Посмотри на меня! Посмотри на меня, чёрт тебя возьми! Минхо не смотрит. Единственное, что он делает, так это сжимает поручень внутри кабины, чтобы не упасть. Двери лифта начинают закрываться. Прямо занавес в конце трагедии. Хёнджин смотрит на отстранённое лицо Минхо и больше не может держать язык за зубами. — Ты трус! — кричит он в закрывающуюся щель, — Ты слышишь меня?! Подонок! Ты можешь убивать чужими руками, но сам боишься даже посмотреть мне в глаза! Да ты... Дверь снова распахивается. Без предупреждения. Кнопка была только изнутри, значит, Минхо сам захотел этого. Он стоит теперь прямо у входа в лифт, в шаге от Хёнджина, и его палец всё ещё лежит на заветной кнопке. Теперь Хёнджин видит затуманенные глаза Минхо близко. От него пахнет бренди и табаком. Стало не хватать запаха сандала, хоть поприятнее было. Минхо целует его. Нежно и осторожно? Ну нет. Кто он такой, чтобы целоваться так, как это делают с любимыми? Он берет Хёнджина, как завоёвывают город, как берут крепость штурмом, как предъявляют права на то, что считают своим. Руки Минхо алчно вцепляются в воротник кружевной рубашки Хёнджина и тянут его внутрь кабинки. Ошарашенный Хван не сопротивляется, он просто не успевает. Его спина впечатывается в стену лифта, и Минхо прижимается к нему всем телом, горячим, дрожащим, совершенно на себя не похожим. Лифт трогается. Минхо, не глядя, нажимает спиной на панель, и загораются сразу все кнопки, но им обоим плевать. Хёнджин стоит, не двигаясь, не отвечая на поцелуй, не отталкивая и не притягивая. Он просто застыл, поражённый, и чувствует только губы Минхо на своих губах и руки, которые скользят по его шее, надавливая на вены. Минхо вгрызается в губы Хёнджина, словно пытается выпить его душу через рот, хочет оставить на нём отметины, которые не сойдут никогда. Его зубы прихватывают нижнюю губу и тянут, пока Хёнджин не издаёт сдавленный стон от потрясения. Он не знает, что делать. Он не умеет. Его никто никогда не целовал, особенно с таким желанием, с этой всепоглощающей страстью. В детстве его били. В юности его насиловали. В зрелости он убивал. Но целовать? Нет. Этого не было и не могло быть. И сейчас, когда Минхо терзает его рот, как терзают запретный плод, он просто стоит и позволяет. Не отвечает, потому что не умеет. Не отталкивает, потому что не хочет. Хван это всё равнодушно принимает, как принимал всегда всё, что давала ему жизнь: боль, унижение, смерть. Но это другое. Это не похоже ни на что из того, что он знал. Минхо отстраняется ровно настолько, чтобы перевести дыхание. Его глаза всё ещё затуманены алкоголем, и через пелену он всматривается в Хёнджина, в его распухшие, искусанные губы, в его ошарашенное лицо. Хван абсолютно его не понимает сейчас. Хёнджин наконец приходит в себя. Его руки поднимаются и ложатся на плечи Минхо, чтобы удержать, вдруг тот захочет уйти с места преступления. — Ты так ревнуешь? — недоверчивые слова срываются с его губ прямо в поцелуй. Минхо отстраняется ровно настолько, чтобы их глаза встретились. Его зрачки расширены, его дыхание прерывистое и горячее. — Я пьян. — звучит как оправдание, щит, который он выставляет перед собой. — Ты не пьёшь так много. Ты же сам говорил: алкоголь притупляет, а притуплённый ум это ошибки. Ты не делаешь ошибок, Ли Минхо. Значит, что-то в этом скрывается. Минхо сейчас - это пьяный, растерзанный, с перекрученным галстуком и потерянными запонками мудак. Что он ему ответит? Самый могущественный человек в этом городе, который сейчас выглядит как обычный ревнивый мужчина, напившийся до беспамятства из-за того, что кто-то посмел потанцевать с его... ни одно слово не подходит для описания Хёнджина. — Значит, ревную. Смирение. Да, противоречит самой его природе, но что поделать. И он снова целует Хёнджина. Минхо очень хочет стереть с его губ вкус той девушки, с которой он танцевал, стереть само воспоминание о том, что кто-то другой мог касаться его, смотреть на него, желать его. На этот раз делает всё медленнее, глубже, осознаннее. Лифт ползёт вверх, останавливаясь на каждом этаже, двери открываются и закрываются, но никто не заходит. И хорошо, что никто не видит, как два монстра, не способных на нормальные человеческие чувства, целуются в пустом лифте, пока панель мигает всеми огнями сразу. Хёнджин наконец отвечает на поцелуй. Робко так, трогательно. Он привык только к боли и насилию, а не к... этому. Не к губам, которые требуют, но при этом дают. Минхо чувствует его отклик и издаёт сладострастный стон и прижимает его к стене ещё крепче. — Ты мне принадлежишь. Так что не забывайся. Хёнджин, который никогда никому не принадлежал, который всю жизнь сопротивлялся любой форме контроля, который скорее умер бы, чем признал себя чьей-то собственностью, сейчас просто закрывает глаза и позволяет себе быть чьим-то. Его. Только его. Минхо резко обрывает момент и усмехается с проблеском прежнего, холодного ума. — Ты нецелованный, что ли? Хёнджин сглатывает. Его губы саднит. На языке вкус бренди и крови. Он проводит пальцами по нижней губе и смотрит на них: на подушечках остаётся алая полоска. Он думает о том, что Минхо только что чуть не порвал ему рот. И ему это понравилось. Вот что самое страшное. Ему это понравилось, блять. — Сам посуди. Меня ненавидит весь мир. С кем я должен был целоваться? С трупами? С одноклассниками, которые меня готовы были убить? У меня не было шанса, Минхо. Пьяный туман в глазах Ли на мгновение рассеивается, и Хёнджин видит там что-то, чего не видел раньше. Удивительно, что не садистское удовольствие, такой повод прекрасный... Но нет, Минхо глядит с пониманием. Ведь он тоже такой. — Не весь мир. Я тебя не ненавижу. Хёнджин поднимает на него глаза с недоверием. — Да? А что тогда? Минхо отворачивается и отвечает так тихо, что Хёнджин едва слышит: — Равнодушие. Оно и есть самый сильный антагонист. Эти слова ударяют его сильнее, чем всё, что Минхо делал с ним раньше. И правда. Равнодушие - вот что их связывает. Вот что держит их вместе. Вот что, парадоксальным образом, делает их ближе, чем любая любовь. Потому что любовь можно предать, она может угаснуть, истлеть, исчезнуть. А равнодушие нет. Оно вечно. Как и их история. Хёнджин не знает, что делать с этим ублюдком, который только что признался ему в самом извращённом подобии собственничества, какое только можно вообразить. И... этот Минхо не похож на того Ли Минхо, которого боится весь город. Но даже сейчас, в этом состоянии, он выглядит иначе, чем пьяные мужчины из района, где вырос Хёнджин. Этот молчит. Не позволяет себе потерять лицо. Богатые пьют много, но не шумят при этом. Их демоны тихие. Их бездна молчалива. Их ад находится внутри, и он не выплёскивается наружу криками и драками. Он выплёскивается вот так: поцелуями, от которых кровь на губах, и словами, от которых кровь на сердце. Минхо подавлен. Хёнджин видит это по тому, как его плечи опущены, как его пальцы всё ещё сжимают поручень лифта, хотя лифт давно стоит на месте. И Хёнджин тоже не в себе. Он думал, что поцелуй всё изменит, после этого станет легче.

Их карма - быть друг у друга в плену.

Плен этот добровольный, но от этого не менее мучительный. Два существа, которые не могут жить друг без друга и не могут жить друг с другом. — Ты знаком со словом ирония? — спрашивает Минхо, не глядя на него. Его запутанная речь звучит отстранённо, точно он разговаривает сам с собой. — Ирония в том, что я всегда считал себя свободным. У меня было всё с рождения: власть, деньги, люди, готовые исполнять любой мой приказ. Но когда я пьяный в стельку, и не могу контролировать даже себя, что-то сомневаюсь в этом. Потому что ты... ты, Хёнджин... Ты контролируешь меня. — остаётся недосказанным. — А ты видишь меня? — спрашивает Хёнджин с надеждой. — Вижу. Больше, чем убийства, которые я заказывал. Больше, чем люди, которых я уничтожил. Подумай о том, как ты можешь стать единственным, кто уничтожит меня в ответ. Еще не знаю, когда и как, но я уверен, что у тебя получится. И я всё ещё здесь с тобой. Помогу уничтожить себя. Хёнджин со стоном закрывает глаза и прислоняется затылком к холодной стене лифта. Разум всё ещё пытается осмыслить то, что только что произошло. Но смысла нет. Какое же это невозможное чувство. Дурацкое! Но оно связывает их крепче любых цепей. — Мы обречены. Ты это понимаешь? Минхо открывает глаза и смотрит на него. Долго, пристально. Жуткая улыбка растет, как у маньяка в фильме ужасов. — Я знал это с того самого момента, как увидел тебя. Ты сидел на корточках перед картиной, написанной кровью. Как сейчас вижу этот образ. — Ли кладет руку ко лбу. Голова раскалывается. Он безнадежен. — То, что случается раз в тысячу лет и меняет всё. И я подумал: вот оно. — Ради чего стоит умирать? — спрашивает Хёнджин, смиряясь с безумием. — Думаю да. — подтверждает Минхо, и его улыбка становится чуть шире. — Целый мир тюрьма. Но я не жалуюсь, я сам себе тюремщик. И ты мой строгий приговор. — Кто это сказал? Ты же это не сам сочинил. — Не помню. А может, я только что придумал. Какая разница-то? Лифт снова трогается. Ура, на этот раз вниз. Причина закончить этот разговор, от которого они оба хотели уйти, но Вселенная столкнула их лбами. Но вот только она не предполагала, что эти двое возьмут и поцелуются. Ну да ладно. Вдруг в этом и вся сокрыта суть? *** Водитель терпеливо ждет их у служебного выхода. Когда две фигуры показались из полумрака коридора, он даже бровью не ведет, хотя зрелище открывается то ещё. Хозяин идет, шатаясь, одной рукой цепляясь за плечо Хёнджина, другой судорожно сжимая снятый галстук. Хван тащит его на себе, стиснув зубы. Привык выносить на себе чужие тела - живые ли, мёртвые ли, не важно. Водитель распахивает заднюю дверцу. Минхо, вопреки обыкновению, мотает головой и, оттолкнувшись от Хёнджина, сам открывает переднюю пассажирскую. Он мешком падает на сиденье, не заботясь ни о костюме, ни о статусе, ни о том, как это выглядит. Хёнджин, не веря своей удаче, забирается на заднее - один, впервые за все их совместные поездки, и растягивается на мягкой коже, глядя в потолок автомобиля. Он закрывает глаза и проваливается в свои мысли, как в тёмную воду. Минхо молчит Ему было плохо, что не описать словами. Ну да, ты вдруг теряешь этот контроль и наговариваешь такого, чего не должен был говорить никогда. И делаешь такого, чего не должен был делать. Его губы ещё помнят приятный вкус Хёнджина. От этого воспоминания его передёргивает. Какая чушь. Какое унизительное, жалкое, пьяное откровение. Он чуть поворачивает голову, чтобы видеть Хёнджина в зеркале заднего вида. Тот умиротворенно лежит и не замечает. Или делал вид, что не замечает. Минхо позволяет себе на секунду задержать на нём взгляд дольше, чем позволяли его собственные правила. Нечто жжет его изнутри, как раскалённый уголёк, проглоченный по ошибке. Хёнджин вдруг переводит глаза на зеркало, и их взгляды пересекаются. Минхо резко отворачивается, роняет голову на подголовник и притворяется пьяным. Задышал ровнее, глубже, как дышат спящие. Хван не даёт комментариев, хотя он заметил этот взгляд с блеском вины, если такое понятие есть в словаре у Минхо. Она зацепила его сильнее, чем все слова о равнодушии, которые всё ещё крутились в его голове, как заевшая пластинка. «Равнодушие - самый сильный антагонист». Нет, наверное, есть что и посильнее. Как Потусторонний из вселенной Marvel. Хотя и там находится Всевышний, который в итоге всех победит, помирит или как это говорится... как всегда Бог вмешивается. Его не просили. Минхо и Хёнджин не просили его создавать их такими. Так что пусть принимает их грехи и помалкивает. ... Уже родным стал этот пентхаус. Гавон ждет у дверей, готовясь к любым распоряжениям. Бедняжка, не спит, пока некоторые развлекаются. Ладно ее босс, но Хёнджин, честно, как выскочка. Минхо берет его с собой, а как же Гавон? Неприятно. Когда она видит Минхо, её лицо дрогает на микрон. Хёнджин хмыкает, подумав о том, что она, должно быть, разочаровалась. Минхо проходит мимо неё, шатаясь, волоча ноги, и на ходу бросает Хёнджину: — Спать. Живо. Хёнджин не стал спорить. Он слишком устал. Много всего произошло. Забыть хочется. Он кивает Гавон и бредет в свою комнату, чувствуя, как ноги наливаются металлом. Минхо, тем временем, остается в коридоре, хотя ему больше всех желательно пойти смотреть свои страшные сны. Его пальцы без команды мозга тянутся к пуговицам рубашки. Теребит он их так, словно не знает, как это делается вообще. Но в ход пошла одна, вторая, третья. Ткань распахивается, открывая бледную кожу и острые линии ключиц. Он не стесняется. Ему плевать. Ему очень плохо, чтобы стесняться. — Гавон, подготовь три штуки. Девушка остолбеневает. Она знает о чём речь, знает лучше, чем кто-либо. Успокоительные в шприцах. Экстренная доза прописана - одна ампула. А две это уже много. Три тем более за гранью. За гранью всех медицинских протоколов, инструкций и её собственных правил, которые она нарушала только ради него. — Господин Ли, это сверх нормы. Вы знаете. Это опасно. Позвольте я вызову врача, или... — Я как-то непонятно выразился? — перебивает он, открывая глаза. Тьма подступила к самому краю и готова была захлестнуть его с головой. Он шатается, держится за стену. Но голос, когда он говорит, звучит так, будто он всё ещё держит весь мир за горло. Никуда его власть не денется, не дождетесь. — Три. Штуки. Живо. Гавон опускает глаза. Ей стало жаль его: да, жаль, хотя она знала, что он не потерпел бы жалости ни от кого, даже от неё. Она разворачивается и уходит, стуча каблуками по полу. Через несколько минут она возвращается и тихо встает у двери его спальни, произнося не поднимая глаз: — Готово. Всё на тумбочке. Я буду рядом, если что. Минхо отлепляется от стены и влетает в спальню, закрывая дверь. И в пентхаусе снова воцаряется тишина. Дрожащие тени живут своей жизнью. Они корчатся, извиваются, тянут свои чёрные пальцы к Ли, стоящему посреди комнаты. Рубашка оказывается снята и кинута на пол, как сброшенная кожа. Ремень расстёгнут, брюки сползли на бёдра, открывая острые выступы тазовых костей. Босые ноги утопают в мягком ворсе ковра. Он стоит, покачиваясь, как маятник. На тумбочке три шприца, лежат в ряд, аккуратно, как столовые приборы, как инструменты для ритуала, которым они, в сущности, и являются. Жидкость внутри прозрачная, невинная на вид, но Минхо знает: это не лекарство. Конские дозы уже говорят сами за себя. Ли берёт первый шприц и подносит к свету, осматривая тонкую, как волос, иглу. Грань, что отделяет разум от безумия. Усмехается. Одна порция для тела, вторая пойдет для разума. Третья... для души. Если она у меня ещё есть. Он вкалывает первую дозу. Игла входит в вену на сгибе локтя, в самом тонком месте кожи. Жидкость растекается по крови, мышцы начинают расслабляться, как тросы, державшие его тело в напряжении. Это всё хорошо, но недостаточно. Минхо уверенно берёт второй шприц. Вторая доза. На этот раз игла входит туже, тело уже сопротивляется, но он давит против воли, пока поршень не уходит до конца. Комната вокруг начинает плыть. Стены дышат. Тени на них танцуют, плавно, как водоросли на дне океана. Вы пришли, я ждал вас. Я всегда вас жду. Вы моя единственная компания в этом мире. — говорит он теням, растягивая губы в ленивой улыбке. Тени не отвечают, но смотрят. Третий шприц. Он подносит его к глазам, и рука дрожит от предвкушения. Ли смеётся и вгоняет иглу. Ну вот и всё. На этом этапе медицина точно заканчивается и начинается что-то иное. Мир взрывается. В глазах плывут пятна: алые, как кровь на стенах красной комнаты, золотые, как бренди в хрустальном бокале, чёрные, как глаза Хёнджина, когда тот смотрит на него. Шатаясь, он делает шаг вперёд. Ему кажется, что он стоит на месте, однако его слабое, человеческое тело движется. Влево. Вправо. Вперёд. Назад. Он не контролирует это. Он вообще больше ничего не контролирует. Ноги подкашиваются. Колени встречаются с ковром, а потом наступает и темнота. Полуобнаженный Минхо лежит на полу, раскинув руки, как падший ангел. Здесь скорее Бог, который слишком поздно понял, что он смертен. Сумасшедший. Несчастный. Прекрасный в своём падении.