symbiosis.

Но на следующий день Хёнджин не приходит в себя. Аппарат жизнеобеспечения гудит ровно, слава богу. Кислородная маска запотевает и очищается в такт этому ритму, доказывая, что тело на кровати ещё функционирует. Само оно не дышит, не движется и не подаёт признаков сознания. Хёнджин лежит на спине, вытянувшись во весь рост. Со стороны кажется, что его уложили в гроб - осталось только руки скрестить на груди. Но руки вытянуты вдоль туловища, одна в гипсе, вторая в металлическом фиксаторе, и напоминают сломанные крылья птицы. Лицо под маской спокойно, даже чересчур. Так спокойны только мёртвые и те, кто заглянул за грань и решил пока не возвращаться. Доктор Чан, вызванный спозаранку, осматривает его в четвёртый раз за утро. Слушает лёгкие и светит фонариком в зрачки: те реагируют вяло, но хоть так. Врач сверяется с мониторами, показатели стабильны. Насколько вообще может быть нормальным тело, которое сутки назад резали на части. — Ну? — нетерпеливый голос Минхо раздаётся от двери. Он неспешно помешивает чай в чашке. Доктор Чан сегодня он без ассистенток. Только он и пациент. И Минхо, от которого зависит всё. — Он стабилен. Жизненные показатели в пределах нормы, органы функционируют, кровь насыщается кислородом, лёгкие работают с поддержкой аппарата. Сердце, слава Богу, бьётся. А вот мозг... не подаёт признаков активности, характерных для сознания. Но и признаков его полной смерти нет. Это не кома в классическом смысле. — А в каком? — Я бы назвал это защитным отключением. Организм пережил колоссальный стресс, если не экзистенциальный ужас. Пациент прошёл через то, что ломает людей. Он видел, как его тело разрушают по частям. Его мозг был в сознании почти до самого конца - вы сами это видели, господин Ли. Это невероятно, что он так долго держался. — доктор оглядывает спящего Хвана с сочувствием. Минхо делает глоток чая. Никакой нормальной реакции. — И что это значит? — Его психика решила взять паузу. Лучшим способом стало уйти в глубокий сон, где нет ни боли, ни страха, ни вас. Простите за прямоту. — Ничего, продолжайте. — Сколько продлится это состояние - неизвестно. И до месяца, и до года. Может... — он осёкся, прикладывая палец к губам. — Может что? — голос Минхо чуть заостряется. — Вдруг он не захочет возвращаться. Такое бывает. Пациенты, пережившие подобное, иногда... уходят. Тело живёт, а личность нет. Пустая оболочка. Вы понимаете, о чём я. Минхо смотрит на врача с неопределенной эмоцией: то ли раздражение, то ли разочарование. В любом случае это что-то отрицательное. Ну конечно, когда тебе говорят, что твой Хёнджин может никогда не очнуться - не самое радостное событие. — Иными словами, мой киллер решил взять отпуск за свой счёт? И что, не предупредив меня, не согласовав даты и не подав заявление? Какой он наглый все-таки. — язвительно бурчит Минхо, топая ногой. Чан невольно хмыкает. — Можно сказать и так, господин Ли. Минхо наконец подходит к кровати и оценивает состояние Хёнджина общим видом. — Пусть отдыхает. Заслужил. Но если через неделю он не очнётся, то вы будете будить его. Медикаментозно, электрошоком, гипнозом, шаманскими плясками... мне всё равно как, хоть себя убейте. Я не для того вложил в него столько сил, чтобы получить овощ. Овощи я могу купить в супермаркете. Причём, не потратив так много сил и денег. Ли поправляет край одеяла, чтобы прикрыть оголившуюся руку Хвана и бросает на него последний холодный взгляд прежде чем уйти. Работать надо. Акции сами себя не купят, а конкуренты сами себя не разорят. Список тех, кого нужно сместить, подкупить, запугать или уничтожить, не становится короче сам по себе. У входа в офисное здание его ждут. Ни дня без приключений. Отлично. Две фигуры ему уж больно знакомы. От них за версту несёт перегаром, дешёвым табаком и безнаденостью, которая прилипает к людям на самом дне. Мать и отец Хёнджина. Собственной персоной. Дежавю? Как неожиданно и неприятно. Минхо с интересом рассматривает их. Вот они, два человека, которые создали Хёнджина. И как только эти мешки с дерьмом, каким-то чудом удерживают вертикальное положение? — Эй ты, бизнесмен херов! Мы к тебе! — кричит мужчина, делая шаг вперёд. Охрана у входа напрягается и уже тянутся к рациям, но Минхо останавливает их лёгким движением руки. Это любопытно. Ему скучно, а эти двое обещают небольшое, но развлечение. — Здравствуйте, рад видеть вас вновь. — говорит он светским тоном, каким обычно приветствует партнёров по бизнесу. — Прошлая встреча была столь запоминающейся. Особенно ваша рука, господин Хван. Как она? Срослась? Я, признаться, переживал. Отец Хёнджина багровеет. Его кисть, которую Минхо сломал тогда, всё ещё в грязном гипсе. — Ты, сука, верни нам сына! Или плати! Плати за него! Он наш! Мы его растили, кормили, поили, а ты его забрал и... — Что-то не сходится. Вы точно всё это делали? У меня совершенно обратная информация на этот счет. — он играюще приподнимает бровь. — Уверены, что говорите о Хёнджине? Потому что, насколько я знаю, вы не воспитывали его, а использовали, как пепельницу. Тут и мать Хёнджина вспоминает о своем праве пользоваться голосом: — А ты кто такой, чтобы судить?! Ты такой же, мы знаем чем ты этаким занимаешься! Мы видели статью! Ты убийца и псих! Ты держишь нашего сына в рабстве! Минхо спокойно улыбается и кивает на ее слова. — Я псих, вы правы. Но есть разница между мной и вами. Я, по крайней мере, не притворяюсь человеком, а вы ведете себя куда хуже. Вы две гнилые тряпки, которые называют себя людьми. Вы отбросы, из которых даже самый искусный мастер не вылепит ничего стоящего. Отец дёргается вперёд, но Минхо уверенно поднимает руку, и охранники мгновенно вырастают за его спиной. — Спокойно, спокойно. Драться со мной плохая идея. Вы уже пробовали. Чем кончилось? Гипс на вашей руке - это моя работа. Хотите на вторую? Или, может, на ногу? Шею? Я могу продолжить список. Я творческий человек. Мать начинает всхлипывать по привычке. Хочет разжалобить? Ах, не на того нарвалась. Даже ее сына Lee M не пощадил, а ее с какой стати? — Пожалуйста... нам не на что жить... он наш единственный ребенок... он должен помогать родителям... — Помогать? Вы знаете, что сейчас с вашим Хёнджином? — Минхо опускает голову себе на плечо. Супруги напряженно переглядываются. — Он у тебя?.. — неуверенно произносит мужчина. — Он же живёт в твоём доме, ест твою еду и тратит твои деньги. Вот мы и требуем свою долю! — Свою долю, хм... — Ли потирает подбородок, — Тогда слушайте. Я расскажу вам про славную "долю" вашего сына. Рассказ о том, как Хёнджина привязали к полу, сломали ему колено штырём, раздробили пальцы плоскогубцами, пилой вгрызлись в лучевую кость, канцелярским ножом вскрывали бедро, обнажая мышцы до самой кости... даже не заставил изложения в красках. Всё и так понятно. Хёнджин - труп. Но и правда живучий. Удивительный. Родители смиренно молчат. После такого и самим жить не захочется. Если ты пережил пытки Минхо, то ты автоматически причисляешься к списку божеств. Только религия эта странная. И не все могут в нее уверовать. — Вы хотели знать, где он? — Минхо засовывает руки в карманы и покачивается вперед-назад, глядя в сторону, — Так вот: сын ваш лежит в моём доме под капельницами и аппаратом жизнеобеспечения. Он не дышит сам и совсем не двигается. Хёнджин, есть такая вероятность, никогда не очнётся. И это я сделал с ним. Я. Опять эта улыбка, сводящая с ума даже охранников. — А теперь подумайте: если я так поступил с человеком, которого я... ценю. Что я сделаю с вами? С теми, кого я презираю и кто мне отвратителен? Ли достаёт из кошелька толстую пачку купюр и швыряет её на землю под ноги родителям Хвана. Деньги разлетаются по мокрому асфальту. Те застывают в позе готовности, смотря то на бумажки, то на Минхо. — Ну и? Подбирайте. — фыркает Ли, наслаждаясь выражениями на их лицах. — Это вам на гробы. Если вы ещё раз появитесь в поле моего зрения... то они вам понадобятся. Причём очень, очень скоро. Минхо наклоняется к ним, улыбаясь во весь рот. — Мне всё равно на что вы это всё потратите. Вы уже мертвы. Просто ещё не легли туда, куда надо. Хотя не знаю, оставит ли он хоть одно живое место на вас обоих? Пока он идет к офису, за спиной родители Хёнджина бросаются на асфальт, хватают купюры, толкают друг друга, вырывают бумажки из рук, рычат и матерятся. Охранники брезгливо отворачиваются и идут за Ли. Минхо скрывается в здании, отрезая себя от этих двух существ, которые когда-то произвели на свет Хёнджина и которые сейчас, может, впервые в жизни задумались о том, что их сын - человек. Уже слишком поздно. Но это их проблемы. — Мне очень крепкий чай. И что-нибудь из десертов. Не слишком сладкое. Вы знаете мои предпочтения. — говорит он помощнице, проходя мимо её стола. — Да, господин Ли. Что-нибудь еще? — Да. Найдите мне нового специалиста по связям с общественностью. Прежний... уволился. Помощница не спрашивает, куда уволился прежний. Она знает: такие вопросы здесь не задавали, не задают и никогда не зададут. ... Минхо садится в любимое кресло и достаёт из ящика в столе кубинскую сигару. Прикуривает, не торопясь никуда. Сколько ещё его офис будет стоять? Сколько ещё акции будут расти? Сколько ещё его преступления будут прятаться в тени, прикрытые репутацией, деньгами, связями, страхом? Вопросы риторические. Ответов нет. Но рано или поздно всё заканчивается. Империи рушатся, императоры умирают. Даже дьяволы когда-нибудь возвращаются в Ад. Ад... прекрасное место. Он будет там. И вопрос только в том - когда. А еще с кем. Минхо вспоминает о Хёнджине. О его теле, распростёртом на кровати. Его пальцы больше никогда не будут держать нож с прежней ловкостью. Ногах будут хромать. Жалко? Нет, ни капли. Пускай людишки плачут над фильмами и переводят деньги в благотворительные фонды. У Минхо два состояния: интересно или скучно. Но Хёнджин натворил что-то с его внутренним устройством. Теперь в Минхо поселилась ревность к смерти, которая пытается его отнять. Ли не привык копаться в себе. Рефлексия всего лишь удел слабых. Но сейчас хочется и поразмышлять о том, как долго ему ещё осталось. Его бизнес считается целой империей, построенной на костях. Его состояние формируется из цифр на счетах, которые никогда не обнулятся. За его репутацией прячется чудовище. Сколько ещё фасад будет стоять? Сколько ещё люди будут бояться его больше, чем бога? Сколько ещё он будет умирать от скуки в этом мире, который давно уже не предлагает ему ничего нового? Хёнджин и был новым. Вот именно что был... Затягиваясь сигарой в полную силу, он слегка улыбается и закидывает ногу на другую. — Если я попаду в Ад, я займу там твое место. — обращаясь к Сатане, с которым уже давно на "ты", шепчет Минхо. — Это не амбиция. Я просто лучше управляю и манипулирую. А еще я отлично наказываю. Я идеальный кандидат, не считаешь? Кольцо из дыма вылетает из его рта и направляется в сторону выхода. — Я возьму его с собой. Хёнджина. Моего милого киллера. Ты не против, дьявол? Мы будем мучить грешников вместе. Или друг друга. Мне разницы нет, главное вместе. И не скучно будет. А вдруг Хёнджин не просыпается, ожидая момента, когда адский владыка освободит трон? И его собственное тело решит, что пора возвращаться. В кабинете становится до жути тихо. Гравитация прошлого начинает действовать на него. Воспоминания детства, которые Минхо никогда не считал ни счастливыми, ни несчастными возникают редко. Вот и сейчас решили напомнить о себе. Врождённая неспособность чувствовать чужую боль была ему просто данностью. Отец любил его. Это Минхо понимает сейчас, спустя десять лет после того, как нашёл его тело висящим в кабинете. Понимает холодно, рассудочно, решив задачу: Дано: странный ребёнок. Доказать: может ли это дитя быть любимым. Ответ: да, вполне может. Отец любил.

А сын?

Любил ли сын?

Минхо затягивается в последний раз и тушит сигару. Вопрос остаётся без ответа. Наверное, и ответ есть, но Минхо не знает, что значит «любить». Спросить бы у Хёнджина. Тот со своим мозгом наверняка нашёл бы ответ. ...

Детство Ли Минхо.

Фамильный особняк семьи Ли стоит на холме, глядя на Сеул сверху вниз. Так и положено дому, в котором живут люди, привыкшие смотреть на других свысока. Архитектура выполнена в европейском стиле: белый камень, колонны, витражи на окнах. Внутри ковры ручной работы, привезённые из Персии ещё дедом. Фамильное гнездо, родовое поместье. Здесь репутация важнее денег, а деньги важнее жизни. Маленький Минхо живёт здесь с рождения. Он единственный ребенок у старшего сына его дедушки. И Минхо - не такой, как двоюродные братья и сёстры. Братья и сёстры не играют с ним. Он не обижает их, но рядом с ним им не по себе. Это чувство появляется у них каждый раз, когда Минхо заходит в комнату. Температура падает на пару градусов, свет сам тускнеет. Ангелы-хранители за плечами шептали детям: отойди и не трогай это создание, и ни в коем случае не смотри ему в глаза. Старший из двоюродных братьев попытался объяснить это своей матери, путаясь в словах, потому что в восемь лет трудно описать то, чего не понимаешь сам: — Мама... он смотрит... он смотрит не так странно. Я ему как... кукла или маленький жучок. Мне страшно, мама!.. Он хочет меня раздавить! Тётя Минхо тогда отмахнулась и сказала: — Не выдумывай. Он просто замкнутый. Наш Хо прекрасный мальчик. Но голос-то ее дрожал. Что, сама чувствовала то же самое? Минхо, кстати, не плакал, когда родился. Не плакал, когда резались зубы. Не плакал, когда упал с лестницы в три года и рассёк бровь до кости. Он тогда просто встал, потрогал кровь, посмотрел на неё и пошёл дальше, как ни в чём не бывало. Врач тогда ляпнул что-то про удивительно высокий болевой порог. Медсестра пошутила, мол, может, он святой? Но никто не засмеялся. Вся семья была запугана этим маленьким монстром.

Lee M пришел в этот мир разрушать его.

В пять лет Минхо впервые убил. Это была кошка. Она жила в саду и никому не мешала. Минхо нашёл её под кустом и долго смотрел. Животное глядело в ответ подслеповатым глазом, в котором не было страха, какой испытывали к нему люди. Минхо протянул руку и погладил. Кошка замурлыкала, хотя никогда не проявляла ласку к другим. А потом Ли сжал пальцы на её горле. Методично наблюдая, как животное дёргается, лапы скребут по траве, а хвост хлещет по земле. Это длилось минуту. Когда кошка затихла, Минхо разжал пальцы и посмотрел на свою руку: шерсть прилипла к ладони, царапины, которые кошка успела оставить, пока боролась за жизнь. Он ничего не почувствовал. Вины не существует, понял он. Тогда, в пять лет, он ещё не знал свою сущность. Минхо встал, отряхнул колени и пошёл в дом. Кошку нашли на следующее утро. Садовник сказал: «старая была, сама небось умерла». Минхо, проходя мимо, не обернулся. Отец со временем замечает. Он единственный, кто не отводит глаз и не вздрагивает, когда Минхо заходит в комнату. Отец берёт его на руки и носит по кабинету, показывая книги, гравюры, старые карты, привезённые из Европы. — Посмотри, сынок, вот это Вена. А это Париж. А это Рим. Когда-нибудь ты поедешь туда и увидишь всё сам. Минхо неинтересны города. Он больше вовлечен в детали: вот изображена казнь. Вот на карте отмечены места сражений крестиками, как могилы. Вот в книге иллюстрация: святой Себастьян, пронзённый стрелами, с глазами, возведёнными к небу. — Папа, а зачем его убили? Отец задумывается. Хоть кто-то был в жизни у Минхо из тех, кто отмахивается от детских вопросов. Он - Ли Гонхо, построивший свою сеть с нуля. Он привык отвечать за свои слова. — Его не убили, сынок, он выжил. Его расстреляли из луков, но он не умер. Потом его забили камнями. Вот тогда он и стал святым. — А почему он не умер сразу? — Потому что Бог хранил его. — А бог хранит меня? — интересуется Минхо. Отец вглядывается в его пустые, тёмные глаза и не знает что сказать. — Может быть. Но я думаю, что тебя хранит что-то другое. — Что? — Не знаю, малыш. Не знаю. Он нежно гладит Минхо по голове. Тот не уворачивается, однако и не ластится, как другие дети. Сверстники чувствуют его пустоту. На семейных встречах в честь Рождества, Нового года, чьих-то дней рождений - Минхо всегда стоит в стороне. В любом месте, но где можно видеть всех и не быть увиденным. Информация, это всё информация. Она не пригодится сейчас, но когда-нибудь обязательно получит шанс на выход. Однажды кузина подбегает к нему и тянет за рукав: — Минхо-я! Пойдём играть! Мы в прятки собрались! Ты будешь водить! Он с настороженностью смотрит на её руку, вцепившуюся в его пиджак. Странно: в ее улыбке нет подозрений к нему, только детское желание веселиться. У самого него желание играть нет. Но а что, если попробовать? А что, если притвориться нормальным? А что, если... — Хорошо, буду водить. Девчонка визжит от восторга и убегает прятаться. Минхо закрывает глаза и считает до десяти, как учил отец. Раз, два, три Он слышит, как детские голоса разносятся по дому. Четыре, пять, шесть Кто-то хихикает в гостиной за портьерой. Семь, восемь, девять Кто-то бежит на второй этаж, топая так, что люстра звенит.

Десять

Он открывает глаза и идёт искать. Минхо находит их всех слишком быстро и легко. Они прячутся там, где прячутся все дети: за шторами, под столами, в шкафах, за диванами. Дети думают, что их не видно. Минхо видит. Он слышит их дыхание, их сдавленные смешки, даже сердцебиение. Он находит их одного за другим, и с каждым найденным его лицо становится всё более пустым. Игра не приносит удовольствия. Игра - это механический процесс, лишённый смысла. Зачем прятаться, если всё равно найдут? Зачем искать, если всё равно знаешь, где они? — Ты водишь слишком хорошо! Так нечестно! Ты как будто знаешь, где мы! — жалуется сестра, надувая губы. Минхо безразлично пожимает плечами. — Ну да, я знаю. Он отворачивается и уходит. Девочка смотрит ему вслед, и её улыбка гаснет. Она не понимает, что произошло. С Минхо что-то не так. В её семилетний словарь пока что не добавилось такое слово, которое могло бы дать ответы на ее вопросы... но она запомнит это чувство на всю жизнь. И через двадцать лет, когда её спросят о двоюродном брате, она скажет, что с ним лучше не связываться. Минхо привлекают странные вещи. И это не игрушки, мультфильмы или сладости. Его привлекает то, от чего другие дети плачут. Мёртвая птица в саду, например, которую он препарирует тонкой палочкой, раскладывая пёрышки по траве, заглядывая внутрь, изучая, как устроено. Ему пять, потом шесть, потом семь лет - а он уже знает анатомию лучше, чем многие взрослые. Ему нравятся документальные фильмы о войне с чёрно-белыми кадрами: бомбёжки, руины, трупы, сложенные штабелями. Он смотрит их, когда никто не видит поздно вечером, в своей комнате, на маленьком телевизоре, который подарил отец. Его не тошнит, ему не страшно. Минхо интересно: а как устроена смерть? Почему одни умирают быстро, а другие мучаются? Что чувствует человек, когда знает, что умрёт через секунду? Однажды он спрашивает у отца в его кабинете один на один: — Папа, а что ощущает человек, когда его убивают? Отец с изумлением глядит на сына, своего восьмилетнего мальчика. Пустой мальчик, к сожалению. Никогда не плачет и задаёт странные вопросы. — Почему ты интересуешься этим? — отец спокоен, но пальцы напряженно сжимают деловые бумаги. — Хочется знать. Отец подходит к ребенку и садится перед ним на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Он не боится сына, любит его сложной, горькой любовью, которой любят неизлечимо больных детей. Детей, которые никогда не станут нормальными. Детей, которые, возможно, опасны. Но всё равно. Минхо его кровное дитя. — Человек чувствует боль и страх, когда понимает, что его жизнь подходит к концу. И часто сожаление о том, что не успел сделать и что сделал неправильно. — А если человек ничего не чувствует? — Тогда он не человек. Минхо сосредоточенно обдумывает это и через минуту кивает, поставив галочку в каком-то внутреннем списке. — Понятно. Спасибо, папа. Отец остаётся на корточках, глядя на закрытую дверь. В груди клокочет тоска. Он понимает: его сын - не человек. Может он и не монстр, но человеческое в нём отсутствует напрочь.

И он ничего не может с этим сделать.

Однажды Минхо снова заходит без стука, как всегда, чтобы узнать ответ на еще один вопрос. Отец уже привык. — Ты что-то хотел, Хо? Минхо кладёт перед родителем книгу «Мифы и легенды Древней Греции» и раскрывает на заложенной странице. Там иллюстрация, признать, он очень любил картинки: изображен Прометей, прикованный к скале, и орёл, выклёвывающий его печень. — Папа, а зачем боги наказали его? Отец трёт переносицу. Время позднее, он устал. Но сын никогда не спрашивает просто так. Каждый его вопрос является ключом к чему-то, что происходит у него внутри. И отец всё ещё надеется подобрать верный. — Прометей украл огонь и отдал его людям. Боги разгневались и приковали его к скале. Каждый день прилетал орёл и клевал его печень. А за ночь печень отрастала заново. И так было вечно. — Это долго? — Бесконечно. — А зачем он украл огонь? Разве он не знал, что его накажут? — Знал. Но он хотел помочь людям и пожертвовал собой. — Папа, а что такое печень? Зачем она нужна? — Она очищает кровь. Без неё человек умирает. — А почему тогда Прометей не умер? Если орёл каждый день клевал его печень? Отец не знает ответа. Точнее, знает символический, философский, но не знает, как объяснить это десятилетнему мальчику, который смотрит на него и ждёт не сказки, а конкретного факта. — Потому что он был богом. Они не умирают. — Жаль. — хмыкает Минхо. — Что жаль? — Что я не Бог. Я бы хотел, чтобы мои органы тоже отрастали. Тогда можно было бы пробовать разные смерти снова и снова. Он закрывает книгу и убегает вместе с ней к себе в спальню, продолжая рассматривать картинки. Отца уже не покидает предчувствие того, что его мальчик когда-нибудь станет тем, о ком слагают мифы. Самые тёмные и страшные, которые рассказывали шёпотом у костра, чтобы дети не убегали далеко от дома. — Минхо, стой. — окликает он. — Да? — Я люблю тебя. Ты знаешь это? Ребёнок должен ответить "я тебя тоже" автоматически, не задумываясь, как отвечают все дети. — Я знаю. Спокойной ночи. Эх, Минхо... – вздыхает мужчина, — Твоя жизнь, сынок... это мой крест и твой крест. И, возможно, когда-нибудь крест всего человечества. Но ты всё равно мой сын, мой мальчик. Кто ж теперь разберёт кто есть Минхо на самом деле. *** Семь пустых, серых, одинаковых дней. Семь рассветов, которые Хёнджин не видел, и семь закатов, которые он не встретил. Организм взял паузу и ушёл в чёрную тишину, где нет ни воспоминаний о пиле и плоскогубцах, ни будущего, в котором снова придётся убивать. Гавон дежурила у его постели попеременно с медсёстрами. Ей самой было жалко Хвана. Всё-таки она еще человек, в отличие от этих двоих. Она сидела у окна и работала над отчётами, звонками. Но каждые полчаса поднимала глаза и смотрела на кровать и на грудь, которая вздымается и опускается не сама - за неё дышит машина. И всё же на седьмой день ресницы дрогнули. Гавон откладывает ноутбук и подходит ближе. Веки размыкаются с трудом и мутные глаза с расширенными до предела зрачками уставились в потолок. — М-м-м... — выдыхает Хёнджин, проводя тест голосовых связок. Проверка: работают ли ещё. Гавон наклоняется над ним. — Господин Хван? Вы слышите меня? Вы в безопасности. Вы были без сознания больше недели. Не пытайтесь двигаться. У вас множественные переломы. Сейчас позову господина Ли. Она выпрямляется и нажимает кнопку интеркома на стене. — Господин Ли, он очнулся. — Иду. Хёнджин лежит, корчась от ворочающихся мыслей в голове, которые не хотят складываться во что-то осмысленное. Где я, что со мной?.. Почему мне так больно. Вообще-то он помнил обрывками о том, что конкретно произошло. Ах да. Точно. Меня пытали. Меня истязали по приказу Минхо. Он пытается пошевелиться - пожалел. Всё пронзает ужасная боль. И руки, и ноги, и туловище. Она общая, как будто его сшили из кусков, но швы оставили незатянутыми. Когда же мне будет не больно? Хоть когда-нибудь? Он вспоминает слова, которые сам себе сказал тогда, до всего этого: что Минхо делает «как лучше». Он ведёт его к какому-то высшему, тёмному предназначению. Бред сумасшедшего. Минхо точно не делает "как лучше", тогда уж "как интереснее". Оба варианта режут, но один лечит, а второй просто бесжалостно кромсает. Дверь открывается. Минхо смеряет Хёнджина взглядом с головы до пят. — Очнулся. Хван переводит взгляд с потолка на него. Губы под кислородной маской шевелятся, но звук получается слабым и сиплым, словно голосовые связки заржавели за неделю бездействия. — Как видишь... Минхо садится в кресло, предусмотрительно придвинутое Гавон, и закидывает ногу на ногу, сцепляя пальцы на колене. — Ты потратил кучу времени. Врачи не могли привести тебя в чувство. Я уже начал подумывать, не заказать ли гроб. Ты бы оценил мой выбор. У тебя хороший вкус. Вернее, был. Хёнджин ежится от боли в горле, когда глотает. Минхо просто одними своими словами закрывает крышку гроба, который ещё не понадобился. Но уже присмотрен. Уже оплачен и ждёт своего часа. — Прости. — говорит Хёнджин. Так было проще. Спорить не было сил, а доказывать что-то Минхо - это равно доказывать стене, что она не права. — Не извиняйся. Ты же не чувствуешь вину, как и я не чувствую. Мы выше этого. — Тогда что ты хочешь услышать? — Ничего. Наоборот, мне нужно увидеть. — Ли наклоняется вперёд. — Когда ты сможешь работать? Завтра? — Завтра? — слово приходится ему не по вкусу. — Да. Конечно. Кого убивать? — Есть список. — Хорошо. Давай его. — Ты даже не спросишь, кто в нём? — Какая разница? — Хёнджин отворачивается к окну. Серое всё. — Я только очнулся, значит, могу кого-то прикончить. Логично. В духе нашей... в духе нашего дела. — Гавон, оставь нас. — шепчет Минхо, сдвигая брови в недовольстве. Ответы Хвана его очень не устраивают. Медсестра, менявшая капельницу, вдруг тоже замирает с ваткой в руке. — Уходите обе. Дождавшись момента, когда они с Хваном остались наедине, Ли спрашивает: — Что с тобой? Ты еще больше потух. Хёнджин хмыкает. Эта усмешка дорого ему стоит: позвоночник скулит от напряжения. — Ты меня сломал, вот и всё. Ты добился, чего хотел. Я больше ничего не хочу. Поздравляю, опять ты выиграл. Минхо неожиданно меняет выражение на лице. — Я не хотел тебя сломать. — Нет? — Я хотел тебя закалить. Я думал, ты выдержишь и потом станешь крепче. — А я стал... — Хёнджин облизывает пересохшие губы. — ...инвалидом. — Это только физический недостаток. У тебя недостаток ментальный. Ты потерял интерес. — Блять. Ты слышишь себя? Ты хоть понимаешь, что я живой? — Да. Твоё сердце бьётся. Рад, что ты можешь злиться на меня, и ты это прямо сейчас делаешь. Это хорошо. На злости можно работать, впрочем, что я и делаю всю жизнь. — Я не хочу работать на ней. — А на чём хочешь? — Ни на чём. — сухо отвечает Хёнджин и поворачивает шею, чтобы не видеть Ли. — Я просто хочу, чтобы мне не было больно. Один день без боли, без крови и твоих игр. Ты можешь мне это дать? — Нет. Убери боль - и мы оба исчезнем. Станем никакими. Как все остальные. — Может, это не так уж плохо? Быть как все? — Так ты пробовал до меня. Ты жил "как все": с утра до ночи работал в кафе, ходил к психологу, снимал комнату в самой дыре, считал воны на проезд. Тебе нравилось? Хёнджин вспоминает холод, долги, телефонные звонки от родителей с требованием денег. — Нет. — Вот видишь. Ты не можешь быть как все. И я не могу. Но вместе мы хотя бы сгораем красиво. С запахом палёной плоти. — Минхо возвращается к креслу. — Как мерзко. — Стараюсь. Тишина. Минхо снова нарушает ее новым отвратительным фактом. — Твои родители приходили к моему офису. Никакой ответной реакции. Даже ресницы не дрогают. — И что? — Требовали денег или тебя. На выбор. — И что ты сделал? — Дал им пачку купюр и сказал, чтобы убирались и не возвращались. А если они ещё раз появятся, то я убью их. — А я? — Что ты? — Я должен их убить? Это очередное задание? — Хёнджин, честно, уже устал. — Ты опять будешь натравливать меня на них как тогда? Я не стану свободным, Ли Минхо. Я стану просто убийцей своих родителей. Это не свобода, а ещё одна цепь. — Я просто хотел, чтобы ты знал. — Зачем? — Не знаю. — тот озадаченно трет затылок. — Кстати, у тебя всё ещё есть выбор. Ты можешь ненавидеть их или простить и забыть. Это твоё дело. Я не лезу в этот раз. — С каких пор ты не лезешь в мои дела? — С тех пор, как ты перестал получать от них удовольствие. Моя цель, чтобы ты работал и убивал. Я пытаюсь понять, как тебя починить. Хёнджин весит нос и усмехается, дрожа от боли в плечах. — А не думал, что ты до такого довёл. — Я проверял тебя. — На прочность? — На выносливость и верность. И еще на способность воскресать. — И каков результат? — Ты говоришь со мной. А значит, ты не сломан. От трещин еще можно избавиться. — Чем? — Тем же, чем всегда. — Ли вальяжно откидывается в кресле. — Кровью. Хёнджин истерично смеется, что аж у самого запершило в горле. Монитор запиликал чаще: сердцебиение подскочило, давление поползло вверх. В Минхо раздувается беспричинный гнев, из-за которого он шипит и стучит ладонью по подлокотнику: — Хватит. Хёнджин затихает и вытирает слёзы здоровой рукой, неловко задевая краем гипса щеку. — Ты правда веришь в то, что говоришь? — У меня нет причин врать. — А чего ты боишься? — вдруг интересуется Хёнджин. Вопрос застал Ли врасплох. — Я... — Ты боишься, что я умру? Или что я останусь калекой? Или что я больше никогда не смогу убивать для тебя? Что ты тогда будешь делать? Вот чего ты боишься на самом деле. Не смерти, не ада, не наказания. Ты боишься скуки. Минхо молчит уже долго. Кажется, он приятно удивлен, что сломанная кукла всё ещё способна кусаться. — Ты прав. Скуку я не могу контролировать. Когда она приходит, я готов на всё, чтобы её прогнать. — На всё? Даже на то, чтобы сломать меня? — переспрашивает Хёнджин. — Даже на это. — И как, помогло? Скука ушла? Минхо отводит взгляд. — Она всё ещё здесь. Я думал, что твоя боль прогонит её. Что твои крики, кровь, сломанные пальцы наполнят меня... чем-то. Но нет. Стало тихо. Он поворачивается лицом к Хёнджину и вскидывает одну бровь. — Каждому на жизнь дана одна попытка остаться человеком. Хёнджин фыркает. — Ну, мы с тобой её проебали. — Это ещё с какого ракурса посмотреть. Да, на нас висят грехи. Много грехов. Больше, чем на ком-либо из ныне живущих, вероятно. Но разве мы когда-то были людьми, Хёнджин? Нет, мы родились другими. Так что получается, что Бог нас обделил и не дал этого шанса вовсе. Мы не упустили попытку остаться людьми. У нас её просто не было. — Бога нет. Или он меня не любит. — шепчет Хёнджин. — Мы у него в чёрном списке, милый. — Минхо движется в сторону дверей. — Нас хотя бы заметили. Хван на секунду размышляет над сказанным. Минхо отлично умеет заставлять его участвовать в философских вопросах. — Отдыхай. Когда будешь готов скажешь. Я не буду тебя торопить. — До какого момента? — Пока мне не наскучит с тобой возиться. Сейчас бытие ощущается по-другому. И это твоя заслуга. Спасибо. — Что ты сказал? Впервые слышу "спасибо" из твоего рта. — Тогда радуйся. — Минхо кривится в оскале. — И ещё, Хёнджин. Твои родители мне не понравились. Они мелочные и жалкие. Ты не такой. Что бы они с тобой ни делали, они не смогли сделать тебя собой. Ты стал кем-то другим, кто интересен мне. Думаю, это хороший факт для поднятия самооценки. *** Хёнджин чувствует, как с каждой минутой что-то под кожей натягивается, скребёт по нервам и не даёт дышать. Снова больно. Игла в вене старательно сдерживает эту боль от того, чтобы разорвать его изнутри. Но капельница пустеет. Он видит как последние капли физраствора срываются с пластикового резервуара и уходят в трубку. Ещё полчаса и всё. И тогда ужас вернётся. — Эй, кто нибудь!.. — хрипит он. Где эта чёртова медсестра? Он помнит, что её приставили к нему. Она должна была сидеть в углу и следить за приборами. Но её нет. Ушла? Задремала? Вышла покурить? Да какая разница - её нет, и это единственное, что сейчас имеет значение. Хёнджин приподнимается на локтях. Движение отзывается вспышкой боли в правой кисти, зафиксированной металлическими спицами. Он шипит сквозь зубы и на секунду зажмуривается, пережидая, пока мир перестанет вращаться. Потом спускает ноги с кровати. Одна ступня касается пола, затем вторая. Он хватается за стойку капельницы, как за костыль, и подтягивается, вставая. Блять, как же больно... Колено распухло и не гнётся. Позвоночник простреливает при каждом шаге. Пальцы на ногах горят, будто их всё ещё вырывают плоскогубцами. Но он идёт меленькими шажками, опираясь одной рукой о стену, второй о капельницу, которая катится рядом на скрипучих колёсиках. Шаркает, хромает, оставляет на полу влажные следы от голых пяток. В пентхаусе пусто. Минхо нет. Гавон нет. Прислуги нет. Только он, его боль и бесконечный коридор, который ведёт вглубь дома. Сам Дьявол подсказывает дорогу к кабинету Минхо. Хёнджин знает, что ему туда нельзя. Знал. Но сейчас ему плевать. Боль съедает всё: гордость, осторожность, инстинкт самосохранения. Это такая тварь, которая не оставляет места ни для чего другого. Только она. У него должны быть лекарства. У него должно быть хоть что-то. Обезболивающее, успокоительное, хоть что. Только не шприц. Пожалуйста, только не шприц... но даже он, наверное лучше, чем эта боль. Он добирается до двери кабинета и толкает. Всегда открыто, ведь Минхо не боится воров. Это они боятся Минхо. Хёнджин заходит внутрь и оглядывается. Хван нахально открывает ящики, в которых нет ничего, что бы не касалось работы Ли Минхо. Где-то в углу даже есть сейф, но ему не до него. Ему нужны лекарства. А вот в шкафчике в стене слева от стола Минхо держит какие-то пузырьки. Хёнджин тянет дверцу на себя. Внутри ряды склянок, коробочек, блистеров. Он читает названия, но буквы расплываются перед глазами. Морфин? Нет. Амфетамин? Нет. Что-то на латыни и на немецком, не разобрать. Он роется, перебирает, отбрасывает ненужное, и вдруг его пальцы натыкаются на плотную папку. Кожаный переплёт:

Конфиденциально.

Ли Минхо.

Он открывает. Первая страница таит в себе герб национального центра психического здоровья. Дата стерлась, видимо, давно было дело. Диагноз:

F60.2.

Диссоциальное расстройство личности. Психопатия.

Врождённая форма.

Эмпатия отсутствует.

Чувство вины отсутствует.

Страх отсутствует.

Склонность к манипуляциям.

Высокий интеллект.

Повышенный интерес к сценам

насилия и смерти.

Рекомендация:

постоянное наблюдение, медикаментозная коррекция, ограничение социальных контактов.

Хёнджин наскоро читает и переворачивает страницу, где его ждет заключение психиатра. Подпись профессора, который консультировал Минхо всё его детство. Дальше идут результаты тестов, графики и диаграммы разного рода. Сравнительные таблицы: «уровень эмпатии - 0», «реакция на чужую боль - отсутствует», «способность к привязанности - не выявлена». И в самом низу, на последней странице, почерком Минхо, одна фраза: «Значит, я родился таким. Хорошо. Теперь я знаю, с чем работать». У Хёнджина пересыхает во рту. Нет, он не удивлён. Он всегда знал. С первой встречи, с выставки. Но видеть это написанным официально, медицинским языком, с печатями и подписями, это как смотреть на рентгеновский снимок души. Души, которой нет. В итоге, Минхо интересовался своим состоянием. Он проходил тесты и читал заключения. Он знал - и всё равно стал тем, кем стал. Жутко... — Интересное чтиво? Хёнджин замирает. Не может обернуться, парализован страхом. — Я... — начинает он, но горло перехватывает. — Ты в моём кабинете. — подтверждает Минхо. — Еще и роешься в моих вещах, читаешь мои документы. Ты, кажется, забыл, что я говорил про личное пространство? Хёнджин слышит приближающиеся шаги. Рука Минхо ложится на плечо Хёнджина и сжимает совсем не ласково. — Ты хоть понимаешь что ты нашёл? Не просто бумажки. Приговор, который мне вынесли в десять лет и который я оспариваю до сих пор. — Я не... — Не читал? Не понял? Не собирался? Он рывком разворачивает Хёнджина к себе. Папка падает на пол. Листы разлетаются, как белые птицы, подстреленные на лету. Хёнджин вскрикивает: боль от рывка пронзает позвоночник, колено подкашивается, и он падает на пол, прямо на эти диагнозы и графики. Минхо стоит над ним и поднимает руку. Хёнджин зажмуривается. Ждёт удара. Удара нет. — Я пришёл сюда из-за своего состояния, не из-за твоего... — выдыхает Хёнджин, не открывая глаз. — Мне было плохо. Мне было так хуево, что я не мог лежать. Я искал обезболивающее. Твои бумаги... я просто... случайно... Минхо растерялся. Ярость не уходит, но к ней примешивается удивление. Глядя на смертельно бледного Хвана, едва стоящего на ногах, с капельницей, которая всё ещё катится рядом, он видит его настоящего, которому настолько больно, что он был готов рыться в чужих вещах, лишь бы найти спасение. — Тебе плохо... насколько? — По шкале от одного до десяти... — Хёнджин облизывает губы, — ...одиннадцать, если не двенадцать. Я не могу, больше не могу. Он обхватывает себя руками за плечи, и Минхо видит, как его трясёт, что аж зубы стучат и глаза закатываются. Он на грани, за которой начинается болевой шок, а за ним и остановка сердца. Минхо подхватывает Хёнджина под мышки и легко поднимает. Хван за неделю болезни потерял в весе почти семь килограммов, и теперь он - кожа да кости, загипсованные конечности да синяки. — Ты идиот. — выносит свой вердикт Ли. — Почему ты не позвал медсестру? — Её... нет... никого... нет... — Я оставил её здесь. Я приказал ей не отходить от тебя. — Она ушла... я без понятия что с ней. Минхо незамедлительно связывается с Гавон. — Гавон, немедленно найди медсестру, которая была приставлена к Хёнджину. Узнай, где она. Если она покинула пост - уволь. Нет, сначала накажи, а вот потом уволь. И вызови доктора Чана. Срочно. Хёнджину плохо. Получив ответ девушки, Минхо убирает телефон и переводит взгляд на Хёнджина: тот почти без сознания, голова запрокинута, дыхание поверхностное. — Держись. Только попробуй умереть у меня на руках, и я тебя воскрешу и убью снова. Понял? У Хёнджина уголки губ чуть дёргаются. Ах Минхо... какой же ты неопределенный. ... Доктор Чан прибывает через двадцать минут. Признать, это рекордное время для человека, который живёт в часе езды от пентхауса. Видимо, Гавон объяснила ему, что опоздание будет стоить ему не только карьеры. Врач влетает в спальню с чемоданчиком. Помощница за ним уже другая, не та, что пропала. Она сейчас, вероятно, отвечает на вопросы Гавон. Или уже не отвечает никому. — Болевой шок у него. — констатирует Чан, едва взглянув на мониторы. — Давление падает, пульс нитевидный. Меняем препарат в капельнице. Добавляем анальгетик. Плюс вот это, — он протягивает медсестре ампулу, — Введи внутримышечно. И таблетки. Очень сильные. После них он будет спать долго. — Колите. — приказывает Минхо. Он стоит у изножья кровати и смотрит со скрещенными на груди руками. Укол, капельница, таблетки под язык. Хёнджин глотает, давится, кашляет, но глотает. Через десять минут его дыхание выравнивается, и мониторы перестают пищать тревожно. — Он будет жить, но ему нужен покой. Никаких стрессов и нагрузок. И никаких...— доктор Чан бросает взгляд на Минхо, — ...повторений того, что было. Минхо кивает. — Я останусь на ночь, медсестра будет дежурить. Пациент не останется один ни на минуту. Я лично за этим прослежу. — докладывает врач. — Хорошо. Я заплачу вдвое. — Я делаю это не ради денег. Потому что давал клятву Гиппократа. — А я плачу вам вдвое, потому что вы её нарушаете ради меня. Справедливость должна быть восстановлена. — без возражений бурчит Ли и неконтролируемо кусает щеку. Чан открывает рот, но не находит, что ответить. Отворачивается к пациенту, проверяя какой-то другой показатель. Минхо стоит ещё минуту, глядя на Хёнджина, и выходит. У двери он останавливается и тихо, почти шёпотом, произносит в пустоту: — Я же сказал: не умирай. Почему ты никогда меня не слушаешь? ... Ночь опускается окончательно. Чан и медсёстры уходят в гостевую, где для них оборудован пост наблюдения. Хёнджин спит. Минхо входит в спальню, когда всё стихает. Он садится в кресло у кровати и тянется к ладони Хвана, где поставлен катетер. Хёнджин открывает глаза. — Не спится? — спрашивает Минхо. — Таблетки странно действуют. Я вроде сплю, но... всё слышу и вижу. — Это нормально. Врач сказал, так будет. Побочный эффект. — А ты почему не спишь? Минхо поднимает плечи, отреагировав с деланным равнодушием. — Я никогда не сплю нормально. Ты знаешь. Вдох-выдох и пауза. Но теперь аппарат ИВЛ отключён, Хёнджин дышит сам. — Ты всё вычитал в моем заключении? – Ли прищуривается. — Да. — И что думаешь? Хёнджин осторожно поворачивает голову, чтобы не потревожить капельницу. — А что я должен думать? Я всегда знал, что ты псих. Ты на выставке спросил: «тоже хочется попробовать?», и я понял. — Почему тогда не ушёл? — Ты стал первым, кто не боялся меня. Кто смотрел на меня не как на больного. — Хёнджин кусает губы. — А ты? Ты когда понял, что я социопат? — Сразу. Я прочитал твоё досье после нашего знакомства. Узнал, что ты нищий, сломанный и очень, очень злой. Это было привлекательно. — Ты сталкер. — усмехается тот. — Я предприниматель, собираю информацию. Это мой бизнес. — Твой бизнес - убийства. — И информация. Одно без другого не работает. Наступило задумчивое молчание. Как будто они вдвоём сидят не в спальне, а где-то на берегу ночного моря и смотрят на волны. — Как ты понял, что ты социопат? — спрашивает Минхо. — Когда? Какое чувство у тебя было? Хёнджин долго молчит, смотря в потолок. — Я не помню точного момента. Это не случилось в один день. Оно копилось. Ты знаешь, какое у меня было детство. Я думал тогда: со мной что-то не так. Я думал, что я ошибка. А потом, в университете, я пошёл к преподавателю, которого потом убил в лифте. Я рассказал ему всё, что со мной делали. Всё, что я чувствую. — И тогда ты понял? — Со мной на самом деле всё в порядке, просто я другой. У меня нет того, что есть у других: эмпатии, совести, чувства вины. Но это не значит, что я сломан. Я - другая модель. Допустим, как айфон и андроид. Разные системы, но обе работают, только по-разному. Минхо словно слушает историю, которую мог бы рассказать сам. Только детали другие. — А я понял, когда психиатр сказал отцу, что у меня отсутствует эмпатия и это не лечится. Отец даже заплакал. А я смотрел на него и думал: «Почему он плачет? Я же не умер. Я всего лишь другой». Но я не сказал этого вслух, уже тогда зная, что некоторые вещи лучше держать при себе. — Твой отец... любил тебя? — Да. — без сожаления произносит Ли. — Он единственный, кто это делал. И я не знаю, любил ли я его в ответ. Я знаю как можно хотеть, обладать, не отпускать. Это, кажется, для меня любовь? К отцу я, все же, по другому относился. Может и любил. — Так странно слышать всё это от тебя. — Я никогда не говорил многого. Это не значит, что я не думал об этом. Я психопат, Хёнджин. Я не чувствую того, что чувствуют нормальные. Но у меня есть свой спектр. Он узкий и ограниченный. Но в нем есть ты - один, кто находится там не потому, что полезен, а... Хёнджин закрывает глаза. Монитор выдает его участившийся пульс. — Я тоже не умею проявлять чувства. Но у меня есть... что-то, что откликается на тебя. Может, это зависимость. Или просто привычка. Но это есть. — Этого достаточно? — Уже не знаю. Между ними расстояние где-то в другой плоскости. И оно сокращается. — Я решил. Хочу убить доктора Ким. — твердо подаёт голос Хёнджин. Минхо поднимает бровь. — Прямо сейчас? Ты не можешь встать. — Не сейчас, блин. Как только смогу ходить без капельницы. Ким слишком долго ждала. Она хотела запереть меня в психушку. — Хорошо, организую. — И ещё... — Хван колеблется прежде чем озвучить своё желание. — Хочу, чтобы ты пошёл со мной. — Я всегда с тобой. — Нет, будь со мной не по камерам и телефону, не через Гавон. Я хочу, чтобы ты был рядом и видел, как я делаю это своими глазами. Минхо испытующе глядит на него. Хёнджин съеживается под его напористостью. — Хорошо, буду рядом. — Ха, спасибо. — Не за что. — Ли поправляет трубку от капельницы, чтобы Хенджину было удобнее лежать. — Спи. Завтра у тебя реабилитация. Доктор Чан сказал, что ты должен начать разрабатывать пальцы. — Я разработаю. — Знаю, ты упрямый. Когда Минхо наконец оставляет его, Хёнджин думает о докторе Ким. В частности, как она смотрела на него с плохо отфильтрованным отвращением, с желанием отмыться от него. Нет, доктор Ким. Это вы нормальная и такая же, как все. Вы думаете, что мир делится на чёрное и белое, на здоровых и больных, на правильных и неправильных. Но мир сложнее, в нём есть и другие оттенки. Есть те, кто родился без совести. Я приду за вами, доктор. Причина не в том, что вы хотели меня запереть. Просто вы - символ всего, что я ненавижу в этом мире. Лицемерия, фальши и уверенности в том, что «норма» - это хорошо, а «отклонение» -это плохо.

Я покажу вам, что такое отклонение. Я покажу вам, что такое настоящая черная месса.