Хозяин Леса

      Лес нависал над ним глухой, плотной стеной. Каждое дерево, каждый сук скрипел и шуршал, словно ведя разговор между друг другом. Этот гомон казался живым и сознательным – будто сам лес, оскорбленный свежими рубцами на своей опушке, решил задавить в пришельце последние остатки человеческой воли. Прямая линия вырубки щерилась в его сторону острыми пеньками и сухостоем, напоминая о дерзости королевского приказа.       Аскель обернулся в последний раз. На горизонте, купаясь в косых лучах предвечернего солнца, сверкали знакомые шпили и башни Мана. По пыльному тракту, петлявшему от городских ворот, неспешно двигалась груженая повозка. Возничий, заметив одинокую фигуру у зловещей кромки леса, привстал на козлах, прикрыв ладонью глаза от света.       – Эй, парень! – донесся до Аскеля приглушенный ветром окрик. – Ты куда? Стой!       Голос был хриплым, старческим, но полным неподдельной тревоги. Аскель почувствовал, как все его существо рванулось на этот зов. Каждая клетка тела вопила, чтобы он отозвался, махнул рукой и пошел навстречу повозке, назад к дымным очагам, к звону кубков, к людям. Он стоял как вкопанный, не в силах сделать шаг в какую-нибудь сторону.       Повозка, подъехав ближе, остановилась. Аскель ясно различил лицо старика в потертой соломенной шляпе, его испуганные, широко раскрытые глаза.       – Одумайся, сынок! – кричал возница, жестикулируя в сторону города. – Туда, в эту чащобу, добрые люди не ходят! Никто оттуда не возвращался! Иди с нами, пока не стемнело!       Он не попрощался. Эта мысль засела глубоко внутри и тяготила его. Он не сказал им правды. Он солгал, глядя в сияющие глаза короля и в побледневшее лицо Нимерии. Солгал, что прогнал колдуна прочь, что тот отступил, сломленный доблестью потомка Героев. И город поверил. Сегодня в его честь звенели уже не тревожные, а ликующие колокола, на площадях выступали актеры, а из распахнутых окон дворца лилась музыка и гул пира. Весь Ман ликовал, обретя легендарного защитника, способного одолеть самого Морвата.       Стыд сдавил ему горло. На том пиру дорогие яства казались ему пеплом, а вино – тяжелой, одурманивающей жижей. Оно не веселило, а лишь пригвождало к креслу, делая каждое движение непомерно трудным. Под взглядами восхищенных гостей он чувствовал себя подлецом.       Лес пах прелой листвой и хвоей. Сделав глубоки вдох Аскель шагнул вперед. Тень первых деревьев-великанов накрыла его с головой, словно вода.       И ничего не изменилось.       Он все еще видел повозку на дороге, возницу, кричавшего и махавшего руками. Все еще чувствовал на щеке ласковое, живое тепло уходящего солнца и упругий напор ветра, дующего с полей. Сердце его сжалось от горькой обиды. Самый жестокий обман, на который был способен этот лес, – это притвориться обычным. Дать последнюю иллюзию выбора, показать, что можно просто обернуться и вернуться в тот мир, где тебя считают героем.       Он развернулся спиной к свету и пошел вглубь, намеренно вдавливая пятки в мягкий ковер из прошлогодней листвы. Дороги здесь не было. Приходилось продираться через цепкие лапы кустарников, огибать мохнатые, исполинские стволы, путаться в корнях, похожих на окаменевших змей. Его путь, решительный у опушки, тут же превратился в хаотичное, бессмысленное блуждание. Солнце исчезло, поглощенное бесчисленными ярусами хвои и листвы. Влажный полумрак охватил все вокруг, и стало тихо, прохладно и чуждо. Аскель шел вперед, уже не выбирая дороги, а просто подчиняясь тяготению этой чащобы. Он вошел в лес. Если здесь его настигнет смерть – это перестанет быть его проблемой. Это будет просто… данность.       Воздух густел, начинало заметно вечереть. Он не взял с собой ни запасов, ни оружия – лишь немного еды да несколько безделушек, дорогих сердцу, а не телу. Плечи согревала тонкая шерстяная шаль, принадлежавшая когда-то Нимерии. Он стащил ее давно, а она, конечно же, заметила, но сделала вид, что нет. Эта маленькая, взаимная тайна теперь жгла ему кожу.       Он пошел бы за ней в этот лес. Если бы Морват не принял обмен, он, не раздумывая, вошел бы сюда с мечом в руках, чтобы вызволить ее или умереть. Вошел бы как Герой, чью гибель будут оплакивать и воспевать.       Но он вошел один. Украдкой, по своей воле, с клятвой, данной из-за собственной слабости. И поэтому происходящее ощущалось не как подвиг, а как самое подлое и малодушное предательство. Предательство своего города, своего короля, своей крови. И – о, ужас! – в самой глубине души, под толщей стыда и отчаяния, таилось самое желанное, самое постыдное облегчение. Облегчение от того, что не нужно никого спасать. Что нужно просто… идти. И принять то, что ждет его впереди.       Он шел всю ночь, окончательно заблудившись во тьме, что сгущалась между деревьями плотнее стен. Казалось, Владыка леса не проявлял ни малейшего интереса к тому, кто входит в его владения, а кто – нет. По какой-то глупой, человеческой наивности Аскель ожидал, что колдун встретит его почти сразу, как важного гостя или, наоборот, как долгожданную добычу. Морват же продемонстрировал свою силу, заманил в свои сети потомка Августа – и словно забыл о нем. В этом было что-то унизительное. Хуже даже, чем открытая враждебность. Ведь убийство Героя для такого существа, наверное, было бы желанным исходом, трофеем. А так… Аскель был просто человеком, переступившим порог.       Обычные люди не могли ничего противопоставить древнему существу, а потому не представляли ни опасности, ни, видимо, интереса. Морват, вероятно, мог стереть Ман с лица земли одним лишь желанием и не делал этого лишь потому, что за людьми пришли бы другие потомки Героев – шумные, надоедливые, вечно бряцающие оружием. Простое исчезновение одного из них было куда изящнее и тоньше. За одним можно заманить второго, а там и третьего... Чудище, прожившее больше тысячи лет, было не только сильно, но хитро и изворотливо.       Когда серое предрассветное марево начало размывать очертания стволов, Аскель вышел на небольшую поляну и остановился. Она была залита мягким светом. Здесь уже вовсю сияло утреннее солнце, в то время как вокруг все еще царил ночной сумрак. Измученный, он с облегчением рухнул на мягкий мох, укрывшись плащом. Шаль Нимерии, бережно свернутую, он спрятал у себя на груди, под одеждой, защищая от утренней росы – чтобы шерсть не отсырела, а краски не померкли.       Его сон был тяжелым и беспокойным, но человеческая речь, прозвучавшая совсем рядом, выдернула из его объятий куда более бесцеремонно. Аскель попробовал выхватить меч, которого не было, и лишь досадливо скривился.       – Какой упрямый человек, – повторил голос, похожий на отдаленный гул подземной реки.       Перед ним, посреди поляны, греясь в лучах солнца, сидел дракон. Не горный ящер, не летучий змей из придорожных баек, а самое настоящее хтоническое чудовище, о котором Аскель читал лишь в пыльных хрониках времен первых Героев, считая эти описания аллегорией или вымыслом. Существо было огромным, размером с трехэтажный дом, не меньше, но удивительно гармонично вписывалось в лесную чащу. Его чешуя отливала глубоким изумрудом и малахитовой зеленью, сливаясь с травой и листвой, будто он был привычной частью этого леса.       Раскинув перепончатые крылья, дракон нежился на теплом свету, точно гигантский, довольный кот. Он приоткрыл одно веко, бросив на Аскеля оценивающий, невероятно осмысленный взгляд желтого глаза с вертикальным зрачком, и снова закрыл его, будто не найдя ничего занимательного.       «Значит, смерть все-таки найдет меня здесь», – мелькнуло в голове у Аскеля. Но странным образом это осознание не вызвало страха, лишь усталость. Он пришел сюда обреченным, и сто лет службы казались такой же невыполнимой задачей, как и победа в бою. Поэтому, отбросив обычную осторожность, он нарушил тишину.       – Я вторгся на вашу территорию? – спросил он.       Дракон, не открывая глаз, издал негромкое урчание, похожее на отдаленный раскат грома.       – Моей территории здесь нет, – произнесло существо снисходительно. – Лес – он для всех и ни для кого одновременно. Просто некоторые… чувствуют себя здесь хозяевами. А другие – гостями. Или едой.       Аскель попытался проделать с драконом тот же фокус, что и с Морватом: слегка отвел взгляд, пытаясь уловить другую его ипостась краем глаза. И к своему изумлению, вместо изумрудного бока чудовища, он увидел человека. Мужчину с оливковой кожей, короткими чёрными, чуть вьющимися волосами, одетого в простую одежду из грубой ткани. Довольно тощего, особенно в сравнении с драконьим обличием. Человек сидел в той же позе – расслабленно, прислонившись к невидимому древесному стволу, и смотрел на Аскеля с лёгкой досадой.       Дракон тяжело вздохнул и потер переносицу. Удивительно обыденно, как это делал любой другой человек.       – Вот проблема, – сказал он. – Ходишь тут, будишь всех. Ты бы хоть позвал его, что ли… Морвата. А то бродить, пока тебя не сожрут русалки или не разорвут волки – не самая лучшая идея, поверь. Да и нам спать мешаешь.       Аскель ошарашено замер, вперившись взглядом в тварь, которая решила читать ему нотации. Причём с таким видом, будто он не просто шёл по лесу, а бесновался, вопил и бил в барабаны, намеренно мешая покою окружающих. Было даже немного обидно.       – Я дал клятву… – начал он, но дракон перебил его.       – Явиться в лес и служить сто лет, – произнёс он, кивнув, словно самому собой разумеющемуся. – Морват что-то такое говорил. А жаль. Я надеялся, что наконец-то начнётся охота. Рвать вас, рыцарей, десятками – это занятие куда более интересное. Ваша кровь, – он причмокнул, и чешуйки на его горле мелко задрожали, – пропитана изначальной магией. А потому куда как вкуснее обычной человечины. Вместо этого здесь бродишь ты один, да ещё и мешаешь спать, – последнюю фразу он произнёс с искренней досадой, будто сон был для него высшим благом.       – Извини уж, – опешил Аскель, сдерживая раздражение, – что пытаюсь исполнить волю самого хозяина леса. Я здесь впервые. Понятия не имею, куда иду и что должен делать.       – Ты идёшь в Лес, – невозмутимо подсказал дракон, снова приоткрыв одно веко. Жёлтый зрачок сузился, поймав солнечный луч и он закрыл его обратно. – Поэтому делай то, что от тебя требует Лес. Слушай его. Ходи, дыши, смотри. Это и есть служение Морвату.       Спорить с ворчливым ящером не было ни смысла, ни сил. Тварь и так знала о его клятве больше, чем он сам, а помогать явно не собиралась. Аскель почувствовал, как холод, впитанный за ночь, костенеет в мышцах. Плащ и одежда промокли от утренней росы. Ему нужно было согреться – развести огонь.       Он поднялся и отряхнулся, решив не обращать на дракона внимание. Подойдя к опушке поляны, он принялся собирать сухой валежник, тщательно выбирая лишь то, что валялось под ногами. Ломать живые ветки он не рискнул – здесь, в глубине леса, любое дерево могло оказаться не просто деревом.       Дракон наблюдал за этой суетой не без интереса. Существу не нужно было спасаться от холода. Так же, впрочем, как и любому другому обитателю этих мест. В отличие от них, Аскель чувствовал себя примерзко и никак не мог согреться.       А еще было то самое ощущение от взгляда в спину, из-за чего между лопаток неприятно зудело. Он видел то хвост, скрывшийся за деревом, то вздыбившуюся листву, под которой явно что-то ползло. Слышал вой, цокот, скрежет и еще сотню звуков.       Он очень глубоко в лесу. Но он не понимал, как успел забрести так далеко, ведь шел довольно медленно, постоянно петлял и возвращался, когда не было возможности продраться сквозь заросли. Схватив в охапку последние сухие ветки, Аскель быстро пошел назад, на поляну. Несмотря на то, что на ней сидело ужасное чудовище, оно, хотя бы, не таилось и было настроено поболтать, а не сожрать его.       – Странно, что ты пришёл именно сейчас, – задумчиво протянул дракон.       Он наблюдал, как человек копошится у груды хвороста: сооружает из веток подобие башенки, аккуратно укладывает внутрь сухой мох и траву, а затем достаёт из-за пояса кресало и огниво. В глазах чудовища, когда была высечена первая искра, мелькнул азарт.       – Морват же дал тебе время, – продолжил дракон, лениво катая слова на языке. – Пришёл бы лет через десять. Или двадцать. Зачем торопиться?       – Десять? – Аскель от неожиданности прекратил бить сталью о камень. Искры погасли. – Я должен прослужить ему сто лет! У меня нет в запасе лишнего десятилетия, чтобы «погулять».       Дракон медленно сложил свои перепончатые крылья и приосанился, а потом продолжил тем же снисходительным тоном:       – Сам подумай, человечишка. Ты что сейчас, что через десять лет – всё равно не сможешь отслужить весь срок. Так какая разница? Пожил бы себе в своём каменном гнезде, грелся у очага, пил вино… Коль уж дали отсрочку, почему бы ею не воспользоваться?       Аскель не нашёл, что ответить. Эти несколько дней в Мане после возвращения Нимерии он просидел как на иголках. Он постоянно ждал, что вот сейчас, сию секунду, стены снова поседеют, а в центре пиршественного зала материализуется ускользающая фигура колдуна. Чего ждать от такого визита – возмездия за обман? Насмешки? Или, что страшнее, напоминания о клятве перед всем двором? Любое публичное обвинение в клятвопреступлении сделало бы его и без того безнадёжное положение вдвойне позорным.       Он сгорбился, снова вернувшись к своему занятию. Но закоченевшие пальцы отказывались слушаться. Искры высекались тусклые: падали на мох и гасли, не успев даже обжечь его. Аскель встряхнул руки, пытаясь вернуть пальцам чувствительность и ударил камнем по кресалу точнее. Наконец, показалась тонкая струйка дыма.       И тогда с ним заговорили.       Голоса пришли не из одной точки, а родились отовсюду разом. Они были женскими, мелодичными и переливались друг в друга, словно струны невидимой арфы.       – Выглядит как человек… – прошелестело справа, ласково и печально.       – Ведёт себя как человек… – отозвалось слева, с лёгкой насмешкой.       – И пахнет… как человек! – оповестил третий голос прямо над ухом, звонкий и полный весёлого отвращения.       Аскель вскочил и завертел головой, выискивая источник этих голосов. Никого. Только дракон, наблюдающий за ним с любопытством. Он вновь попытался выхватить меч и вновь лишь тупо ударил себя по бедру.       – Значит, это и есть человек! – заключили голоса, а затем раздался их общий хохот.       И только тогда Аскель заметил изменения. Деревья по краям поляны стояли иначе. Ветви, ещё недавно устремлённые ввысь, теперь склонились ниже, образуя тёмные, неестественно правильные арки. Одна толстая ветвь лавра опустилась так низко, что почти касалась земли – он точно помнил, что проходил там, собирая хворост, и ему не пришлось нагибаться.       Сзади его внезапно обвили чьи-то руки. Мягкие, податливые, явно женские. Они прижали его спину к упругой груди и потёрлись ею. Он вздрогнул, сбросил руки и отскочил, ожидая увидеть перед собой женщину. Но перед ним было дерево. Вяз шуршал своими листьями, будто продолжал хохотать.       До Аскеля снова дотронулись – он почувствовал это сквозь стальную пластину наруча: лёгкое, ласковое поглаживание, сразу ставшее невыносимым. Он рванул прочь, и его взгляд выхватил виновника. Берёза. Она стояла вплотную к нему, но с другой стороны. Её белая кора неестественно ярко отражалась в сумраке, а тонкие ветви, гибкие как плети, медленно раскачивались, ощупывая воздух. Береза никак не могла расти рядом с лаврами и вязами.       Пока он смотрел, заворожённый её противоестественностью, ветви ожили. Они метнулись к нему все разом. Аскель вскрикнул, когда холодная, живая древесина обвила его запястья, щиколотки, сомкнулась на горле. Он дёрнулся, услышав скрип разрываемых волокон, и начал срывать их, одну за другой, словно ядовитых змей. Они цеплялись, впивались в латы, пытались проникнуть под них, одна тонкая плеть даже метнулась к его лицу, пытаясь залезть в рот. Он сдернул их, разорвав последнюю петлю и, спотыкаясь, пятился в центр поляны. Пространство вокруг внезапно съёжилось, стало тесным и низким.       Тогда деревья переглянулись. Отчего-то Аскель был уверен, что именно это они и сделали. Вяз пошёл волнами. Его твёрдая кора размягчилась, потекла, приняв очертания женского тела – высокого, стройного, смертельно бледного. Даже её губы были цвета зимней сливы. Длинные, русые волосы скрывали наготу, но она демонстративно откинула их за спину, предлагая ему смотреть. Береза последовала её примеру. Её облик был другим – хрупким, с чёрными волосами, которые она стыдливо натягивала на себя, словно одеяло. В их мёртвой, совершенной красоте не было ничего человеческого, только любопытство и голод.       – Не хочешь поиграть с нами, человек? – предложила та, что посмелее.       – Нет, – выдавил Аскель, сжимая пустые кулаки. Он боялся сказать больше, зная древние легенды: даже одно неверное слово, данное обещание или клятва в таком месте, могут стать петлёй.       Нимф было больше. Он чувствовал их присутствие в каждом дереве на опушке, в каждом шелесте. Эти лесные чудовища развлекались тем, что похищали понравившихся им людей и могли заласкать их до смерти. Если бедняге повезло и он сумел сбежать от не знающих меру тварей, то, в большинстве случаев, уже был немного не в себе. О многих деревенских дурачках говорили, будто они сбежали от нимф, а не родилсь такими.       – Ты такой красивый мужчина, – прошептала черноволосая, пряча лицо в завесе волос. Если бы в её жилах текла кровь, щёки наверняка залились бы румянцем. Её акцент, манера речи – всё выдавало в ней уроженку предгорий горы Эмферет. – Мне нравятся люди из моих родных земель. Ты ведь не отсюда… Твои предки жили за горой, да? Как и мои.       Аскель медленно отступал, пытаясь держать в поле зрения все меняющиеся силуэты. Она была права. Его род, потомки Августа, пришли с тех самых каменистых склонов, где лес отступал, побеждённый ветром и бедной почвой. И люди там жили в вечном напряжении с чащей: ходили за дровами и дичью, но помнили старые договоры. Помнили и страшные цены. Чтобы лес их не трогал, они могли принести в жертву молодую девушку. Эту, видимо, повесили на березе.       – Ты похож на моего суженого, – голос нимфы стал тоскливым. – У него тоже были тёплые ореховые глаза… и волосы, как солома в августе. Сильные руки, широкие плечи… И мягкая горбинка на носу, прямо как у тебя… – она вскинулась, будто ее внезапно настигло озарение. – Может быть, ты и есть он? Может, это ты вернулся ко мне? Улыбнись! – её шёпот превратился в настойчивое требование. – Улыбнись мне!       Он отступил ещё на шаг и упёрся спиной во что-то твердое. Пятиться было некуда. Аскель бросил быстрый взгляд на дракона, но по его морде было понятно, что он-то предупреждал. Как выжить в этом лесу, если даже огня нельзя добыть? Он мог бы обойтись без крыши, без удобств, даже без общества себе подобных. Но без огня выжить было нельзя.       – Я не хотел вас тревожить, – сдался он, заведя с нимфами разговор.       – Улыбнись мне! – упрямо повторяла черноволосая, явно начиная выходить из себя.       Очевидно, ни о чём другом речи быть не могло. Улыбнуться – значит признать её власть, попасть в силки её чар. А дурачком он жить не хотел. И без того уже бродит по этому лесу, связанный клятвой, предавший своих. Он должен оберегать лес. Но как оберегать то, что готово его убить?       Нимфа замолчала и вдруг ее глаза расширились от удивления. Она быстро сократила расстояние между ними, и её холодные пальцы потянулись к его груди, под плащ и поддоспешник, явно что-то учуяв. Аскель перехватил её запястья, стараясь не причинить боли, и – подчиняясь её настойчивому требованию – растянул губы в осторожную улыбку.       Но её интерес к улыбке мгновенно угас. Вместо этого она прошипела что-то на Первом Языке. И лес отозвался. Уже не гибкие плети берёзы, а толстые ветви лавра обвили Аскеля. В этих тисках он даже дёрнуться не мог, а нимфа по-хозяйски распахнула его плащ и выудила шаль. Брезгливо принюхалась:       – Женщиной пахнет, – произнесла она плоско и холодно.       На ее лице отразилась такая злость, что та, которая все это время стояла, откинув волосы, тоже зябко поежилась и укуталась в них.       – Ты посмел явиться ко мне в объятиях другой женщины?! – взревела черноволосая.       Она впилась в тонкую шерсть, нещадно раздирая ее и руками и зубами, будто кромсала вовсе не вещь, а человека. Аскель попытался крикнуть, что-то объяснить, но лавр, будто сочувствуя подруге, сдавил его ещё сильнее. Шершавая кора обволокла его челюсть, сомкнулась на губах, заглушив любой звук. Он мог только смотреть.       Когда от шали остались лишь клочья, нимфа обратила свой гнев на него самого. Её пальцы, ставшие похожими на острые сучья, рвали застёжки, стаскивали и комкали ткань рубахи, со скрежетом скользили по стальным пластинам. Она царапала, кусала, пыталась добраться до кожи под доспехом. Аскель в панике забился в толстых ветвях, но те не поддались ни на сантиметр.       – Пахнешь ею! – шипела она.       Он почувствовал острую боль у ключицы – будто под кожу загнали щепку. Потом ещё один укол, ниже. Холодные пальцы, подковырнув, принялись отдирать кожу от тела снимая её медленно и мучительно. Из горла Аскеля вырвался сдавленный вой, но ветви лишь плотнее прижали его к стволу.       – Пахнешь человеком, – рычала тварь, пытаясь ухватить скользкий, окровавленный лоскут.       – Под кожей он и есть человек, – неожиданно вмешался дракон. – И пришёл он не к тебе. И право быть здесь у него есть. Вам это известно.       Затем он приоткрыл пасть и изверг густое кольцо дыма. Оно медленно поплыло к ним, наполняя воздух едким, удушающим запахом гари.       Нимфа остановилась. Она медленно повернула к дракону лицо – теперь это было действительно лицо из полированного, белого дерева, на котором горели два бешеных уголька глаз.       – Проучили и хватит, – глухо проворчал дракон, явно не намереваясь тратить силы на дальнейший спор. Он улёгся на поляне, которая снова расширилась, залитая спокойным солнцем, и устроил свою массивную голову на передних лапах, будто собираясь вздремнуть.       – Нет, он мой! – взвизгнула нимфа, и даже топнуть ногой попыталась, но хватка лавра уже ослабевала, ветви медленно отползали, возвращаясь к своему естественному положению.       Аскель осел на землю, едва удерживаясь от крика. А потом, сообразив, отполз поближе к тёплому боку дракона – подальше от злой берёзы.       – Ступай и потребуй его у Морвата, – раздражённо прошипел дракон, не открывая глаз. Из его ноздрей с выпорхнуло еще одно кольцо дыма, поменьше. – Причём тут я? Только настроение портишь.       Кольцо лопнуло прямо перед лицом нимфы, окутав её едкой пеленой с запахом пожара. Она замахала руками, отгоняя смрад, и её ярость сменилась отвращением. Оглядевшись, она увидела, что её подружки уже сбежали в лесную чащу, а человек укрылся под защиту существа, чья сила превосходила её собственную. Берёза в последний раз топнула ногой и, бросив на Аскеля взгляд, полный обиды и обещания, отступила в тень деревьев, слившись с их рядами.       Аскель проводил её настороженно, не решаясь пошевелиться. Когда же он окончательно убедился, что она ушла, то оглядел себя. Одежда его висела кровавыми лохмотьями. Он дрожащими пальцами отстегнул единственный уцелевший наруч, и изодранная рубаха сползла с плеч, беспомощно повиснув на поясе. Штаны ещё держались, но и они были исполосованы глубокими царапинами. Каждое движение отзывалось болью – саднили бесчисленные укусы и царапины, а всё тело ныло от хватки лавра. Он осторожно дотронулся до места у ключицы, где нимфа успела отодрать кожу. Рана пылала огнём. Аскель стиснул зубы, заглушая стон.       – Не советовал бы я тебе таскать с собой вещи из мира людей, – снова заурчал дракон странно довольным голосом. – И без того воняешь человеком.       – И что же мне, голым теперь ходить?! – сорвался Аскель от бессилия и злобы. А еще обиды. Он ведь нарочно оставил меч и лук, надеясь, что его безоружность будет понята как мирный знак. Нужно было взять и то и другое, чтобы отрубить руки проклятой нимфе! А потом застрелить, когда она попытается убежать.       – Да, – невозмутимо ответил дракон.       – Но ты-то носишь одежду! – выпалил Аскель, указывая на грубую тунику человеческой ипостаси ящера.       – А, ты видишь и эту мою форму? – дракон удивлённо приподнял бровь в человеческом облике, а его громадное тело на поляне плавно потянулось. – Недурно. Но мне нужна одежда. Я иногда выхожу из леса. А ты теперь – нет, – последнее он выдохнул совсем лениво и вскоре его дыхание выровнялось. Дракон уснул.