symbiosis.

Хван включает свет в красной комнате и обводит взглядом свои владения. Место, где он злой, капризный, мстительный бог. Ро Намхэ приходит в себя достаточно медленно, но и Хёнджин не торопит - сидит на краю стола, болтая ногой, и смотрит, как депутат выплывает из наркозного тумана. Хлорэтан постарался на славу: простой и эффективный препарат, пара капель на платок, и вот уже взрослый человек, привыкший повелевать, лежит на полу в незнакомом месте и пытается понять, где он и что с ним. — Добрый день. — дружелюбно говорит Хёнджин. — Вы меня не знаете, а я вас знаю. Вы Ро Намхэ, член трёх комитетов. Любите гольф, массаж и молоденьких практиканток. А ещё вы однажды перекрыли Ли Минхо путь для открытия новой корпорации в Гимпхо. Не вы ли сказали, что молодые бизнесмены слишком много о себе возомнили? Намхэ смотрит на него ещё не сфокусированными глазами. Пытается пошевелиться, но, сюрприз, руки-то пристёгнуты к подлокотникам кресла. Ноги тоже. Он дёргается и хочет кричать - поздно. Хёнджин не затыкает ему рот. Здесь кричи не кричи, а никто не услышит. Хван подходит к стеллажу, выбирая помощников. Инструментов много, глаза разбегаются. Скальпель для тонкой работы, кувалда для грязной, нож вообще для эротической близости с плотью. Всё не то. Есть один момент, который нужно решить. Хван ловит триггеры со шприцов. Срочно стоит разобраться, иначе какой он тогда убийца? Хёнджин специально выбирает шприц с самой длинной иглой, от одного вида которой у него темнеет в глазах. Он только учится преодолевать свои травмы. Получится ли - ещё неизвестно. — Вы знаете, что такое асфиксия? — спрашивает он, наполняя шприц какой-то жидкостью из пузырька. — Это когда нечем дышать. Лёгкие наполняются не воздухом, а... скажем так, жидкостью. Назовем это утопление на суше. Красивая смерть, скажите? Ходят слухи, она еще и очень мучительная. Он подходит к Намхэ. Тот уже полностью проснулся и раскрыл рот в беззвучном крике. — Но я не буду вас убивать. Сначала мы поиграем. Звучит весело? Хван вводит иглу в вену, не смотря на сам шприц. Если посмотрит - сам впадет в кому. Намхэ уже не сдерживается и кричит как резаный. Но для резаного еще рано. — Это миорелаксант, господин. Вы не сможете двигаться. Но чувствовать будете всё до последней капли. — рассказывает Хёнджин, распоываясь в улыбке от уха до уха. Дальше - больше. Хёнджин всё-таки берёт скальпель и начинает с пальцев. Фаланга за фалангой, снимая кожу, как перчатку, обнажая красное, блестящее мясо под ней. Намхэ беззвучно плачет, давясь слезами боли. Хёнджин сосредоточенно работает, делает надрезы на бёдрах и засыпает их крупной солью, прижигает раны паяльником. Запах жжёной плоти наполняет комнату. Хёнджин вдыхает его, как духи. Ему нравится. — Вы стойкий, это хорошо. Стойкие живут дольше, но и мучаются дольше. Такой вот парадокс. Мир не совсем справедлив, не думаете? — замечает он, откладывая паяльник. Намхэ только вытягивает шею, не в силах стерпеть адскую боль. Он смотрит на свои пальцы, на которых уже не было кожного покрова и теряет сознание на несколько минут. Хван в это время не прохлаждается и берёт швейные иглы. И начинает вгонять их под ногти Намхэ. Депутат дёргается, несмотря на миорелаксант. Тело предаёт его: мышцы ещё работают, хоть и слабо. Хёнджин смотрит на это с интересом учёного. — Ой как забавно. Ваше тело говорит с мозгом. Оно передает: опасно, брось, беги! А мозг слушает. Хороший мозг. Но когда сигналов слишком много, то он перегорает. Вы знали, что от боли можно умереть? Даже потеря крови и повреждения органов тут не нужны. Болевой шок - страшная штука. Сердце не выдерживает. Это мне по душе. Нравится доводить людей. Намхэ, к счастью или к сожалению, умирает не от болевого шока, а от той же потери крови. Хёнджин забылся и чересчур увлёкся. Скальпель вошёл глубже, чем нужно. Артерия на бедре порождает целый фонтан алого потока. Хёнджин отступает на шаг, оценивая картину. Кровь заполняет весь пол, течёт к сливу, образует маленькие ручейки и озёра. В воздухе стоит железный сладковатый аромат. — Ну вот... — разочарованно говорит Хёнджин, опуская уголки губ. — А я только разошёлся. Тело обмякает в креслеи голова падает на грудь. Ещё один готов. Хван опускает руки и по щелчку пальца ощущает себя сосудом, из которого только что вылили содержимое, а новое ещё не налили. Иногда он думает: почему я это делаю? Сам себе отвечает: потому что могу. И ещё: потому что Минхо просит. А сейчас что? Глухая усталость стучит по голове. Как после секса без оргазма. Как после жизни, которая не задалась. Он смотрит на вспоротый живот мертвого Намхэ с вываливающимися внутренностями, и что-то находит на него. А что там, внутри? Как оно устроено? Где прячется жизнь? А где смерть? Он без задней мысли запускает руку в разрез. Пальцы погружаются в тёплое и скользкое пространство. Внутренности чавкают. Хёнджин морщится от неожиданности. Ощущение странное. Как будто залез в мешок с сырым фаршем. Он шарит там, нащупывает что-то плотное, гладкое, сокращающееся - сердце? Или желудок? Может печень? Он не анатом и не знает где что конкретно находится. Хван ищет сердце. Где же оно, милое? Оно должно быть где-то здесь. У него самого сердца нет, так, может, он найдёт его у другого? Украдёт? Позаимствует - посмотрит хоть как оно выглядит. Рука внезапно выскальзывает из раны. Он вытирает пальцы о штаны, какая теперь разница. Вздыхает: либо все люди бессердечны, либо он все-таки слишком брезглив для таких вещей. Он набирает Гавон, понимая, что только теряет время своим любопытством. — Да. — Готово, Гавон. Комнату помою сам, тело сожгу. На улице есть бак для химических отходов. Машина нужна. В спальню хочется. — Машина уже выехала. Будет через пятнадцать минут у чёрного входа. — Отлично. — Хван Хёнджин? — Да? — Хорошая работа. Господин Ли будет доволен. Господин Ли будет доволен... Интересно, Хёнджин всё это творит для него или для себя? Или разница давно стёрлась? Мотая головой, Хван берёт шланг и начинает мыть пол. Кровь смешивается с водой и утекает в слив. Он старательно трёт кафель щёткой. Не привыкать: работал уборщиком в разных местах в возрасте четырнадцати лет. Закончив с уборкой, Хван заворачивает тело в полиэтилен, плотно оборачивая его в несколько слоёв, чтобы не протекло. Тащит мешок к чёрному ходу и на заднем дворе загружает тело в старый бак. Хёнджин обливает округу бензином из канистры, которую держат здесь специально для таких случаев. Чиркает спичкой. Огонь пожирает всё. Вот бы стать таким как пламя. Огненные языки лижут пакеты, и плоть чернеет и съёживается, а дым поднимается к серому небу. Воняет ужасно. Прах - ты, и в прах возвратишься. Но это не прощение для человека. Зачем этот порочный круг? Нет, зачем нужны люди? Подъехавшая машина сигналит, отвлекая Хёнджина. Кивая молчаливому водителю, Хван занимает любимое заднее сиденье и бессовестно закидывает ноги на переднее. Новые жертвы будут? Наверняка. У Минхо бесконечный список. Конвейер не останавливается. – жует он засевшую в подкорках мысль. — Что это за жизнь такая? Убивать, возвращаться и снова убивать. Хотя, если честно, до этого его жизнь была не лучше. Даже хуже. Жизнь, в которой он был никем и ничего не значил. Теперь он явно кто-то. Как минимум личный киллер Ли Минхо. И да, ему позволено спать в его постели. Это ли не успех? Разве это не... почти счастье? *** Почему-то первой мыслью при входе в дом становится, что каждая смерть похожа на предыдущую, как близнец на близнеца, и ни одна не приносит того, что приносила раньше. Где азарт? Где электричество в кончиках пальцев перед ударом? Где предвкушение, от которого пересыхает во рту? Всё вытекло. Хван стягивает куртку, небрежно вешая на крючок, с которого она точно упадет, как только он выйдет из коридора. Ботинки летят в угол, пусть Гавон ворчит, ему плевать. Тело умоляет о горизонтальном положении, а мозг ворчит о тишине. — Стоять. Блядь. Голос Минхо летит откуда-то из гостиной. Привык, что его приказы исполняются раньше, чем он их заканчивает. Хёнджин со стоном мычит и говорит устало. — Отвали. Я никакой. Всё ещё воняю трупом. Дай мне пару часов. Или вечность, я буду не против. Минхо наклоняет голову, заметив что-то интересное. — Что ты сказал? — От-ва-ли. — повторяет Хван, уже начиная кипеть. — Что, оглох? У тебя вроде слух хороший. Это у меня нервная система в хлам, а у тебя... Договорить не получается, так как Минхо уже рядом. Он пересёк расстояние между ними за какую-то долю секунды. Теперь его пальцы сжимают ухо Хёнджина, выкручивая раковину чуть ли не до хруста. — Ай! Ты... какого... отпусти! — Ты забыл, с кем разговариваешь, мой милый киллер. Ты забыл, где находишься. Я не люблю, когда со мной разговаривают в таком тоне. А я жду тебя тут как верный пес. Хотя нет, волк звучит лучше. Он тащит его за ухо в гостиную. Хёнджин упирается, шипит, чертыхается, но идёт. Ухо горит, вырываться бесполезно. Минхо сильнее, и они оба это знают. Ли отпускает его и толчком отправляет Хёнджина на пол. Тот падает на мягкий ковёр, купленный на аукционе за бешеные деньги. Как унизительно. Хёнджин переворачивается на спину, опирается на локти и смотрит на Минхо снизу вверх. В его глазах волнами наплывает ярость пополам с недоумением. — Ты совсем ебанулся? Я целый день убивал. Для тебя, между прочим! Я надышался дымом от горящего трупа, который, кстати, очень токсичен, и у меня теперь, наверное, рак лёгких. Я устал и хочу спать. А ты... — А я хочу знать, что с тобой происходит, — перебивает Минхо и встаёт над Хёнджином, нетерпеливо упирает руки в бока, — Ты не просто устал, а угас. Я заметил. Хёнджин усмехается, облачая клычок в кривой улыбке. — Что? — Ты прекрасно слышал. — Тогда объясни, блять. — Раньше ты шёл на убийство, как на свидание. Глаза горели, пальцы дрожали от предвкушения, ты возвращался - и в тебе было электричество. Оно искрило. Даже било мне в ладони, когда я касался тебя. А сейчас ты возвращаешься, как с завода. Пришёл, сделал, ушёл. Ни огня, ни азарта. Ни жизни. Что такое, Хван? Хёнджин сжимает трысущиеся губы. — И откуда ты знаешь, каким я возвращаюсь? Ты что, следишь за мной? Минхо усмехается, оставляя вопросы без ответов. Тут до Хёнджина доходит. Камеры. — Ты... — он приподнимается выше, округлив глаза, наполненные бешенством. — ты понаставил камер в красной комнате? Ты постоянно за мной смотришь?! Минхо обыденно пожимает плечами. — Разумеется. Это моя комната. Мой киллер. Ты думал, я отпускаю тебя убивать и не проверяю, как ты справляешься? Ты думал, я доверяю тебе на слово? Я не доверяю никому. Так что - да. Камеры есть, восемь штук и с записью на сервер. Я иногда пересматриваю. У тебя есть коронные моменты, знаешь? Вот тот эпизод с кувалдой, с Ким Ёнсоком мне приглянулся. Я поставил на паузу и долго разглядывал, как разлетаются осколки его милой черепушки. У тебя талант. Хёнджин вовсе опешил от этих слов. — Ты смотрел все мои убийства? — Все до одного, мой милый. — подтверждает Ли, улыбаясь со сощуренными глазами. — Правда кроме тех, что были вне комнаты. Но те мне описывала Гавон или ты сам. Да и я сам додумывал. У меня хорошее воображение. — Тебя в детстве головой вниз не роняли случаем? — скалится Хван, уже оглядывая пространство: что бы подошло лучше всего для хорошего такого удара по затылку? Хотя у Минхо сто процентов электронное табло вместо мозга, так что не проломишь просто так. Ах, как жаль. — Не помню такого. Меня на руки боялись брать, о чем тут речь. А вот тебя так избивали, что и извилинки не осталось. Да ведь? Минхо делает шаг вперёд и легонько пинает Хёнджина ногой в бок, словно тыкает палкой в полумёртвое животное, проверяя, живо ли оно. — Так вот, милый, ты угасаешь. И это проблема. Мне не нужен киллер, который убивает на автопилоте. Мне нужен тот, кто *хочет* этим заниматься, кто жаждет и получает удовольствие. Ты был таким. Но посмотри на себя: лежишь на полу и ноёшь, что устал. Раньше ты бы набросился на меня, уже держал нож у моего горла. — Раньше я был голодным. И у меня ничего не было. А теперь у меня есть ты и всё, что с тобой связано. Убийства, деньги, постель, этот ебучий пентхаус, эти ебучие камеры. Я наелся, понимаешь? Не хочется ничего. — огрызается Хван, поднимаясь на колени. — Вот как. — Минхо присаживается на корточки рядом с ним. — Значит, я тебя испортил? — Да. Нет. Не знаю... — Хёнджин отворачивается, прикусывая губу. — Я сам испортился, наверное. Минхо кладёт ладонь ему на щёку и настойчиво поворачивает его лицо к себе. — Ты не прав, какой тут «наелся». Ты заскучал, Хван Хёнджин. Это другое. Я знаю, ведь живу со скукой с тех пор, как мне исполнилось семь лет и я понял, что люди это просто мясо с амбициями. Скука тебе будет врагом. С ней нужно бороться. — И как ты борешься? — Я нахожу развлечения. — Минхо коварно улыбается и тычет свободным пальцем в грудь Хвану. — Например, тебя. Хёнджин фыркает, скрывая ухмылку под кулаком, прижатым к губам. — Раз ты угасаешь, то я устрою тебе веселье. — Не хочу. — О, тебя никто не спрашивал, сладкий. Зато у тебя снова загорятся глаза. Хёнджин никогда не понимает Минхо до конца. Вот что ещё не наскучило. — Что ты задумал? — спрашивает Хёнджин. — Узнаешь, когда придёт время. Хёнджин открыто плюёт ему в лицо. Заколебал уже, честно. Слюна попадает Минхо на скулу, на щёку и немного на край губ. Хёнджин делает это не думая, просто потому что внутри лопается терпение и смирение, с которым он позволял Минхо таскать себя за ухо, швырять на пол, пинать ногой. Он плюёт и замирает, ожидая взрыва. Взрыва нет. Минхо подносит руку к лицу и стирает слюну пальцами, смотря на них, а затем и на застывшего Хёнджина. Улыбается Минхо Нехорошо. Очень нехорошо. К добру не приведет. — Ого. Стал смелым? — И что? Имею право. — Просто... — Минхо брезгливо вытирает пальцы о рубашку, — Это уже второй раз. Первый раз ты блевал на мой костюм. Помнишь? Brioni, между прочим. Лимитированная серия. Теперь ты плюёшься мне в лицо. Слюни свои гадкие... ты уникален, Хван Хёнджин. Ты единственный человек, который делает со мной такое. И пока один, кого я до сих пор не убил. — Может, пора? — Давно пора. — Минхо снова присаживается на корточки и берёт его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Сегодня ты на крючке у меня, милый киллер. Намертво. — Я и так у тебя на крючке. С того момента, как ты вырезал свой номер на моей руке. Ты думаешь, я не знаю? Не глупый я, когда поймёшь! Ли наклоняется близко-близко и шепчет: — Тот крючок был пластиковый. Детская игрушка. Видел наборы рыбалки на магнитах? Так вот. Ты мог сорваться в любой момент и уйти. Ты почти ушёл после ссоры у дома твоих родителей. Но ты вернулся. И теперь... — он нежно проводит пальцем по скуле Хёнджина, — Я насажу тебя на железный крючок. Он продырявит тебе и сердце, и душу насквозь. Хочу, чтобы ты болтался на нём и не мог дёргаться. А что будет на конце этого крючка? — Что? — шёпот Хёнджина почти беззвучен. — Там буду я, дорогой мой. Моё тело, мои руки и губы. Ты попадёшь на крючок, сделанный из Ли Минхо. И сорваться с него будет нельзя. Потому что я не отпускаю то, что моё. А ты ‐ моё. Хёнджин не дышит, когда губы Ли касаются его виска. Сердце так и выпрыгнет в ладони, лично умоляя Минхо прекратить эту игру. — Тебе бы полечиться. — Да. Правда специалистов нет. — Ли вскидывает брови и отпускает Хвана, — А теперь иди спать. Восстанавливай силы. Тебе понадобятся все твои запасы безумия. Все до капли. Минхо удаляется в сторону спальни. Шёлк рубашки скользит по плечам, оголяя фарфоровую кожу. Стакан с недопитым виски остался на столике. Либо Минхо забыл, либо оставил специально, чтобы Хёнджин допил. Хван стонет и ложится на спину, раскинув руки по полу. На потолке в гостиной красивая лепнина, целые херувимы. Ангелы смотрят на него сверху и, наверное, плачут. Бедные создания. Раньше Хёнджин был на привязи, которую мог оборвать. Теперь нет. До самой смерти он будет здесь. Или даже после неё. Хван прикрывает глаза, давя на веки пальцами и смеется через глупую улыбку. — Я уже на железном крючке, идиот. Уже. Ты просто не заметил, когда успел меня насадить. А я не успел понять, когда перестал сопротивляться. *** Отрезвление после убийства всегда пахнет стиральным порошком и железом. Хёнджин не знает, почему именно так. Может, потому что в детстве их дом провонял химией, так как мать заливала спирт в пластиковые бутылки из-под отбеливателя, и этот запах въедался в стены, в мебель, в его кожу. А железо... железо равно кровь. Сколько ни мой руки, сколько ни три кафель в красной комнате, аромат металла остаётся. Он поселяется в ноздрях и выселить невозможно. Хван просыпается в три часа дня. Кокон из шёлковых кажется саваном. Ткань облегает тело, и Хёнджину на секунду чудится, что он умер. Может, и правда всё кончено? И тогда его последней жертвой стал Ро Намхэ. Он истёк кровью и всё, что сейчас - это посмертие, как чистилище. Но нет. Он жив, к сожалению. Мёртвые же не чувствуют запаха кофе, да?.. Хёнджин садится на постели. Слишком резко выходит, и перед глазами плывут чёрные пятна, а спина ноет так, будто он вчера не убивал, а разгружал вагоны с цементом. На прикроватном столике исходит паром чашка чёрного кофе. Никакого сахара и молока. Рядом лежит конверт. Тиснение: *Lee M.* Внутри ни строчки, ну прямо в духе Минхо. Но вот старинная гравюра выпадает на простыни. Хёнджин поднимает её двумя пальцами и подносит к глазам. Изображено мученичество святого Себастьяна. Тот привязан к дереву обнажённый, прекрасный в своём страдании, с глазами, возведёнными к небу, и телом, утыканным стрелами, как подушечка для булавок. Стрелы торчат из бёдер, из живота, из груди. И одна совсем рядом с сердцем. Но святой ещё жив. Он ещё терпит. Хёнджин переворачивает гравюру и на обороте видит адрес. Ниже наклонным почерком Минхо выведена цитата на латыни. Хёнджин не знает этого языка, но Минхо, ох уж этот предусмотрительный ублюдок, даёт перевод тут же:

In interiore homine habitat veritas.

Во внутреннем человеке обитает истина.

Хёнджин смотрит на святого Себастьяна. Сегодня что-то изменится - вот что он понимает. У него заныли шрамы на предплечьях. Они еще давние, остались после наркоманских вечеринок матери, падений с лестниц, драк с одноклассниками и первой попытки вскрыть себе вены: правда неудачной, жалкой, проделанной тупым кухонным ножом, который не смог пробить кожу достаточно глубоко. Тело помнило то, чего разум ещё не знал. Пустота внутри него больше не искрила хаосом. Раньше было дело, да. Она была как оголённый провод под напряжением: дотронешься и тебя ударит током, который давал жизнь. Сегодня пустота затягивается серой коркой и превращается в обычную человеческую усталость, с которой живут миллионы, которую он так презирал в других. Еще шаг и он станет... нормальным. Какое отвратительное слово. Минхо, обладавший абсолютным чутьём на чужую деградацию, заметил это. Его марионетка остывала. Шедевр покрывался пылью. А для Ли нет греха страшнее, чем скука. Хёнджин отбрасывает простыню. Мышцы задеревенели, суставы скрипят, как у старика. Он молча одевается и по привычке выбирает всё черное. Кофе так и остаётся нетронутым на столике. Пар тает без следов. У двери он оборачивается, с прощанием глядя на гравюру, оставленную на подушке. — Святой Себастьян... надеюсь, ты знал, на что подписывался. ... Еще одна промышленная зона на окраине города - это не место для живых. Здесь даже чайки предупреждают: не ходи, не ходи, поворачивай обратно. Но Хёнджин едет по адресу, который оставил Минхо, и думает о том: если это ловушка, то очень даже красивая. Кожевенный завод, которым никто не пользуется вот как три года. Ворота заварены, но боковая дверь приоткрыта специально для одного человека. Хёнджин толкает её. Внутри сущий мрак. — Эй! Я пришёл! Где твоя хвалёная истина во внутреннем человеке? Где... — кричит Хёнджин в пустоту. Дверь за его спиной захлопывается, как в газовой камере. Хёнджин оборачивается. Дверь закрыта. Он толкает её - бесполезно. Бить плечом оказалось ещё бесполезнее. Ручки нет и замка тоже. — Блядство... Тут зажигается свет одинокого прожекторра сверху. Хёнджин заслоняет глаза ладонью, но свет всё равно жжёт сетчатку и настойчиво выбеливает всё вокруг, превращает пространство в операционную. И из динамиков под потолком раздается до боли знакомый смешок. Он записанный на плёнку, но такой реальный, что мурашки бегут по спине. — Привет, милый киллер. Мурлычет как кот. Хёнджина это бесит. — Ты знаешь, зачем ты здесь? Нет? Тогда я объясню. Ты стал предсказуемым. Огонь в тебе больше не жжёт мои пальцы, только коптит. А копоть я не люблю, пачкает сильно. Она оседает на моих вещах, моих мыслях и планах. Ты был пламенем, а стал дымящим фитилём. Хван как умалишенный крутится на месте, пытаясь понять, откуда идёт звук. Динамики везде: под потолком, на стенах, в полу. Голос Минхо обступает его со всех сторон, сводя с ума. — Я решил проверить, из чего ты сделан, когда резать будут тебя. Кровь польётся не из чужого горла, а из твоего собственного. Покажи мне своё искусство с другой стороны холста, Хван Хёнджин. Покажи, как ты умираешь или как ты выживаешь. Это и будет твоим последним шедевром. Устрашающий смех эхом гудит вдоль помещения. Внезапно из темноты, выходит четверо людей. Хёнджин не видит лиц. Да и не нужны ему лица. Он видит глухие чёрные балаклавы с прорезями для глаз, тяжёлые армейские ботинки, подбитые сталью и мясницкие фартуки, испачканные застарелой бурой грязью, которая когда-то была кровью. У первого в руке железный штырь, на зазубринах которого ещё болтаются какие-то ошмётки. Второй вооружен хирургической пила для костей с мелко насечёнными зубцами и удобной рукоятью. У третьего в арсенале плоскогубцы и канцелярский нож. У четвёртого обычная верёвка, но с петлёй на конце. Какие прелестные люди его встретили. Вот до Хёнджина и дошло. Минхо хочет узнать, где в нём прячется та самая истина, о которой написано в цитате. Хочет найти её скальпелем и пилой и препарировать его душу через тело. — Ты смотришь? — спрашивает Хёнджин, поворачиваясь туда, где, как ему кажется, висит камера. — Ты ведь смотришь, да, Минхо? Ждёшь, пока подадут тебе моё мяско? Хах, и дрочишь на это, наверное. На мою кровь и крики. Признайся, тварь! Первый удар он получает в колено. Штырь обрушивается прямо в сустав, с хрустом, который Хёнджин слышит изнутри, словно в его теле лопнула незаменимая деталь. Нога подкашивается. Он падает на бетонный пол, залитый чем-то склизким и холодным, и первое, что чувствует - удивление. Надо же. Я ещё не умер. Но без боли никуда. Раскалённая жгучесть идет от колена в позвоночник, в затылок, в кончики пальцев. Она заливает сознание. Хёнджин открывает рот, чтобы закричать, но крик застревает в горле, как рыбья кость. Он хватает ртом воздух, и вместе с воздухом в лёгкие попадает пыль, бетонная крошка и ческая взвесь. Он закашливается и сдерживает рвотные позывы. — Минхо... ублюдок... Ему снова не дают договорить. Один из мужчин хватает его за волосы, задирает голову вверх и забивает рот грязной ветошью, пропитанной машинным маслом. Воняет бензином и чьим-то старым потом. Хёнджин давится, пытается вытолкнуть кляп языком, но ткань уже разбухла от слюны, уже заполнила весь рот, уже перекрыла доступ кислороду. Дышать можно только носом. Дышать больно. В носу запёкшаяся кровь, вперемешку со слизью. И каждый вдох ощущается как глоток битого стекла. Его переворачивают на спину. Другой незнакомец наступает ботинком на горло ровно на кадык, перекрывая дыхание до багровых кругов перед глазами. Хёнджин дергается и хрипит. Хочет сбросить ногу, но сил нет. — Ты ещё живой, сладкий? — голос Минхо снова плывет из динамиков. Теперь он заинтересован. — О, жив, конечно. Я знаю твой пульс, давление и количество кислорода. На тебе датчики, Хёнджин. Маленькие, незаметные, под кожей на шее и запястье. Я ввёл их, пока ты спал. Несколько недель назад. Ты не замечал? Ну конечно, не замечал. Ты вообще многого не видишь, а оно рядом. Например, того, что я уже пять минут как возбуждён. Твоя боль - это афродизиак, милый киллер. Лучший из всех, что я пробовал. Хёнджин мычит сквозь кляп. Проклинает эту тварь в обличии Ли Минхо. Да, ему страшно. Да, ему больно. Но где-то на дне этих страданий, теплится мазохистская искра, вывернутая наизнанку. От мысли, что у Минхо трясутся пальцы от видя Хвана, у него между лопаток проходит разряд дикого, извращённого возбуждения. Это уже ближе к вершине их знакомства. Минхо забирает его жизнь руками этих ублюдков. И забирает полностью, до капли, а Хёнджин отдаёт её. Не добровольно, однако и не сопротивляясь. Они работают без спешки. Хёнджин чувствует каждую фазу своего разрушения, как будто его сознание разделилось на две части: одна корчится в агонии, вторая спокойно наблюдает и запоминает, откладывая идеи на будущее. Вспышка. Лезвие канцелярского ножа с противным визгом разрезает джинсы вместе с кожей на бедре. Хёнджин видит, как ткань расходится, а под ней обнажается сочащееся розоватое мясо. Сначала это тонкая белая полоска, подкожный жир, потом и мышцы выглядывает, сокращаясь в судороге. И только потом кровь. Пахнущая медью и парным молоком. Оголенные мышцы на ноге пытаются защититься от того, что уже произошло. Тело глупее разума. Тело всё ещё думает, что можно спастись. Разум уже знает: нельзя. Стальные зажимы фиксируют его конечности: их принесли откуда-то, прицепили к кольцам в полу, о которых Хёнджин даже не подозревал. Руки разведены, ноги тоже. Он распят на бетоне, как святой Себастьян на гравюре. Только вместо стрел - пила, нож, штырь и плоскогубцы. — Ты похож на него, на Себастьяна. Я специально выбрал эту гравюру. Не ту, где он привязан к дереву и уже мёртв. А ту, где он ещё жив и смотрит в небо с выражением экстаза. Говорят, святые испытывали наслаждение от мучений. Не потому, что были безумны. А потому, что в боли они видели Бога. Ты видишь Бога, Хёнджин? Или только меня? — паршивец Минхо, кажется, не собирался затыкать свой кровавый рот. Хёнджин не может ответить, так ему больно было. Но про себя думает: Ты и есть мой Бог - ревнивый, требующий жертв. Как тот, которому велели зарезать сына. Только я тебе не сын. Я тебе... кто? Пила касается левой лучевой кости. Металл о кость создаёт ужасно мерзкий звук. Хёнджин завывает сквозь кляп. Кажется, что голова сейчас лопнет, разлетится на осколки, и тогда всё кончится. Эх, хоть бы... Но голова не лопается и еще как-то продолжает работать. Кровь толчками выплескивается на кафель, несмотря ни на что. Ошмётки эпителия застревают между зубцами пилы. Один из нападавших наклоняется и счищает их пальцем. — Блять, он всё еще в сознании. Крепкий сукин сын. — говорит он своим коллегам. — Ли Минхо сказал: до конца. Пока не потеряет сознание. Или пока сам господин не скажет остановится. — бросает в ответ другой. До конца... какой конец? Смерть? Или есть что-то другое? Ему ломают пальцы по одному. Начинают с правой руки, что ещё цела и не была под пилой. Плоскогубцы обхватывают мизинец у основания. Сжимаются. Палец повисает под неестественным углом. Хёнджин сначала не чувствует из-за онемения. Шок. А потом... это не описать. Точно к обнажённому нерву приложили раскалённую проволоку. Он рвёт себе голосовые звязки через кровь, которая уже заполнила рот. Безымянный палец, средний, указательный, большой... Каждый несет свой собственный, уникальный оттенок боли. Хёнджин и не подозревал, что боль может быть такой разнообразной. Когда ломают все пальцы на правой руке, кисть превращается в безвольное месиво из хрящей и лопнувших вен. Она лежит на бетоне, Хёнджин не может отвести от неё глаз. Это его рука, которая успела сделать много всего. Теперь она ничто. Бесполезный кусок мяса. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Минхо из динамиков. Хёнджин не отвечает. — Ты меня слышишь. Твои датчики показывают, что ты в сознании. Сердцебиение учащённое, но стабильное. Давление повышено, но не критично. Ты держишься. Я горжусь тобой. Гордишься... да иди ты нахуй. Один из мужчин наклоняется, берёт левую руку Хёнджина и аккуратно, почти нежно, подцепляет ногтевую пластину на большом пальце. Хёнджин понимает, что сейчас будет. Он пытается отдёрнуть руку. Поздно. Зажимы держат крепко. Он пытается сжать кулак, но пальцы не слушаются. Рывок - и ноготь отделяется от ложа. Хёнджин выгибается дугой. Позвоночник хрустит, вот ещё немного, и сломается тоже. Сорванный ноготь с влажным шлепком падает рядом с его лицом. Такой крошечный кусочек тела. Такой незначительный. А боль от него как от ампутации всей конечности. Хёнджин размышляет: Странно, никогда не замечал его. Никогда не думал о нём. А теперь он лежит на полу, отдельно от меня, и я чувствую себя так, будто потерял часть души. — Корни страданий уходят вглубь. — голос Минхо становится тише, словно прямо шепчет на ухо. — Но только там рождается истинное величие. Это не мои слова. Ты сейчас на самом дне, Хёнджин. На дне боли, на дне унижения, на дне самого себя. И оттуда есть только два пути: вниз, в смерть, или вверх, к величию. Что ты выбираешь, мой киллер? Ни вниз и ни вверх. Я выбираю остаться. Я выбираю уровень, где мы наконец будем на равных. Даже такой ценой, но я докажу, что ты не имеешь право так со мной играть. ... Во время представления Минхо сидит в своём кабинете. На столе трещит монитор с плоским экраном, на котором неподвижное тело Хёнджина едва заметно содрогается от агонии. Качество изображения превосходное. Можно разглядеть каждую каплю крови, слезу и судорогу. В дверь стучат. — Войдите. Гавон. Руки заметно дрожат, когда она ставит на стол свежие документы. Что-то о Бон Тэри, чья репутация уже начала трещать по швам и о докторе Ким, чья очередь приближается с каждым часом. Но всё это сейчас неинтересно. — Господин Ли, медики на позиции. Они ждут сигнала. Но если мы не заберём его в течение пяти минут... — хлопочет Гавон, видя ужасающую картину, что происходит с Хваном в реальном времени. — Я знаю. У него уже некроз, отальный шок. И скоро смерть. — Тогда почему мы ждём? Минхо хмыкает и приближает лицо Хёнджина крупным планом. Тот сам себе прокусил щёку изнутри, пытаясь не кричать. Глаза залиты кровью, но всё ещё открыты. И улыбаются, чёрт возьми. Хёнджин на экране едва заметно ухмыляется разбитыми губами. Прямо в объектив камеры. Он знает, где она установлена. Давай, продолжай. Посмотрим, кто сломается первым. – говорит этот убийственный взгляд. Минхо откидывается в кресле. — У него ещё есть три минуты. — равнодушно выдает он. — Знаете, кажется, что и минуты будет достаточно. Если он еще сможет перетерпеть. — Экстаз святой Терезы тоже выглядел как пытка. Ты знаешь эту скульптуру? Бернини, семнадцатый век. Тереза в экстазе: ангел пронзает её сердце золотой стрелой, а она запрокидывает голову и стонет. Но это не боль, а наслаждение. Высшее проявление любви к Господу. Она причащается. Хёнджин сейчас тоже причащается. — Но вы же... — Гавон запинается, не находя вежливых слов. — Вы же почти уничтожили его. Зачем? Минхо наконец поворачивается к ней. Эта улыбка страшнее любого насилия, которое сейчас происходит на экране. — Чтобы проверить, сможет ли он воскреснуть. — Господин Ли. Не шутите. — Ты же знаешь, я не люблю бракованный материал. Если он умрёт, то он был недостаточно хорош. Мне придётся искать нового человека. Это утомительно. Гавон устало качает головой. За этот месяц Ли заставил ее нервничать больше, чем за остальные годы. — Однако, если Хван пройдёт через это и не сломается... тогда он станет идеальным. Моим персональным чёрным смерчем. — Вашим? — Моим. — Минхо облизывается и отводит взгляд. — Отправляй врачей. Сейчас. Отрежьте всё, что сгнило. Зашейте остальное. И принесите мне его кровь. Я хочу оставить его себе на память. Гавон медлит секунду, но когда обращает внимание на экран, а Хёнджин уже на грани, то она ускоряется: — Будет исполнено. Проводив Гавон, Минхо выдыхает и садится на край стола. — Ты справишься, я знаю. Мой святой Себастьян. Моя истина во внутреннем человеке. Незнакомцы в балаклавах прекращают работу, услышав сигнал по рации. Они переглядываются. Один пожимает плечами, другой бросает пилу на пол. Третий подбирает с бетона окровавленные куски и аккуратно заворачивает их в носовой платок, а последний снимает зажимы и отходит в темноту. Хёнджин сквозь мутную плёнку агонии смотрит в объектив и шепчет разбитыми губами: — Я... всё ещё... здесь... И теряет сознание. На мониторе в кабинете Минхо вспыхивает красная лампочка: «Критический уровень. Потеря сознания». Минхо улыбается. *** Хёнджина доставили через отдельный вход. Сейчас он стал расходным материалом. Ещё дышал и цеплялся за жизнь кончиками сломанных пальцев. Носилки, накрытые стерильной простынёй, проплыли по коридору, как похоронная процессия из одного человека. Гавон шла впереди, указывая путь. Её лицо было белее обычного, но руки не дрожали. Не имели права. Хвана уложили в гостевой спальне, которую за два часа превратили в палату интенсивной терапии. Аппарат ИВЛ, капельницы, мониторы, даже дефибриллятор на случай, если сердце решит остановиться: а оно решалось уже дважды, пока везли в сеульскую частную клинику, и ещё раз, когда перекладывали с операционного стола на каталку. Хёнджин умирал трижды за эту ночь. И трижды возвращался. Не потому что хотел. А потому что *он* не разрешил. — Он не умрёт. — сказал Минхо врачам, когда те только начинали. — Если умрёт, то я сразу расценю это как вашу профессиональную некомпетентность. А вы в курсе, что бывает с некомпетентными людьми в моём окружении. Они знали, поэтому и старались как могли. Теперь, спустя двенадцать часов после операции, Хёнджин лежит на больничной койке, встроенной в интерьер спальни, как чужеродный орган. Кожа бледная до синевы. Грудь вздымается редко, неровно, и кислородная маска запотевает в такт дыханию. Левая рука загипсована от пальцев до локтя. Правая, что пострадала сильнее, упакована в металлический фиксатор с винтами и спицами, которые торчат из-под бинтов. Ноги под одеялом, ну или то, что от них осталось после пилы и штыря, обмотаны бинтами, пропитанными розовой лимфой. Ногти, сорванные плоскогубцами, покоятся в отдельном контейнере - конечно это Минхо попросил сохранить. Врачи не спросили зачем. С такими людьми, как Lee M, вопросов не задают. Доктор Чан склоняется над пациентом. Его пальцы двигаются точно: проверить капельницу, поправить дренаж, сверить показания монитора. Сердцебиение нитевидное, давление очень низкое, сатурация девяносто два процента. Не критично, однако и не хорошо. Он работает на Минхо уже семь лет. Семь лет латает то, что Ли ломает. Семь лет закрывает глаза на происхождение ран и пишет в отчётах что-то менее уголовно наказуемое. За деньги решается всё, и бумажки Минхо впрямь решили многое: образование сына доктора в Стэнфорде, лечение жены в швейцарской клинике, ипотеку за дом в хорошем районе. Доктор Чан давно продал душу. Просто раньше она стоила дешевле. А теперь подорожала потому что то, что он видит сейчас, не укладывается ни в одну медицинскую классификацию. Две запуганные медсестры в стерильных халатах поверх формы замерли у приборов. Одна держит шприц-пистолет с физраствором. Вторая крутит бинты. Обе стараются не смотреть на пациента. Крови не боятся. Больше того, кто стоит за дверью. Минхо заходит без стука. Ни следа волнения. Ворон прилетел посмотреть, не пора ли клевать мертвую тушку. Ли резко останавливается у изножья кровати. Доктор Чан чувствует его присутствие спиной и выпрямляется. — Докладывайте. — авторитетно бормочет Минхо, надеясь услышать хороший чёткий ответ. Врач поворачивается с чем-то новым в своих глазах. Минхо не видел у него раньше. Сомнение? Протест? Совесть? Так это всё сам Чан считал ампутированным много лет назад. — Операция прошла успешно. Мы восстановили целостность сосудов, остановили внутреннее кровотечение, зашили разрывы мягких тканей. Лёгкое функционирует, хотя плевральная полость была задета сломанными костями, так что пришлось дренировать. Сердце не пострадало. Это чудо. Лучевая кость на левой руке восстановлена с помощью металлоостеосинтеза. Правая кисть... — он бросает жалостливый взгляд на пациента, — Вот она пострадала сильнее всего. Мы точно сохранили большой палец и указательный. Остальные - под вопросом. Возможно, частичная ампутация или сшивание с новой кожей. Ногтевые пластины на ногах не восстанавливаются. Сорваны с корнем. Плюс ко всему у него разрыв связок коленного сустава, трещина в позвоночнике, множественные гематомы внутренних органов и... — Я разве спрашивал список повреждений? — недовольно мычит Минхо, фыркая в сторону. — Я спрашивал, будет ли он жить. — Будет, но... — Но? — Но я хочу спросить, господин Ли. — Чан выпрямляется, расправляет плечи. Ему шестьдесят два, он пережил две эпидемии и бесчисленное количество ночных операций при свете керосиновых ламп. Он не привык бояться. Но сейчас ему страшно не за себя. А то, во что превратилась его работа. — Не перегнули ли вы палку? Минхо молчит. Становится слышно, как дышит Хёнджин сквозь кислородную маску. Несчастному еле как удаётся делать вдохи даже со специальными приспособлениями. Врач, приняв молчание за разрешение, продолжает: — Я работаю на вас семь лет. Я видел разное. Огнестрельные ранения, последствия пыток, избиений, кислотных атак. Я никогда не спрашивал, откуда это. Я делал свою работу. — он указывает на тело Хёнджина, — Но это уже пытка. А вы говорите мне «спасите его». Вы звоните мне в три ночи и требуете лучших специалистов. Вы платите бешеные деньги за операцию, которая не гарантирует результата. Значит, он вам важен. Доктор Чан волнительно потирает руки и делает шаг навстречу Минхо. — Но если он вам важен, господин Ли, то почему вы сделали с ним это? У Минхо только глаза чуть сужаются. И доктор Чан, набравшись то ли смелости, то ли глупости, добавляет: — Я должен предупредить вас как врач. Кое-что из того, что мы пытались восстановить - уже не восстановится. Никогда. Нервные окончания на правой кисти повреждены необратимо. Левая нога с частичной потерей чувствительности. Возможно, будет хромота. И это не говоря о психологической травме, которая... впрочем, это не моя специализация. Но я знаю одно: если вы хотели наказать его, то вы очень даже преуспели. Если хотели сохранить - увы, вы ошиблись. Молчание. Минхо отрывается от косяка. Он подходит к доктору Чану и смотрит сверху вниз. Он выше на полголовы, и сейчас эта разница кажется большим фактором власти. — Вы закончили? — спрашивает Ли как ни в чем не бывало. — Я... да, я просто хотел... Рука Минхо взлетает и смыкается на горле доктора, сжав трахею, перекрыв доступ к воздуху, припечатав затылок к стене. Доктор вскидывает руки, хватается за запястье Минхо. Бесполезно, это всё равно что пытаться разжать стальной капкан. Седеющие брови взлетают вверх, и губы беззвучно шевелятся. Медсёстры ахают. Теперь хозяин этого дома другой. — Эх вы, Доктор Чан. — поджимает тот губы и сводит плечи. — Я ценю вашу работу. Вы лучший хирург в этой стране и спасали моих людей десятки раз. Он чуть усиливает хватку. Лицо Чана начинает багроветь. — Но если вы ещё раз позволите себе усомниться в моих решениях вслух, при свидетелях, с этим осуждающим выражением на лице... я не постесняюсь и отрежу вам не пальцы, а язык. И заставлю вашего сына смотреть. Вы знаете, я умею. Вы знаете, я делал это раньше. Вы присутствовали при этом. Разве нет? Чан пытается кивнуть. Получается плохо, хватка не даёт. Но в его глазах уже нет протеста. Только сейчас приходит запоздалое сожаление о том, что он вообще открыл рот. — Вы спросили, не перегнул ли я палку?Отвечаю: нет. Палка ещё не перегнута. Это не ваш пациент. Я решаю, что с ним делать и как далеко заходить. И если я захочу сломать его полностью до состояния овоща, а потом собрать заново по кусочкам - я сделаю это. А ваша задача обеспечить медицинскую сторону. Не этическую, не моральную. Ме-ди-цин-ску-ю. Вы поняли? — Я... понял... — хрипит Чан, став фиолетовым от удушение. Минхо отпускает его. Доктор сползает по стене, хватаясь за горло, кашляя, жадно глотая воздух. Медсёстры не двигаются. Одна из них, кажется, плачет. Минхо отворачивается от них и подходит к кровати, рассматривая Хёнджина. Тот всё ещё без сознания. Глаза закрыты. Губы под маской разбиты, запеклись коркой, но всё ещё сохраняют форму - хорошо, что не поменялись. Всё еще пухлые, которые Минхо так любит кусать, терзать, впиваться в них до крови. Минхо на удивление аккуратно наклоняется, чтобы не задеть никакой провод, тянущийся к ослабленному телу Хвана. Он протягивает руку и смахивает прядь волос со лба Хёнджина. Пальцы касаются горячей, влажной от пота кожи и задерживаются на мгновение. — Ты справился, достойно прошел через это. — никто, кроме лежащего без сознания Хёнджина, не слышит его слов. — Я верил в твою силу. Ах, мой милый киллер... ты почти стал святым. Минхо проводит пальцем по линии лба, где под кожей ещё не рассосался огромный синяк. Потом выпрямляется и поворачивается к бригаде. Лицо снова спокойное и холодное, как для всех. — Продолжайте. Я хочу, чтобы он очнулся к утру. Слышите? К утру. Я не принимаю оправданий, а только результат. Если он не очнётся, то вы будете объяснять мне, почему. И поверьте, вам не понравится мой метод слушания. Он обводит взглядом врачей. Доктор Чан всё ещё растирает горло. Медсёстры всё ещё белее мела. — И ещё одно... — добавляет Минхо, уже от двери. — Когда он очнётся, я хочу, чтобы он мог говорить, видеть и слышать. Пальцы, ноги, хромота, шрамы это неважно. Шрамы украшают мужчину. Особенно моего мужчину. Он слащаво улыбается и убирает руки за спину. — Работайте. Хёнджин будет жить просто потому, что так приказал Минхо. А его приказы не обсуждаются.