symbiosis.

Солнце пробивается сквозь шторы. Хёнджин просыпается неохотно, это его самая нелюбимая часть дня. Он сладко потягивается до мурашек по коже. И чувствует его присутствие. Да твою ж мать. Хван открывает глаза и видит Минхо, который сидит на краю постели, и смотрит на свои ноги, скрытые под тканью пижамных брюк. Он не похож на себя вчерашнего. Никак не выглядит, пусто. Так вот каким выходит человек, поварившись в котле смерти, забыв там всё, что делало его человеком. — Ты так мило улыбался во сне. Наверное, убивал там кого-то? — бросает Минхо с самодовольной улыбкой. Хёнджин трёт глаза и рывком садится на постели. Его волосы растрёпаны, футболка задралась, обнажая живот. Он смотрит на Минхо и не знает что сказать. Вчерашнее кажется далёким, как сон или чужая жизнь. — Ты что, всю ночь здесь сидел? — Не всю. — хмыкает тот и задерживает взгляд на одной точке где-то внизу. — Часть ночи я провёл на полу, в своей спальне. Знаешь, это отрезвляет в каком-то смысле. Хёнджин хмурится и пытается понять, шутит Минхо или нет. Не может - с ним никогда нельзя понять. — Ты вообще спал? — спрашивает он, уже зная ответ. — А ты знаешь, что такое сон? Это когда ты закрываешь глаза и перестаёшь существовать. Я не умею не существовать. Я пробовал, но не получается. — Минхо наконец поднимает голову и смотрит на него. Нечто потустороннее бурлит в его зрачках. Как будто он видел что-то, чего не должен был видеть и принес это с собой из той ночи. — Ты несёшь чушь. — Конечно, я всегда несу чушь, кроме тех моментов, когда говорю правду. Но как отличить одно от другого? Вот в чём главный вопрос всей нашей жизни. Хёнджину не по себе. Минхо ведёт себя странно. Точнее, ещё более странно, чем обычно. Он окончательно слетел с катушек? Может быть, вчерашняя ночь что-то в нём сломала? Или освободила запрятанную глубоко часть его существа? — Слушай, — Минхо вдруг наклоняется ближе, и его глаза оказываются прямо напротив глаз Хёнджина, — Помнишь вчерашнее? Лифт? Наш разговор? Хёнджин замирает. Еще бы он не помнил. Только ярче всего отложилось в сознании одно событие: губы Минхо на своих губах. Он помнит всё до последней детали. — Помню. — И что думаешь? — Минхо склоняет голову набок. Хитрый. Выглядит непринужденно, но на самом-то деле подставляет горло, при этом готов укусить. Хёнджин протяжно вздыхает. Что он думает? Во-первых, это было странно. И одновременно так, как должно быть. Во-вторых, они не могут целоваться, как нормальные люди. Они не чувствуют. В принципе, и в момент поцелуя ничего особого не прошло через сердце, но что-то ведь заставляет прокручивать этот момент в голове. Это противоречие разрывает его изнутри. — Мне не понравилось. — ответ выходит неуклюжим. — Ты всегда врёшь, когда смущаешься. Я нахожу это очаровательными. — он откидывается назад, опираясь ладонями о матрас. — Ладно, не продолжаем. У нас есть дела поважнее. — Какие такие дела? — Убийства, Хёнджин, убийства. Чем мы ещё занимаемся в этой жизни? Я подумал: может, сегодня устроим выходной? Или убьём кого-нибудь? Ты как? Есть предпочтения? Хван пялится на чужие руки, которые вчера сжимали его талию, а сегодня спокойно лежат на коленях. Осознание: Минхо не помнит или отлично играет роль протрезвевшего, что уже ничерта не помнит. А вот Хёнджин до сих пор боится того, натворил на вечеринке. Чудовищная ошибки с девушкой. Минхо ничего об этом не говорит. Может, действительно забыл в своём пьяном угаре или не придал значения. А вдруг он всё знает и просто ждёт, когда Хёнджин сам признается и будет готов расплачиваться за грехи?.. — Пошёл ты. — говорит Хёнджин с облегчением. Пусть Минхо говорит о чем угодно, но лишь бы не об его ошибках. — Я угадал твою реакцию. Так, я поеду в офис. Дела, скучные люди, бумажки. А ты делай что хочешь. Но чтобы завтра кто-то был мёртв. Идёт? Он уходит к двери, Хёнджин смотрит ему вслед на его босые ноги, спутанные после ужасной ночи, волосы. Хвану приходит понимание, что его шанс. Минхо не знает и не помнит. И если он, Хёнджин, сможет сам разобраться с последствиями сам, без его вездесущего контроля, тогда, возможно, он докажет себе, что он стоит не дешевле собственной съемной квартирки. — И да, Хёнджин. Если ты что-то натворил вчера, о чём я должен знать... лучше скажи сейчас. Потому что если я узнаю сам, будет хуже. Хёнджин готов провалиться под землю. Глотает слишком громко и чуть ли не давится слюной. Вот, кажется, он провалился к ядру земли, и там в глубине сознания демоны снова начинают шептать.

Скажи ему.

Он всё равно узнает.

Лучше сейчас и сам.

Но молчит, как партизан. И хватает ему смелости смотреть прямо в глаза Минхо и говорить: — Я ничего не сделал. — Хорошо, тогда до вечера. И не забудь: завтра кто-то должен умереть. Это не просьба, а план на день. Приятного аппетита. Хёнджин наконец может выдохнуть. Фух, избежал смертельной опасности. Или, наоборот, шагнул ей навстречу. Кто знает. Кто вообще может знать что-то в этом мире, где правда и ложь переплелись так тесно, что их уже не отличить друг от друга? *** Минхо знает, когда парковка «LEE GROUP» пуста, и выбирает время как раз, когда никого нет. Люминесцентные лампы заливают бетонные стены мертвенным светом, от которого кожа кажется трупной. Вентиляция жутко гудит на одной ноте. Ли Минхо выходит из автомобиля. Звук шагов разносится одиноким эхом, отсчитывающим последние секунды чьей-то жизни. Тело ещё помнит вчерашнюю ночь. Три шприца, вогнанные в вену один за другим, оставили после себя не только похмелье, но и дрожь во всём существе. Тошнота подкатывает к горлу, и ему приходится на секунду остановиться, прикрыть глаза, сделать глубокий вдох. Но никто не должен заметить, не дай бог кто увидит. — Эй ты! Пропитанный многолетним курением и алкоголем голос звучит как из сточной канавы. Минхо останавливается. Из тени к нему движутся двое. Высокий, тощий мужчина еле ходит, судя по всему он даже не просыхает от спирта. Да и одет в засаленную куртку неопределённого цвета, из-под которой торчит воротник когда-то белой, а теперь серо-жёлтой рубашки. Его руки дрожат от чего-то хронического. Такое бывает у людей, чья нервная система давно сгорела от химии. Его глаза горят голодным блеском. Он готов на всё, чтобы получить желаемое, а именно: алкоголь, табак и наркотики. Спутница у него хоть куда, отличная ему пара: худая до невозможности, с ввалившимися щеками и беззубым ртом, провалившимся внутрь, как у старухи. Её волосы, свалявшиеся в колтуны, свисают вдоль лица грязными прядями. Эта тоже нарядилась в какое-то тряпьё, бывшее когда-то платьем, а теперь куском ткани, прикрывающим костлявое тело. Она цепляется за руку мужчины и смотрит на Минхо с той же алчностью, что и он. Два голодных пса. Две крысы, выползшие из канализации на свет. И кто их сюда пустил вообще. — Ты Ли Минхо, что ли? Богатенький ублюдок, про которого все трубы трубят? А? Отвечай! — повторяет мужчина, подходя вплотную. От него несёт так, что Минхо едва сдерживает рвотный позыв. И без него тошно было. Минхо щурится, услышав своё имя. Если он называет его, значит, пришел что-то вынюхивать. Ли анализирует их, и в его голове щёлкает. Досье и фотографии, что Гавон показывала ему несколько недель назад. Хван Донсу, отец. Хван Чонхи, мать. Родители Хван Хёнджина. Два чудовища, которые сделали его таким, какой он есть. Два ничтожества, которые избивали его. Два паразита, которые звонят ему по ночам и требуют денег. Два существа, которых он, Минхо, хотел бы убить и уж точно через посредника. Своими руками. Но он не может. Удавка на горле сжимается при одной мысли об этом. Проклятие всё еще действует. Его личное, выстраданное проклятие, которое не дает наконец вырезать всё население планеты. — Вы ошиблись. Я не тот, кого вы ищете. Отойдите. — ледяной тон заставляет обоих вскипеть сильнее. — Не гони! Как ты со старшими разговариваешь?! — женщина выступает вперёд с омерзительным визгом. — Мы знаем, что это ты! Люди сказали! Ты украл нашего сына! Ты забрал его, настроил против нас, и теперь он не отвечает на звонки! Где он?! Где Хёнджин?! Отвечай, сволочь! Минхо хмурится, разглядывая ее трясущиеся руки с обломанными ногтями и беззубый рот, из которого летит слюна. Глаза у дамочки вовсе не материнские и любящие, как должно было быть. У нее - алчные и злые. Она не ищет сына, потому что скучает по нему. Он перестал приносить ей алкоголь и сигареты. Вот и всё. Иссяк источник денег, её личная банковская ячейка в виде сына вдруг закрылась, и теперь ей не на что выпить. Какая печаль. — Ваш сын находится там, где ему лучше. Что, учитывая ваше... воспитание, неудивительно. А теперь прочь с дороги, у меня дела. — не желая сильно распаляться, отвечает Минхо и пытается пройти к дверям. — Дела у него! — взрывается отец, бросаясь вперёд. Его кулак занесён, но боится дотронуться до безупречности Ли Минхо. Мужчина так весь и искажен беспричинной яростью, которую Хёнджин видел каждую ночь своего детства. Уродец, думает Минхо. — Ах ты, сука дорогая! Ты чё о себе возомнил?! Костюм от кутюр нацепил и ходит тут по офисам?! Да ты ничего из себя не представляешь! Небось, папочка свой бизнес тебе на день рождение подарил, да? В этом все вы, блять, депутаты! — Что-то еще скажете? — лениво выдыхает Минхо, собирая руки на груди. Терпение вот-вот лопнет. — Да тьфу! Ты просто мешок с деньгами! Украл нашего сына и сделал из него шлюху, как мы сделали до тебя! Он теперь твоя подстилка, да?! Хёнджин тебе задницу лижет за эти твои подачки?! И как оно, приятно? Научили мы его правильно зарабатывать?! Отвечай, гнида! А вот это уже было лишним. Минхо перехватывает его запястье, пальцы сжимаются на грязной, потной коже: под ними хрустят старческие кости. Отец Хёнджина вскрикивает, и его рука выворачивается за спину. Минхо наклоняется к его уху, и произносит слова, от которых даже у стен стынет кровь: — Ты. Никогда. Больше. Не произносишь. Его. Имя. Ты понял меня? Ты, грязный, вонючий кусок дерьма, который по ошибке природы называется человеком. Ты не отец. Ты преступник, знал? У меня достаточно знакомых в правоохранительных органах, которые быстренько тебя к кандалам прицепят до конца жизни. Нравится такая перспектива? — Только связями и умеешь хвастаться, чмо... — как бы тот ни старался, но уже страха не скрыть. Рано или поздно все начинаются бояться Lee M. До встречи в кошмарах, как говорится. — И если ты ещё раз появишься здесь, если ты ещё раз позвонишь ему, если ты ещё раз посмеешь дышать с ним одним воздухом, то я забуду, что я не убиваю своими руками. Я сделаю исключение. Для тебя, тварь. Ты сейчас понял меня? Минхо выкручивает руку сильнее и раздаётся хруст. Мужчина орёт от невыносимой боли, и Ли, не отпуская его, бьёт ногой под колени. Тело падает на землю, как мусор. Ну или как то, чем оно, в сущности, и является. Мать визжит, но не бросается на помощь мужу, и трусливо отступает. Она прижимается к стене, и подносит ладонь ко рту, чуть ли не откусывая себе пальцы от ужаса. Такого она не испытывала, даже когда её муж избивал родного сына до полусмерти. Вообще-то Минхо ничего не сделал. Вывернул руку? Так это детский сад, причём ясли. Но вот она, его аура - стоит показать свой минимум силы, другие почуют максимум, который их ждёт. И родители Хёнджина, фу какое неподходящее слово, обязательно прочувствуют на себе все пытки, которые только придут в голову Минхо. Но пока он выпрямляется и поправляет одежду: не зайдет же он в собственный офис таким неопрятным. Минхо внимательно смотрит на женщину. Ему хочется плюнуть ей в лицо. Очень хочется. Собрать всю слюну во рту, горькую после вчерашнего бренди и успокоительного, и плюнуть в этот беззубый рот. Ты смотрела, как его насилуют, брала деньги и уходила. Ты мыла посуду, пока твой муж заносил шприц над его веной. Какая ты мать? Ты самая настоящая соучастница. Ты хуже, чем он. Потому что он хотя бы не притворялся любящим, а ты называла его сыночком и вертела его разумом как хотела. Он не говорит этого вслух, но взгляд говорит за него. И она понимает... Ха, как весело наблюдать за беспомощными людишками. — А теперь слушайте меня внимательно. Я скажу вам то, что сказано было задолго до нас. «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». Евангелие от Матфея, глава седьмая, стих шестой. Читать-то умеете? — Т-ты за кого нас... принимаешь?.. — испуганно бормочет женщина, скатываясь по стене. — А я разрешал отвечать? Дам совет: не всегда стоит говорить, даже если человек задает вопрос. — хмыкает тот и поднимает брови, — Ну так вот. Вы свиньи. Вы попрали своего сына, когда он был ребёнком, растерзали его душу, когда она ещё только формировалась. Вы превратили его жизнь в безумие. Тогда какого вы теперь вы приходите ко мне и требуете его обратно? Нет. Вы не получите его ни при каких условиях. Он больше не ваш. Он мой. И я не отдам его. А теперь убирайтесь. Пока я не решил, что ваша смерть стоит потраченного на неё времени. И помните: если вы ещё раз попытаетесь с ним связаться, если вы ещё раз посмеете подойти к нему, если вы ещё раз произнесёте его имя своими грязными, погаными ртами... я обо всем узнаю. Ваш сын уже в курсе на какие меры я могу пойти. И тогда никакая сила в этом мире не спасёт вас от меня. Ни бог, в которого вы не верите. Ни дьявол, которому вы служите. Убирайтесь. Минхо на каблуке разворачивается и идёт к лифту. Отец Хёнджина лежит на боку и скулит, баюкая сломанную руку. Мать трясется как при эпилепсии. О да, шок после первой встречи с Минхо - это нормальное состояние. Увидеть его вблизи может и правда оказаться травмирующим опытом. Но их никто не просил приходить. Сами нарвались. И в дальнейшем повлекут череду несчастий для самих себя же. Минхо заходит в лифт и непринужденно встаёт рядом со швейцаром. Только когда створки закрываются, отрезая его от этих двух существ, он позволяет себе выдохнуть. Вот я молодец, защищал Хёнджина. Я защищал Хван Хёнджина перед его родителями. Я, Ли Минхо, встал между ним и теми, кто его уничтожал. Почему и зачем? Что он со мной сделал? Ответа нет. Минхо использует и выбрасывает. Но он не может выбросить Хёнджина. Уже пытался - у него не вышло. И теперь он будет защищать его от всего мира, даже от его собственных родителей. Особенно от них. Чтобы потом судьба Хвана зависела только от него. И ниточку жизни перерезал именно Минхо. Двери лифта открываются на верхнем этаже. Минхо идёт по коридору к своему кабинету. Это место, где Ли Минхо существует в своей самой лучшей форме, не разбавленной всякой чушью. Здесь всё подчинено единому принципу: к о н т р о л ь. Создается ощущение, что ты находишься не в здании, а где-то глубоко под землёй, в бункере. Он сидит в кресле и просматривает документы. Пальцы безэмоционально перелистывают страницы одну за другой. Финансовые отчёты, прогнозы рынка, предложения о слиянии, запросы от партнёров... чего только не найдёшь в этой бумажной груде. Всё это его стихия. Ли Минхо не непобедим в бизнесе. Но сегодня мысли то и дело соскальзывают с цифр и графиков, возвращаясь к тому, что произошло на парковке. А точнее, к этим существам, которые называются родителями Хёнджина. Ли так не может и откладывает документы. Трёт переносицу. И вдруг взгляд падает на фотографию. Там мужчина и мальчик. Отец и сын. А на фоне Диснейленд, что в Париже. Минхо во всех красках и деталях помнит эту поездку, хотя никогда не признаётся об этом вслух. Ему было одиннадцать. Отец, вечно занятой и отсутствующий в жизни ребенка, вдруг взял отпуск и повёз его во Францию "посмотреть на мир", как он сказал. Микки Маус, замки, карусели, сладкая вата, все дела... Но Минхо не тронул весь этот маскарад уже тогда, в одиннадцать лет, когда ты всё еще способен верить в чудеса. Но это не про Ли Минхо. Он смотрел на детей, которые визжали от восторга при виде ростовых кукол, и не понимал. Чему они радуются? — думал он, стоя в очереди на аттракцион. — Это просто человек в костюме. Зачем так кричать? Но отцу он этого не говорил. Отец старался и хотел, чтобы он был нормальным, чтобы он улыбался, глядя на фейерверки. Просто, чтобы он был счастлив. Не получилось, увы. Минхо протягивает руку и берёт фотографию, всматриваясь в молодое лицо отца, ещё не тронутое усталостью, которая появится позже, когда он поймёт, что его сын неизлечим. Ты правда старался. Возил меня по врачам, читал книжки по психологии. Ты пытался меня понять. А когда понял... жаль, что ты слабый. Он переворачивает фотографию и кладёт её стеклом вниз: не хочет, чтобы отец видел его таким. Вдруг вернуться захочет, но тут не до него. Вот Минхо только что встретил родителей Хван Хёнджина. Они сделали своего ребёнка таким, а не он родился с изъянами. Вот что интересно. И он не может, как ни старается, не сравнивать. Его собственный отец никогда не бил его, не унижал, не прикасался к нему с жестокостью. Он был холоден? Да. Отстранён? Да. Но он не был чудовищем. Минхо даже может понять его. Его отец был просто человеком, который не знал, что делать с сыном-психопатом. Он любил его, наверное, как умел, однако в конце концов сдался. Оставил бизнес, оставил его одного. Вот в чём слабость. Минхо ее не прощает. Но отцу... думает, что всё-таки ему простил. И кто из нас вышел хуже? — фыркает Минхо, глядя на перевёрнутую рамку. — Я, сын человека, который старался, но не смог? Или Хёнджин, сын людей, которые не старались вовсе? Есть ли разница? Имеет ли значение, почему ты стал чудовищем? Важно ли, что один отец бил, а другой просто отвернулся? Результат один и тот же. Мы оба монстры, что не должны существовать. Но Ли не хочет порочить своего отца. Не хочет ставить его в один ряд с теми двумя. Его отец был слаб, труслив. Но он не был злым и уж точно не наслаждался чужой болью. Он просто не справился. А это совсем другое. Или нет? Или всё это глупое самооправдание, которое он придумал, чтобы не ненавидеть мёртвого? Чти отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле. — звучит в голове старая заповедь. Минхо усмехается. Чтить? Как смешно. Чтить человека, который завершил свою жизнь из причины, что не мог больше выносить существование собственного сына. И при этом не чтить тех, кто избивал Хёнджина до полусмерти? Где грань? Кто решает, кто достоин почитания, а кто нет? Он откидывается в кресле и закрывает глаза. Приходит другая мысль. Более глубокая. Семья. Будет ли у него когда-нибудь своя семья? Достоин ли он такого? И, главное, надо ли ему это? Минхо втыкает в потолок. Счастье. Что такое счастье? В его понимании это отсутствие проблем. Контроль над ситуацией, власть над обстоятельствами, тишина в голове. Но то счастье, о котором пишут в книгах и поют в песнях, по типу семейного уюта, детского смеха, жены, встречающей с работы, этого он не понимает. Не чувствует и не хочет. Одна мысль о детях вызывает у него почти физическое отвращение. Маленькие, крикливые существа, которые требуют внимания, заботы, любви. Они орут по ночам, пачкают пелёнки, смотрят на тебя доверчивыми глазками и ждут, что ты будешь их защищать. А он не может. Ему не нужно тратить время на каких-то несформированных созданий. Бог сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко мне, ибо таковых есть Царство Небесное. Ха. Царство Небесное. Но моё царство здесь, на земле: среди крови, денег и манипуляций. И детям в нём не место. Жена. Женщина. Эта тема ещё более сложная. Минхо никогда не испытывал к женщинам того, что испытывают нормальные мужчины. Он ценил их красоту холодно, эстетически, наслаждаясь фактом того, что всё их очарование по щелчку пальца может принадлежать ему. Минхо использовал их иногда, когда это было нужно для дела или для поддержания репутации. Но желать? Гореть? Страдать от неразделённой любви? Нет, этого не было. Всякая плоть как трава, и всякая слава человеческая как цвет на траве: засохла трава, и цвет её опал. Женщины для него как цветы на траве. Красиво, но мимолётно. Бессмысленно. И всё же... есть Хёнджин. Хёнджин, который не женщина. Хёнджин, который не ребёнок. Хёнджин - и партнер, и часть, и отражение. Может ли это считаться семьёй? Может ли союз двух монстров называться тем же словом, что и союз мужчины и женщины, объединённых любовью и общим бытом? Они оба собраны не во имя Бога, а во имя тьмы. И будет ли кто-то посреди них? Или только они двое: навсегда, до самой смерти? Минхо со вздохом берёт фотографию отца и переворачивает её обратно. Смотрит на лицо человека, который дал ему жизнь и который не смог с этой жизнью справиться. — Ты хотел, чтобы я был нормальным, женился, завёл детей, продолжил род. Но этому не бывать, отец. И знаешь, об этом не жалею ни капли. Он ставит фотографию на место, любезно поправляет рамку, чтобы она стояла ровно, и возвращается к документам. Работа для него это единственное, что никогда не подводит. В отличие от некоторых. *** Минхо спускается в зону отдыха для сотрудников. Голова всё ещё гудит после дозы успокоительного, встречи с родителями Хёнджина и размышлений о семье, которых он не просил. Ему нужен черный кофе без сахара, обжигающий. Конечно, он предпочел бы чай, но нужно, чтобы мысли встали на место, контроль вернулся. Он уже протягивает руку к кофемашине, когда слышит за спиной торопливые шаги. Обернувшись, он видит девушку из отдела по связям с общественностью, и её коллегу. Оба глядят так, словно в офисе завелся монстр ( милые, еще не знают, что он перед ними). В руках у девушки планшет, и она протягивает его Минхо с таким выражением лица, словно подаёт гранату. — Господин Ли, тут Мун Сынман... он опубликовал статью. Мы пытались связаться с редакцией, но они уже выложили. Это ужасно!.. Мы не знаем, откуда у него эта информация. Минхо берёт планшет и в груди всё заплетается в жгут. Мун Сынман, этот гадкий журналист, который годами рыл под него, собирал компромат, обещал вывести на чистую воду. Обычно он копал в сторону финансовых махинаций, отмывания денег, теневых схем: в общем, ничего такого, что Минхо не мог бы замять или опровергнуть. Но сегодня, судя по лицам сотрудников, что-то пошло не так. Он начинает читать: чем дальше он скользит глазами по строкам, тем тяжелее становится воздух. Статья прямо настоящий словесный понос, поток грязи, выплеснутый на экран. Заголовок кричит: ЛИ МИНХО - КУКЛОВОД СМЕРТИ: ТАЙНАЯ ИМПЕРИЯ УБИЙСТВ САМОГО ВЛИЯТЕЛЬНОГО БИЗНЕСМЕНА КОРЕИ. А дальше еще хуже. Ха-ха, вот это он постарался.

Источники, близкие к окружению

Ли Минхо, сообщают: за последние месяцы при загадочных обстоятельствах погибли как минимум пять крупных бизнесменов и политиков. Все они так или иначе пересекались с интересами "LEE GROUP". Все они либо отказывались от сделок с Ли Минхо, либо публично критиковали его. И все они мертвы. Совпадение? Наш источник утверждает: нет. Ли Минхо нанял профессионального киллера, молодого человека с криминальным прошлым, которого он держит при себе как домашнего питомца. Этот киллер - его правая рука, его цепной пёс, его любовник (не потверждено), выполняет самые грязные поручения, пока сам Минхо отсиживается

в своих хоромах.

Минхо перелистывает дальше.

Бывший одноклассник киллера

(имя не раскрывается) рассказал нам: "Он всегда был странным.

Его все ненавидели.

Он был из неблагополучной семьи, и от него пахло помойкой. А теперь он убивает людей за деньги".

Другой источник утверждает, что видел киллера на благотворительном вечере и угрожал гостям. Он смеялся, когда говорил странные вещи. Говорят, у него глаза мёртвые.

Минхо останавливается, ведь в голове наконец-то складывается пазл. Благотворительный вечер, Хёнджин, который мялся, краснел, говорил: «Я натворил кое-что, я должен сказать тебе». А Минхо был слишком пьян и занят своим безумием, чтобы услышать. И вот тебе результат. Статья, которая связывает его с убийствами и выставляет Хёнджина в некрасивом свете. Если не принять меры сейчас, то эти вымазанные завистью строки могут разрушить всё. Он поднимает глаза от планшета. Сотрудники всё ещё стоят перед ним, ожидая приказа. Он возвращает планшет девушке. — Свободны. Они исчезают. Минхо достаёт телефон. Его пальцы набирают номер, который он вызывал столько раз, что мог бы сделать это во сне. — Алло? — голос Хёнджина звучит удивлённо, и Минхо слышит, как он что-то жуёт. Обедает, видимо, подонок. Сидит там, бездельничает и не знает, что мир сходит с ума вслед за ним. — Кому-то язык пора отрезать. — произносит Минхо вместо приветствия. — И я начинаю подозревать, что этот язык - твой. Хёнджин давится, кашляет и пытается отдышаться. — Что?.. О чём ты?.. — О статье, дорогой мой. — Минхо начинает ходить по комнате. — О замечательной, прекрасно написанной статье, которую только что опубликовал Мун Сынман. Я говорил тебе о нем, он годами пытался меня поддеть какую-нибудь. И угадай, что он пишет? Он пишет, что я - кукловод смерти и у меня есть личный киллер. Что этот киллер мой любовник, который гуляет со мной на вечеринках и рассказывал кому попало об убийствах. Угадай, кто этот болтливый киллер? — Минхо, я... — Молчи. — Минхо останавливается у окна. Смотрит на город, который ничего не знает. Какие все бесполезные однако. — Ты заикался на том мероприятии, что-то хотел мне сказать. Я пребывал не в том состоянии, чтобы слушать. А теперь слушай ты. Ты остаёшься на месте и ничего не делаешь. Жди моего приказа. Никакой самодеятельности. Ты понял? — Да, но... — Никаких но. Теперь скажи мне: как зовут девушку? Она же у нас посредник, правильно понимаю? — Я... не знаю, не спросил. Она была в алом платье, молодая, с длинными тёмными волосами. Она вытащила меня танцевать. Я просто ляпнул, не подумав. Был не в себе... — Ты был не в себе? — Минхо усмехается, убивая Хвана и без оружия. — Это я уже понял. Не знать её имени плохо. Но я осведомлен. Бон Тэри. Она слила информацию журналисту. А ты ей помог. Не специально, уверен, но помог. — Я исправлю. Я найду её. Я... — Ты никого не найдёшь. Ты будешь сидеть ровно и ждать. Я сам разберусь. С журналистом и со всеми, кто причастен. А с тобой... решу вопросы позже лично. Советую подготовиться. Он завершает звонок, не давая Хёнджину шанса оправдаться. Он знает: оправданий нет, есть только последствия. И он будет разбираться с ними так, как умеет. Беспощадно. Если ты напортачил - будешь отвечать в равной степени, как заслужил. Извини, Хван, но тут твоя исключительность не сработает. Минхо набирает другой номер. — Гавон, срочно подними всех. Охрану, связистов, юристов, журналистов, которые нам должны. И найди мне Мун Сынмана. Я хочу знать, где он сейчас, с кем он говорил, и сколько у него ещё материала. И ещё... найди Бон Тэри. Она мне нужна живой. Пока что. Ярость уже не держится за клеткой. Да и по лицу видно, что Минхо ой как не в духе. Палец ему в рот не положишь сейчас - откусит руку по локоть и не подавится. И злится он на то, что не дослушал, что напился, что позволил этому случиться. И на них: на журналиста, который посмел вынюхивать его жизни. На девушку, которая посмела использовать слова Хёнджина против него. На всех, кто думает, что они могут тронуть то, что принадлежит ему. Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришёл для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком. Он усмехается своему отражению. Жизнь с избытком. Что ж, кое-кому сегодня жизни с избытком не достанется. Кое-кому сегодня достанется медленная, мучительная смерть, какую они заслужили. — Открывается гнев божий с неба на всякое нечестие и неправду человеков, подавляющих истину неправдою. Сегодня его гнев откроется с неба. И никто не уйдёт. Н и к т о *** План созрел в голове Минхо за те несколько секунд, пока он стоял у окна и смотрел на город, который ничего не знал. Он разворачивается к Гавон, которая уже стоит в дверях наготове, и начинает диктовать как из автомата: — Мун Сынман, тридцать четыре года. Живёт в районе Мапхо, работает в редакции "Seojin Yilbo". Последние три года специализируется на расследованиях в сфере крупного бизнеса. Имеет источник в моём окружении, теперь мы знаем, что это Бон Тэри. У него также есть доступ к закрытым полицейским сводкам через двоюродного брата в прокуратуре. Он опасен не сам по себе, а тем, что его статью могут подхватить другие. Нам нужно сделать три вещи. Первое: уничтожить материал. Не просто удалить статью, я хочу сделать так, чтобы все, кто её прочитал, забыли о ней. Подними наших журналистов. Пусть запустят встречную волну: скандал с недвижимостью, коррупционный разоблачение, что угодно, что отвлечёт внимание. Второе: Бон Тэри. Она слила информацию. Она заплатит. Привезите её в красную комнату. Одну и без шума. Третье: сам Сынман. Его я возьму на себя. Гавон не моргает. — Поняла. Машина будет готова через пять минут. Охрана уже поднята. Журналисты работают. Тэри будет доставлена. Минхо кивает и направляется к лифту. В его голове уже рисовались картины того, что он сделает с Мун Сынманом. Быстрая смерть - это милосердие, а Минхо не был милосерден. Это будет долгое, мучительное, изощрённое наказание. Сынман должен понять, какую ошибку он совершил. Должен прочувствовать каждой секундой растянутого времени. Должен молить о смерти и не получить её, пока Минхо не сочтёт нужным. Сперва язык, думаю. Я вырву его шипцами. Пусть чувствует, как корень отделяется от плоти. А потом займусь пальцами. Они же печатали эти строки. Сустав за суставом. Пусть считает и знает счёт, молит о пощаде и не получает её. И глаза, которые читали эту статью перед публикацией, я выжгу их. Интересно, что лучше кислота или раскалённое железо? Надо решить. А потом я, возможно, позволю ему умереть. Или нет, я оставлю его жить слепым, немым, безруким калекой, который никогда больше не возьмёт в руки перо. Как сказал поэт: "лучше умереть, чем жить, не имея возможности говорить". Охрана из пяти человек уже ждет. — За мной, — бросает он, и они двинулись к выходу. В это время Хван Хёнджин сходит с ума в прямом смысле этого слова. Он мечется по своей спальне. Его пальцы были искусаны до крови: ногти сломаны, кутикулы разодраны, на подушечках выступила кровь. Его голова раз за разом встречалась со стеной, но боль не заглушала той, что творилась внутри. В его голове снова шептчутся голоса, смеясь и издеваясь над ним. Ты виноват, Хван Хёнджин. Ты открыл свой грязный рот и вывалил всё этой девке. Ты погубил себя и погубил его. Ты всегда всё портишь. Ты труп, который забыл, что он мёртв. Так давай же, вспомни, кто ты есть на самом деле. Хван слышит свой смех среди этого шёпота. Минхо велел не высовываться, — стучит в висках. — Ждать, пока он разберётся. Пока он спасёт тебя. Как маленького. Как ничтожество. А ты? Ты будешь сидеть и грызть ногти? Ты уже убил столько людей! Ты будешь прятаться за его спиной? Да пошёл он нахуй. Ты сам это начал и сам должен это закончить. Он отрывается от стены и поднимает гдаза в сторону двери: безумный, неконтролируемый огонь в зрачках не предвещал ничего хорошего. Ни для кого. Он выбегает из спальни. Прислуга пытается его остановить, какая-то девушка в белом фартуке встала у него на пути, что-то лепеча. — Господин Хван, господин Ли приказал... Хёнджин отталкивает её, и она отлетает к стене. — Прости. Он бежит по лестнице к подземному паркингу. Его ноги несут его сами. Его рука сжимает нож, который он выкрал из красной комнаты. Он всегда носил его с собой. На парковке его уже ждут двое охранников, вставая на его пути. — Господин Ли приказал вам оставаться в пентхаусе. Пожалуйста, вернитесь. Мы не хотим применять силу.— начинает вечную сагу один из них, поднимая руку в предупреждающем жесте. Хёнджин смотрит на одного, на второго, затем на автомобили, которые стоят ровными рядами. И лыбается. — Не хотите применять силу? — ласково переспрашивает он, — А зря. Потому что я хочу. Он бросается вперёд, и первый охранник даже не успевает среагировать: нож входит ему в плечо, и там же разворачивается, разрывая ткань и плоть. Охранник вскрикивает и падает на колено. Второй хочет схватить его сзади, но Хёнджин, движимый не столько силой, сколько импульсивной яростью, оборачивается и полощет ножом по его предплечью. А потом коленом в пах. Охранник складывается пополам. Хёнджин наклоняется над первым, ещё стоящим на колене, и запускает руку в его карман. Ключи. Он вытаскивает их и сжимает в кулаке. — Простите, вы хорошие ребята. Просто делаете свою работу. — звучит почти искренне. — Но я тоже должен делать свою. Он подбегает к ближайшему автомобилю и садится за руль. Его руки дрожат от адреналина и страха за Минхо и их связь. Водить он не умел, его никогда не учили. Но он видел, как это делается. Тысячу раз. В кино, в жизни. Он уверенно вставляет ключ в зажигание. Двигатель оживает с мощным рыком. Хван нажимает на педаль, и автомобиль срывается с места, визжа шинами по бетону. Выезд из парковки узкий, но он пролетает его, даже не притормозив. Зеркало заднего вида с хрустом отлететает, ударившись о стену. Ему всё равно. На дороге всё не лучше. Он вылетает на проспект, лавируя между машинами, как самоубийца. Сзади уже слышались сирены - полиция или люди Минхо? Или и те, и другие? Он одной рукой держит руль, другой достает телефон и звонит Гавон. Она отвечает после первого гудка. — Где Минхо?! — орет он в трубку, перекрикивая визг шин и гул мотора. — И где этот поганый журналист?! Отвечай, или я... — Господин Хван, пожалуйста, остановитесь. Вы не в состоянии... — Я в состоянии! — он ударяет по тормозам, и машину заносит, разворачивая салон поперёк полосы. Сзади засигналят, на что он показывает средний палец из окна. — Я в состоянии разнести тут всё к чёртовой матери, если ты мне не скажешь! Где они?! Обречённый вздох. — Улица Тонхо, 47. Журналист там. Господин Ли выехал туда же. Но умоляю вас... Он отключаетс, ему не нужны мольбы, а только адрес. Не стоит распаляться, когда не надо. Он бросает телефон на пассажирское сиденье, выдавливает педаль в пол, и автомобиль едет прямо на встречную полосу. Хёнджин сбивает мотоциклиста: тот перелетает через капот, разбивает лобовое стекло своим телом и катится по асфальту. Хёнджин даже не притормаживает. Он выворачивает руль, уходя от лобового столкновения с автобусом, и врезается в припаркованную машину. Скрип металла. Его голова дёргается вперёд, ударяется о руль, и на лбу расцветает новая ссадина. Кровь залила левый глаз, но он смахивает её тыльной стороной ладони и едет дальше. Ты убьёшь его и их всех. Давай же, покажи им. Покажи ему. Пусть он увидит, на что ты способен. Главное, чтобы он был там и смотрел. Пусть он знает: ты его и он твой. И никто не встанет между вами. Хван смеется, пока врезается в очередную машину, пока сбивает очередного пешехода, пока его собственное лицо заливает кровью из разбитого лба. Он был не в себе. Он был вне себя. Здание бывшего издательства высится из мрака. Стекла выбиты. В пустых глазницах окон гуляет ветер, и кажется, что дом дышит с присвистом, словно астматик на последней стадии. Хёнджин входит через пролом в стене. Под ногами хрустят осколки и чьи-то старые кости. Свет полосует пол наискось, вырезая из темноты опрокинутые столы, рассыпанные литеры, брошенные печатные станки. Где-то наверху хлопает дверь. Хёнджин останавливается и вслушивается. В тишине тонут шаги. Он идет дальше, и тени от его фигуры множатся на стенах: три, пять, десять Хёнджинов скользят рядом. Ну прямо свита безумного короля. На третий этаж ведёт лестница без перил. Ступени стонут под каждым шагом. Где-то капает вода, отсчитывая чьё-то последнее "сейчас". Он думает о Минхо. Тот наверняка уже здесь. Наверняка опередил. Наверняка в ярости. Ха. Хёнджин улыбается разбитыми в кровь губами. Лицо после кучи аварий, которые он же и спровоцировал просто прекрасно. Левая бровь рассечена в мясо. Ему нравится. Мир сквозь красную плёнку становится честнее. Хван заходит в бывший редакционный зал. Пустые столы, как надгробия. На одном пишущая машинка. Кто-то вбил в неё последнее слово и умер: на бумаге выбито к о н е ц. — Символично. — шепчет Хёнджин и проводит пальцем по клавишам. Кончики оставляют кровавый след. Вот это удача: Мун Сынман вытекает прямо к нему. Сперва слышится шорох за перегородкой, затем осторожное движение, нос, глаза, висок. Он выглядывает из тени, как крыса. Но глаза у него человеческие. Слишком живые и, что хорошо, напуганные. — К-кто... Хёнджин оборачивается. Мун Сынман видит лицо и замолкает. Не понимает: человек перед ним или вскрытый труп, который забыл лечь в могилу. Кровь на скулах, кровь на подбородке, кровь в волосах, кровь на шее: Хёнджин улыбается, и один из передних зубов окрашен алым. В тени его фигура похожа на святого с витража, которого достали из окна и оживили для чего-то страшного. — М-м-м? — тянет он, склоняя голову набок. — Ты кто? Сынман пятится, спиной врезается в опрокинутый стеллаж, роняя стопку книг. — Не подходи! — Посмотри как ты намусорил. Кто будет убираться? — У меня... у меня нож! Ой-ой-ой. Нет у него ножа. Хёнджин делает несколько шагов к нему. — А у меня нет. — лукавит он. — Хочешь, вместе поищем? Вдруг позади журналиста раздаётся жуткий смех. Не Хёнджина. Тень за спиной Сынмана сгущается, и из неё, как лезвие из ножен, выходит Ли Минхо. Всегда беззвучно. Его шаги не шаги, а провалы в тишине, когда пространство само расступается, чтобы пропустить. Одет во всё чёрное, только именные запонки поблёскивают. – Привет. Прятки - моя не самая любимая игра. Но я тебя нашел. Лезвие ложится на кадык Сынмана, тот замирает, чувствуя металл кожей. — Стоять. Не дышать. — мурчит Ли над его ухом. — Ты, я вижу, решил поиграть в журналистские расследования? Похвально. «Исследуйте Писания, ибо вы думаете через них иметь жизнь вечную; а они свидетельствуют о Мне». Свидетельствуют. Обо мне. Он не смотрит на пленника. Его взгляд ещё прикован к тени впереди. К фигуре, которая обернулась и застыла в лунном квадрате. К лицу, которое... в крови?.. Минхо моргает. Лезвие в его руке чуть вздрагивает от неожиданности. На шее Сынмана проступает тонкая алая нить, тот всхлипывает, но Минхо этого не слышит. Он видит. Это он. Что за... — Хван Хёнджин, — голос меняется: из шёлка уходит гладкость, остаётся только наждачка, которая сейчас лопнет от напряжения. — Ты... какого... блядского... Он отталкивает Сынмана к стеллажу. Мун хватается за горло, пытаясь унять кровотечение: царапина, не смертельно, пока не смертельно. А Минхо идёт на Хёнджина. — Ты почему здесь? Ты зачем приехал? Я приказал тебе сидеть дома. Я приказал. Я! Ты что, оглох? Он сокращает расстояние в один метр. — Где охрана? Ты их убил? Или просто обошёл? — он резко выдыхает через нос. — Если обошёл, то я их убью тогда. Они будут умирать дольше, чем Бог на кресте, клянусь тебе, Хван Хёнджин, я... — Я... — МОЛЧАТЬ. Пощёчина. Голова Хёнджина дёргается вбок, из разбитой губы срывается капля крови и летит, как рубин в темноту. — Ты мог умереть. — ядом шипит Минхо. — На дороге, в аварии, ты, идиот, ты не умеешь водить, ты никогда не водил, я видел твоё досье, ты даже прав не получал, ты что, решил покончить с собой? Без моего разрешения?! — Я... — Ещё слово - и я вырву тебе язык. Ты знаешь, я умею. Хёнджин смотрит на него. Глаза в глаза. Один взгляд бешеный, чёрный, как дуло пистолета. Второй спокойный, уставший. — Я хотел помочь. Я совершил ошибку с журналистом. Я должен был... — Помочь?! Минхо смеётся. Этот страшный смех без веселья и тепла когда-нибудь его доведёт. — Ты мне помог. Знаешь как? Я чуть не поседел, пока читал статью. Так еще ты летел по встречной, как самоубийца. Я думал, тебя уже... боже. — он трёт переносицу, зажмуривается на секунду, — Я думал, ты труп. Я не мог думать ни о чём другом. Ты понимаешь это своим социопатическим мозгом? Или мне нарисовать? Хёнджин молчит и вдруг бросается вперёд. Он цепляется в чужие плечи и тянет на себя. Минхо теряет равновесие на секунду, они оба врезаются в стену, что аж штукатурка крошится, как сахар. — Ты! Думаешь, я не знаю, что ты делаешь?! Думаешь, я не вижу?! Ты меня ломаешь, ты меня крошишь, ты смотришь на меня и ждёшь, когда я сорвусь! — рычит Хёнджин, плюет кровью по щекам Ли. — Я тебя берегу, идиот... — Бережёшь?! Смех. Теперь его очередь. Хёнджин хохочет со странным звуком в горле. — "Берегу", — передразнивает он, корча лицо. — Берегу, блять! Ты? Меня?! Ты, подставил меня под удар, заставил меня убивать, смотрел, как я тону в крови по самые ноздри, ты - бережёшь?! — Да. — отрезает Минхо. — Я. Тебя. Берегу. Они замирают, лица вплотную, дыхание смешивается. Кровь с губы Хёнджина пачкает подбородок Минхо. Тот не отстраняется. Наоборот, изучает, пожирает глазами. — Ли Минхо. — обреченно выдыхает Хван. — Не надо. И целует. Укус за укус, металл о металл, кровь на губах и язык, который толкается внутрь без разрешения, потому что разрешение - только для нормальных, а они...

Кто они?

Монстры.

Два монстра.

Хёнджин отвечает. Руки с плеч переползают на шею, пальцы путаются в волосах на затылке, он рвёт, тянет, царапает. Минхо прижимает его крепче, вдавливая спиной в стену, так что позвоночник трещит. — Ты... — задыхается Хёнджин между укусами. — Я. Заткнись. Потом. Всё. Потом. Мун Сынман смотрит на это, держась за горло. Кровь уже не течёт. Царапина, ерунда, просто царапина. Но он не может оторвать взгляд. Его не волнует чем они там занимаются. Самое главное: они... забыли о нём? Кажется да. Совсем забыли. Сынман миллиметр за миллиметром отползает в тень. Пальцы нащупывают какую-то железяку, обломок арматуры. Главное не шуметь. Главное дышать через раз. Он ползёт, встаёт и бежит. Шорох. Минхо отрывается от губ Хёнджина. Оба тяжело дышат. Глаза у Минхо шальные, дикие, в полумраке зрачок съел радужку – получились одни чёрные дыры. — Он уходит. — замечает Хван, округляя глаза. — Твою мать. Секунда на осознание. И оба срываются с места. Топот, грохот. Коридоры мелькают, как в бреду. Сынман петляет, сбрасывает стеллажи за собой, через которые Минхо перепрыгивает, как ягуар. Хёнджин проскальзывает под ними. они движутся как две руки одного тела, без слов понимая, кто куда. — Он налево пойдёт! — кричит Хёнджин на бегу. — Откуда знаешь? — Там выход к пожарной лестнице, я видел, когда заходил! — Ты что, план здания изучил? — Я не идиот! — Ты - идиот, но... Минхо спотыкается. Мысленно. Я ему не доверяю. Но... — Ли Минхо! — Хёнджин оборачивается на бегу. В его глазах что-то странное. — Ты мне веришь? — Нет. — Тогда просто сделай, как я говорю! Один раз! Пожалуйста! Долю секунды. Вечность молчания. — Убью, если облажаешься. — выдыхает Минхо. — Убьёшь, конечно. — соглашается Хёнджин. — Но потом. Сейчас у нас план. План прост и от этого гениален в своей жестокости. Хёнджин громко идёт по центральному коридору, не таясь, напоказ. Приманка. Кровь на лице подсыхает, стягивает кожу, улыбка выглядит жутковато, но это даже на руку. — Эй, журналист! Выходи! Я уже устал бегать! У меня, между прочим, сотрясение мозга и, кажется, сломано плечо! Ты можешь меня добить, если хочешь! Шанс! Ре-е-едкий шанс! Голос разносится эхом. Сынман, притаившийся за колонной у пожарного выхода, слышит и видит. Хёнджин идёт один, пошатывается - действительно ранен. Может... может, попробовать? – думает Мун и сжимает обломок арматуры. Ждёт. Хёнджин проходит мимо. Сынман замахивается и... тут сзади мягкий шёпот: — Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который придет Сын Человеческий.

Lee M.

Он материализуется из тени за спиной журналиста, как дьявол из-за плеча грешника. Одна рука зажимает рот, вторая с ножом ложится поперёк горла, на этот раз всерьёз. — Ты побегал, и хватит. Знаешь, я не люблю, когда от меня бегают. Это неуважение. А ты ведь меня уважаешь? Сынман мычит сквозь ладонь. — Вот и славно. Хёнджин оборачивается. Видит сцену. Улыбается открыто с кровью на зубах и безумием в глазах. — Попался. — Попался, — соглашается Минхо, глядя не на пленника, а на Хёнджина. У него сработало. Хороший мальчик. — Отлично. Теперь давай спросим господина журналиста: он готов написать опровержение? Или предпочтёт лично познакомиться с моей коллекцией инструментов? Сынман дёргается и позорно всхлипывает. Хёнджин подходит ближе, заглядывает в его выпученные от ужаса глаза. — Не бойся. Боль - это всего лишь информация. Тело говорит с тобой. Прислушайся. Ты слышишь? Сынман не слышит ничего, кроме стука собственного сердца и вкрадчивого смеха двух безумцев, что сливаются с шорохом теней в мёртвом здании. ... Хёнджин сидит на корточках перед Мун Сынманом, который привязан к стулу его же собственным ремнём, его же собственным пиджаком, его же собственной беспомощностью. Рот заклеен типографским скотчем, что нашёлся здесь же, в ящике стола, и Минхо заметил это вслух: «Смотри-ка, судьба». Глаза у Сынмана мокрые, красные, бегают от одного мучителя к другому, ища хоть каплю пощады, хоть намёк на человечность.

Зря

Хёнджин наклоняет голову к плечу и улыбается. Кровь на его лице подсохла и теперь напоминает боевую раскраску какого-то древнего племени. Иероглифы безумия. — Я всё думаю: зачем ты это сделал? Написал статью, имею в виду. Ты же понимал, на кого рот открываешь? Или не понимал? Думал, что пронесёт? Он протягивает руку и отдирает скотч с наслаждением, слушая, как клейкая лента отрывается от кожи с влажным звуком. Сынман сипло орёт, видать, у него уже нет голоса на полноценный крик. — А-а-а! Пожалуйста! Я всё исправлю! Я напишу что угодно! Я исчезну из страны! Что хотите сделаю! — Ш-ш-ш, исправишь обязательно. — Хёнджин прикладывает палец к его губам. — Но не так, как думаешь. Он поднимается и оборачивается на Минхо. Тот стоит в тени, скрестив руки на груди. Нож всё ещё в правой блестит в жёлтом свете лампочки. На лице бесстрастное выражение. Ли уже всё решил. — Продолжай, — говорит Минхо, заметив вопросительные глаза Хвана. — Ты хотел с ним поиграть. Играй, милый. Хёнджин играет: ходит кругами вокруг стула. Иногда он останавливается за спиной Сынмана и просто молчит. Иногда наклоняется к уху и шепчет: — Ты чувствуешь? Это страх. Он пахнет кислым. Знаешь, как старый пот и моча? Ты обмочился? Можешь не отвечать, я и так вижу. — Пожалуйста... — скулит Сынман. — У меня семья... — О-о-о, все вы так говорите. Надоели, честно. — тянет Хёнджин и картинно закатывает глаза. — Семья. Жена? Дети? Маленькая дочка с бантиками, которая ждёт папу к ужину? — он резко меняет тон на злой: — А о моей судьбе ты подумал, когда свою статейку строчил? О том, что у меня тоже есть... кое-кто, кого могут забрать из-за тебя? Он имеет в виду Минхо. Он говорит о Минхо. Семья? Минхо в тени чуть приподнимает бровь. Еле заметно. Но Хёнджин не видит, так как полностью поглощён жертвой. И хорошо, а то было бы больше вопросов. — Хёнджин, выйди. Хван замирает на полушаге. — Что? — Выйди, говорю. Я сам. — Но... — Вышел я сказал. В этом слове не просьба. Таким голосом Минхо отдавал распоряжения о первых убийствах Хёнджина, каким говорил "убей" без тени сомнения, без права на обжалование. Хёнджин медленно выпрямляется и сужает глаза. — Он был моим заданием. Ты мне его поручил. Я должен был... — Ты должен был сидеть в пентхаусе. Но ты всё испортил. Так что задание уже не твоё. И, если честно, мне плевать что ты об этом думаешь. Хёнджин пристально смотрит на него. Мелкая косточка надежды, какой-то хрупкий мостик, который он сам построил за последние несколько часов, с тех пор как они целовались наверху, как дикие звери, забывшие о добыче. — Ты... вот отстой. — Выйди за дверь, подожди снаружи. Я позову. И отворачивается. Отвернулся, как от пустого места. Как от вещи. Спасибо, Ли Минхо. Хёнджин стоит ещё секунду. Потом злобно ыдыхает сквозь зубы и выходит, хлопнув дверью. Теперь их двое. Минхо и Сынман. Волк и ягнёнок, если ягнёнок успел уже несколько раз умереть от страха и забыть все молитвы, которым учила бабушка. — Ну, поговорим? — говорит Минхо, подходя ближе и присаживаясь на корточки перед стулом. — Давай же. Без свидетелей, без суеты... как взрослые люди в конце концов. Сынман всхлипывает. Из глаз текут крупные слёзы, что капают на разорванный ворот рубашки, смешиваются с потом и кровью из царапины на шее. — Я всё сделаю... я заплачу... у меня есть сбережения... — Сбережения, сбережения... — повторяет Минхо задумчиво. — Ты в курсе, сколько стоят мои акции? Одна моя пуговица стоит больше, чем твоя годовая зарплата. Думаешь, меня интересуют твои копейки? Он поднимает нож, поднося лезвие к щеке Сынмана. Тот перестает дышать, только зрачки расширяются до размера бейсбольных мячей. — Меня интересует другое, дорогой Мун Сынман. Я хочу понять. Ты правда думал, что это сойдёт тебе с рук? Что ты напишешь статью о и я просто... что? Не замечу? Не отреагирую? Позволю тебе жить дальше, попивать кофе по утрам, обнимать жену? Для начала он совсем неглубоко, по своим меркам, проводит лезвием по щеке. Но кровь выступает сразу. Сынман взвизгивает. Минхо не морщится. — Тише, тише, — ласково успокаивает Ли. — Это ещё не боль. Будет потом. А пока ответь мне: кто тебе слил информацию? — Я... не могу... — Мо-о-ожешь. Лезвие переходит на другую щёку. Ещё один порез. Сынман кричит громче. — Бон Тэри! — выкрикивает он, захлёбываясь слезами. — Это она! Она сказала! Я не знаю, кто ей сказал, она просто... она была пьяна, она хвасталась, что знает тайну... Я клянусь! Клянусь! Минхо замирает. Бон Тэри. Девушка, с которой танцевал Хёнджин. Девушка, которой Хёнджин — А ты не задумывалась, почему в последнее время так много бизнесменов умирают? — сказал то, чего не должен был говорить. Хёнджин. Это всё-таки ты. А я до последнего... — Продолжим. — произносит он вслух. Голос всё ещё ровный. Всё ещё ледяной. Но внутри искра ярости, которая сейчас найдёт выход. Он продолжает.