Хозяин Леса

      Камень в руках Аскеля отливал тусклым, глубоким светом. Он был на удивление лёгким – пустым внутри, будто скорлупа ореха, из которой давно вынули ядро. Веса почти не чувствовалось, и Аскель то и дело машинально хлопал себя по карману, проверяя, не исчезла ли опасная находка. А может, и правда – лучше бы исчезла?       Первоначальная идея показать камень знатоку блестящих безделушек казалась сомнительной с самого начала, но когда даже сам Ваагн, этот жадный ящер, не решился взять его без дозволения супруги, затея предстала в своём истинном свете – откровенно безумной.       Он остановился шагах в трёхстах от Чёрного Озера, там, где лес ещё не расступался перед водой, а лишь редел, пропуская между стволами холодный, влажный ветерок. Достал камень, повертел перед глазами. Тот слабо мерцал в сумерках, и письмена на его поверхности, казалось, чуть заметно шевелились, перетекая из одной формы в другую.       У людей, в его прежнем мире, тоже бывали такие артефакты. Меч, который обратил в пыль Дункан, был из их числа – оружие, способное не просто пронзить плоть, но уничтожить саму суть существа. То, что называют душой. Чтобы та не смогла переродиться вновь – стать деревом, зверем или раствориться в воде, оставшись частью Леса.       Зачарованное оружие жило по своим законам: оно могло быть лёгким, как пух, позволяя владельцу жонглировать двуручным клинком одной рукой, а могло стать тяжелее наковальни, сломав хребет любому, кто осмелится его поднять. Порой оно даже меняло форму, подстраиваясь под руку хозяина. Но люди лишь пользовались тем, что создали чудища, и в глубине души всегда считали эти вещи проклятыми. Один такой предмет лежал в фундаменте стен Мана. «Струп» – так называли его строители. Маленький золотой самородок, впитывающий магию и гасящий её. Не проклятый, не опасный – просто созданный для защиты.       Что же это за камень? Кто и зачем вырезал на нём эти угловатые знаки? И почему Морват его выбросил?       Аскель так и стоял на опушке, не решаясь ступить на открытое пространство, отделяющее его от воды. Ему было и стыдно за свою трусость, и неловко от того, что он вообще ввязался в эту историю, и, главное, страшно. Вдруг хозяйка Чёрного Озера окажется не столь падка на блеск, как её муж? Вдруг она сразу же позовёт Хозяина Леса и выдаст воришку с поличным? Проверять эту теорию на собственной шкуре не хотелось. К тому же, его грызла совесть: а вдруг она помнит то неосторожное слово, брошенное им в первые дни? «Хтонь». Дракон над ним посмеялся, но что, если жена не оценила шутки?       Аскель потоптался ещё немного, поймал себя на том, что смотрит на уходящее за горизонт солнце, и с чистой совестью убрался восвояси. В свою щель. Так он поступил и на второй день. И на третий. На четвёртый день, подойдя к границе Леса, он разозлился на себя так, что готов был зарычать. Трус. Нашёлся герой, потомок Августа. Сражался с колдуном, добровольно пошёл в Лес на сто лет – и теперь боится подойти к воде из-за какого-то дурацкого слова, брошенного сгоряча.       Он вынул камень, сжал его в кулаке, чувствуя непривычное тепло, и – то ли случайно, то ли поддавшись настроению избавиться от груза – разжал пальцы. Камень глухо стукнулся о мох и остался лежать, тускло поблёскивая в тени папоротника.       Аскель уже повернулся, чтобы уйти, сделать вид, что он тоже потерял гладкий камешек. Сделал несколько шагов… и остановился как вкопанный. Если он смог найти этот камень, то кто-то другой сможет сделать то же самое. Какая-нибудь любопытная нимфа, вездесущая наярда, а то и другой человек, который забрёл в чащу охотиться, например. Были здесь и такие. Морват разрешал людям входить в Лес, если люди делали это правильно. Тогда находка пропадёт для всех. А может, и навлечёт беду на того, кто подберёт её не глядя.       Он выдохнул сквозь зубы, вернулся, поднял камень, аккуратно стряхнул с него приставший мох и сунул обратно в карман. А затем, уже не оглядываясь, зашагал прочь от озера.       Аскель вышел на тракт и быстрым шагом пошел к городу. Он спрячет камень там, где его никто не будет искать и, если это окажется что-то опасное, чудища не смогут его использовать. Вдруг, Морват именно с его помощью преодолел стены Мана? В конце концов, Аскель хотел защитить город, а не помогать чудищу.       Аскель вошёл в город через Крысиные ворота, как и в прошлый раз, но теперь его движения были рассеянными. Он не всматривался в лица, не вслушивался в разговоры, не задерживал взгляд на прилавках. Всё его внимание было сосредоточено на дороге под ногами – на утоптанной глине, на выступающих булыжниках, на лужах, которые он машинально огибал. Мысли его были далеко, где-то там, у Чёрного Озера, где он так и не решился подойти к воде. И у дерева, из-за которого он подглядывал за Морватом.       Он миновал кварталы Нижнего города, где воздух был гуще от запахов дешёвой похлёбки и прокисшего пива, и начал подниматься туда, где улицы становились шире, а дома – выше. Туда, где Верхний город встречался с Нижним. Он мог бы дойти так до самого своего дома – если бы тот вообще можно было ещё назвать домом, – но вдруг резко свернул в сторону и юркнул в ближайшую подворотню, вжавшись спиной в холодную стену.       Голос. Знакомый голос заставил его спрятаться и прислушаться.       – У горы снова пытался появиться Хозяин, – говорил мужчина в белом плаще, таком же, какой когда-то носил и Аскель. Плащ был безупречно чист, застёжка на плече блестела, а походка выдавала человека, привыкшего к тому, что дорога перед ним очищается сама собой.       Это был Кнут. Аскель узнал его сразу – по широкой спине, по манере держать голову чуть набок, по тому властному спокойствию, которое отличало потомков Героев от простых смертных. Кнут шёл по оживлённой улице, и прохожие действительно расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Рядом с ним, едва поспевая за его широким шагом, семенил другой человек – горбатый, приземистый, с лицом, которое запоминалось раз и навсегда.       Стиг. Аскель узнал и его. Этот человек внушал не меньше уважения и страха, чем любой потомок Героев, хотя в руках никогда не держал оружия. Он поправил пенсне на переносице – тонкая оправа блеснула на солнце – и поднял взгляд на Кнута. Чтобы посмотреть в лицо потомку Героев, ему пришлось запрокинуть голову, и эта поза делала его ещё более похожим на птицу. Больную птицу. Массивный нос нависал над тонкими губами, острый кадык дёргался при каждом глотке воздуха. Но за этой внешней несуразностью скрывался один из самых сведущих в магии людей, каких только знало человечество. Если Кнут был мечом, то Стиг – тайным знанием, скрытым в книгах и свитках.       – Гора слишком плотно населена людьми, – отозвался Стиг, и голос его, вопреки внешности, звучал твёрдо. – Там всё возделано, дороги, пастбища… Чудища не могут закрепиться в таком месте.       Кнут смущённо прочистил горло. Ему, потомку Героев, было неловко признавать, что он мог ошибиться, но и спорить со Стигом не решался. Он поправил свой доспех, будто тот внезапно стал тесен, и спросил уже менее уверенно:       – Но что это тогда было? Я сам убил… нечто.       Они остановились прямо напротив подворотни, где прятался Аскель. Он затаил дыхание, боясь даже моргнуть.       Стиг мягко, по-отечески, произнёс:       – Просто одинокое недоразумение, – в его голосе появились наставительные нотки, словно он объяснял прописную истину нерадивому ученику. – Тени, отблески, обманы зрения. Люди так боятся чудищ, что готовы видеть их даже там, где их нет. Особенно – у горы, где, по преданиям, они когда-то обитали. Но поверь мне, Кнут: чудищам нужно запустение. Им нужно ждать, пока человек уйдёт, пока поля зарастут сорняком, дороги скроются под лесом, а дома сгниют и превратятся в поросшие мхом холмы. Здесь, на горе, этого не будет ещё очень долго. Каменные города потому и неприступны, что разрушаются медленно.       Кнут склонил голову – не столько соглашаясь, сколько признавая авторитета мудреца. Стиг кивнул в ответ – понимающе, чуть снисходительно, как кивают любимому, но не самому смышлёному ученику. А затем, не оглядываясь, пошёл дальше по улице, уже один, оставив потомка Героев стоять посреди мостовой в глубокой задумчивости.       Аскель проводил его взглядом и только сейчас осознал, что всё это время не дышал. В груди кололо, лёгкие требовали воздуха, но он боялся сделать вдох слишком громко. «Одинокое недоразумение», – повторил он про себя слова Стига.       Кнут внезапно сморгнул, будто очнулся ото сна. Резко развернувшись на месте так, что полы белого плаща хлопнули и взметнулись за спиной, он зашагал прочь – в противоположную от Стига сторону. В его напряжённой спине, в том, как тяжело ставил он ноги на булыжник мостовой, читалось застарелое недоверие. Он не верил мудрецу. И, видимо, у него были на то свои, неведомые Аскелю причины.       Аскель проводил его взглядом и лишь тогда позволил себе выдохнуть. Еще несколько долгих минут он сидел неподвижно, вжавшись спиной в шершавую, холодную стену, боясь, что эхо шагов может вернуться. С Кнутом они никогда не были близки. Тот принадлежал к иной породе потомков Героев – вечным странникам, для которых служба при дворе была лишь досадной остановкой на пути к настоящим битвам. Кнут колесил по миру, выслеживая чудовищ в дальних землях, и на обязанности столичного телохранителя поглядывал с той легкой, снисходительной усмешкой, с какой взрослый воин смотрит на мальчишек, играющих деревянными мечами. Для него Аскель, верный страж принцессы, был лишь одним из придворных, облаченных в доспехи, – не более чем декорацией при троне.       И вот теперь Кнут вернулся. Вернулся, уверенный в своей правоте. Его широкая спина, затянутая в безупречное полотно плаща, маячила среди разношёрстной толпы, рассекая ее надвое. Люди расступались перед ним, даже не глядя, повинуясь какому-то внутреннему знанию, которое заставляло их уступать дорогу настоящему Герою.       Аскель проводил взглядом эту удаляющуюся спину и медленно сполз по стене, пока не оказался сидящим на корточках, уронив голову на колени. Странное дело – он не боялся, что Кнут мог его заметить и, как минимум, удивиться внешнему виду. А как максимум – напасть. Страшнее было другое: признать, что Кнут прав. Во всем. Аскель не смог защитить город. Не смог, как подобает потомку Героев, пасть в честном бою или победить. Вместо этого он сторговался с чудовищем, солгал королю и теперь прячется в подворотнях, как последний трус.       Правильно назвали те ворота, через которые отщепенцы, вроде него, могли попасть в город. Он ведёт себя как крыса, одет как крыса и его поступки тоже не без душка.       Аскель горько хмыкнул, окинув взглядом свое одеяние. И впрямь – крысиный облик. Длинная, бесформенная туника из грубого лесного волокна, истоптанные сапоги, плащ, пропахший дымом и прелью. Он сидел в зловонном проулке, скорчившись, стараясь занимать как можно меньше места, и люди проходили мимо него в каких-то двух шагах, не замечая. Для них он был пустым местом – нищий оборванец, часть городского мусора.       И чудища – те тоже переставали его замечать, стоило ему отложить лиру. Он видел это сотни раз. Как только смолкала музыка, их глаза заволакивало мертвенной пеленой, и они уплывали, уползали, растворялись в своих норах и омутах, теряя к нему всякий интерес. Словно его человеческая сущность была для них невидима, пока он не начинал петь. Или если его нельзя было убить.       Камень в кармане штанов вдруг словно налился свинцом. Он больше не был невесомой скорлупкой – он давил на бедро тяжёлым, горячим комом, будто требуя, чтобы о нем вспомнили. Аскель коснулся его через ткань. Украл. У чудища, которое, как ни крути, имело на него все права. И теперь собирался спрятать краденое в щели, вместо того чтобы отдать людям, которым мог бы помочь, или вернуть хозяину. Он предавал всех. И людей, и лесных тварей. Даже себя.       В груди заворочалось знакомое, тоскливое оцепенение. То самое, что накатывало на него в Лесу, когда песни заканчивались и нимфы уплывали в свои сны, а он оставался один на один с бесконечным шепотом листвы. Может, действительно стоило перестать цепляться? Прекратить это жалкое существование на грани двух миров, не принадлежа ни одному из них по-настоящему? Войти поглубже в Чёрное Озеро, прыгнуть с обрыва или позволить болотной трясине затянуть себя?       Но тогда он уже никогда не увидит город и других людей. Никогда не услышит этого шума, не вдохнёт этой вони. Будет ли он чувствовать себя как берёза с её вечной тоской или сможет стать как ветреная вяз? Вечность, проведённая в тоске по дому.       Звучало это… совсем не обнадеживающе.       Если бы только Морват снизошёл до него. Если бы явился и сказал хоть что-нибудь. Объяснил, зачем он вообще нужен этому Лесу. Аскель боялся не смерти и не вечного сна. Он боялся, что его однажды используют. Наденут на него доспех, вложат в руку меч и пошлют штурмовать стены Мана – бывшего Героя против бывших своих. Или, того хуже, прикажут выкрасть Нимерию, убить короля, отворить ворота перед Лесом. Вот тогда у него появится причина для ненависти. За это можно будет ненавидеть Лес. За это можно будет ненавидеть Морвата. И за эту ненависть можно будет цепляться, чтобы жить дальше – назло Хозяину, который никогда не сможет обрести над ним подлинной власти, несмотря на клятву.       Но его не пытались заставить вредить людям. Его не пытались удерживать в Лесу. Его даже убить не пытались, чтобы обрести над ним контроль. Он не понимал чудищ точно так же, как они не понимали его.       Мысли эти были неправильными. Аскель тряхнул головой, отгоняя их, и зашагал обратно – к Крысиным воротам. Он сам позовёт Морвата. Сам отдаст ему эту проклятую вещь. Хватит прятаться и воровать.       Но в самой глубине его души шевелилось иное чувство. Он осознал, что ждет – ждет, когда чудовище все-таки использует этот камень во зло. Ждет, чтобы получить наконец право ненавидеть открыто и без оглядки. Чтобы рука не дрогнула, как у Кнута, когда тот заносит меч над очередной нимфой. Нимфа не может покинуть Лес...       Аскель представил себе березу – как она смотрит на него темными, тоскливыми глазами, как поправляет венок из вереска, как приносит корзинки с ягодами, помня, что люди едят, в отличие от нее самой. Она ведь тоже была когда-то человеком. Ее тоже кто-то любил. А потом ее убили – свои же, родные, может быть, даже тот самый суженый, которого она так ждала. И теперь она мстит.       Она хотела содрать с него кожу. В первый же миг, едва учуяв запах человека. Она была готова заласкать его до смерти, задушить в ветвях, превратить в одно из тех жалких созданий, что сидят по деревням и пускают слюни, вспоминая лесных дев.       Убивать чудищ – это правильно. Аскель знал это с детства, с тех самых пор, как впервые взял в руки деревянный меч. Баллады не врут. Чудища – враги рода человеческого. Их нельзя жалеть, нельзя понимать, нельзя слушать их речи и принимать от них дары. Иначе сам станешь таким же.       Встреча с Кнутом выбила его из колеи сильнее, чем он готов был признать. Он слишком хорошо помнил, сколько чудищ убил этот человек. Каждый раз, возвращаясь в Ман, Кнут привозил с собой трофеи: головы, шкуры, клыки величиной с ладонь. Их выставляли на площадях, и толпа ахала, а менестрели тут же слагали баллады о храбрых Героях, защитниках человечества. Аскель и сам фигурировал в этих балладах. Его имя стояло рядом с именем Кнута. Они были одной крови.       – Эй, парень!       Резкий голос громыхнул прямо над ухом, выдёргивая Аскеля из трясины воспоминаний. Он вскинулся мгновенно, повинуясь старому рефлексу – ноги вполоборота, руки наготове, корпус подобран для броска или защиты. Только сейчас он понял, что стоял посреди улицы, уставившись в одну точку, и, наверное, проторчал так довольно долго, раз его успели заметить и подойти вплотную.       – Ого! – мужик, преградивший ему путь, даже отступил на полшага, вскинул ладони в примирительном жесте, но глаза его оставались цепкими и холодными. – Сразу морду бить? Я ж тебя в прошлый раз приметил, думал, может, потолковать зайдем, а ты вона как...       Аскель узнал его. Тот самый детина с арены, зазывала и, судя по всему, хозяин бойцов. Сейчас он стоял, поигрывая широкими плечами, и на лице его было написано нарочитое добродушие. Щербатый рот растянулся в улыбке, но взгляд так и рыскал по Аскелю – оценивал, прикидывал, взвешивал. Одежда детины была в тёмных пятнах, за широким поясом торчал нож, такой длинный, что его можно было назвать коротким мечом без большой натяжки. А по бокам от него, чуть поодаль, перекрывая возможные пути к отступлению, стояли еще двое – такие же коренастые, битые жизнью молодцы.       Аскель медленно выдохнул, заставляя себя расслабиться. Если бы хотели напасть – напали бы сразу, без разговоров. Этот, щербатый, явно чего-то хотел. И пока что хотел именно поговорить.       – Узнал? – довольно осклабился детина. – Ну и славно. Меньше объяснять. Пойдем, посидим, потолкуем. Вижу я, парень, что ты не из наших, но и не из этих... – он неопределенно мотнул головой в сторону Верхнего города. – Есть у меня к тебе разговор. По душам.       – Здесь говори, – буркнул Аскель, упрямо мотнув головой. Идти в подворотню, а тем более в чужой дом, к людям, от которых разило кровью, а потом уже пóтом, он не собирался. Слишком хорошо он знал, чем заканчиваются такие приглашения для тех, кто похож на оборванца и не имеет за душой ни гроша.       Детина пожал плечами с видом человека, которому терять нечего, и отошел к стене ближайшего дома. Мол, хозяин – барин, могу и здесь. Он прислонился спиной к потемневшим от времени доскам, всем своим видом показывая, что никуда не торопится и готов говорить хоть до вечера. Двое его подручных перекрыли проход, но держались расслабленно, поглядывая по сторонам, будто они и не вместе вовсе.       Аскелю ничего не оставалось, кроме как последовать за зазывалой. Он подошел к стене, но встал так, чтобы видеть и детину, и его людей, и улицу – хотя бы краем глаза. Всем своим видом он пытался показать, что диалог у них не склеится.       – Хмурый какой! – хохотнул детина, продолжая откровенно разглядывать Аскеля. – Может, все-таки по пивку? Или... – он сделал многозначительную паузу и понизил голос до притворного шепота, – ...вина? У меня есть. Хорошее. Не то что это пойло, – он брезгливо мотнул головой в сторону ближайшей забегаловки, откуда как раз вывалился пьяный мужик и растянулся посреди улицы.       В голосе детины проскользнула та особенная, заискивающая нотка, какой заманивают в ловушку: мол, для тебя, дорогой гость, особое угощение припасено, не чета тому, что для простого люда.       Аскель молча покачал головой. Он не то что пить – дышать одним воздухом с этим типом не хотел.       – Тогда сразу к делу, – легко сдался детина, будто и не предлагал ничего. – Смотрю я на тебя, парень, и думаю: а ведь ты драться умеешь. И любишь это дело, – он поднял руку, останавливая готовящиеся возражения Аскеля. – Ты не торопись отнекиваться. Я таких, как ты, за версту чую. Ты на бой тогда не просто так смотрел. Ты оценивал. Прикидывал, как бы сам ударил, куда бы шагнул, где бы поднырнул. Те, кто не любят драку, смотрят иначе. У них глаза пустые, им лишь бы хлеба и зрелищ. А у тебя глаза горели.       Аскель помрачнел еще больше. Детина попал в точку – и это было неприятно. Он действительно оценивал тех бойцов, прикидывал, как бы сам с ними справился. Это был старый, въевшийся в кровь рефлекс воина, от которого он не мог избавиться, даже стоя в лохмотьях посреди вонючей улицы.       – По правде говоря, – продолжал детина, видя, что молчание собеседника – не отрицание, а скорее подтверждение, – я думал, ты выйдешь против меня тогда. Жаль, не вышел. Мы бы кучу денег срубили. На тебя бы ставили, не то что на того доходягу. Уж прости, но рожа у тебя... внушает.       – Меня это не интересует, – отрезал Аскель и шагнул в сторону, намереваясь уйти.       Но путь ему преградили. Молодцы переступили с ноги на ногу, смыкаясь в стену спин, и смотрели уже не с ленивым любопытством, а с вполне определенным выражением: хозяин не договорил.       – А откуда ты будешь? – вопрос догнал Аскеля. – Не похож ты на местного. Ни говор, ни повадки, ни...       Детина осекся, и в тишине, повисшей после его слов, Аскель вдруг остро почувствовал, как меняется взгляд собеседника. Из цепкого, оценивающего он превращался в какой-то другой – липкий, раздевающий, опасный.       – Была у меня одна девка, – задумчиво произнес детина. – Давно. Сука оказалась, каких свет не видывал, но личико... аккуратненькое, маленькое, в ладонях помещалось. Не то что наши здешние – все угловатые, длиннорылые, скулы чуть ли не на глаза лезут. Так вот, та девка была с той стороны горы Эмферет. Из горного какого-то поселения.       Аскель замер. Сердце пропустило удар и заколотилось где-то в горле.       – А там, у горы, народ темный живет, – продолжал детина, не сводя с него глаз. – Чудищ почитают. Жертвы им приносят, в Лес ходят, договоры заключают. Говорят даже, Хозяин мог там объявиться, прямо у горы, несмотря на людей. Слыхал про такое?       Он не ждал ответа. Он уже все понял. Детина медленно, с расстановкой, постучал себя пальцем по подбородку, разглядывая уже не самого Аскеля.       – А это что за ткань у тебя? – вдруг спросил он, кивая на тунику Аскеля. – Никогда такой не видел. На лен вроде похожа, но мягче. И цвет... вроде серый, а вроде и зеленый, под листву. Интересная вещица. Где ж ты такую достал, парень?       Земля ушла из-под ног. Аскель понял, что влип.       Он дернулся, пытаясь вырваться, но молодцы среагировали мгновенно – он даже крикнуть не успел. Тяжелые руки вцепились в плечи, заломили локти, прижали к стене. Аскель рванулся, но их было трое, и они знали свое дело. Кулак влетел в живот, выбивая дыхание, чья-то нога подсекла колени, заставляя рухнуть на грязную брусчатку.       – Тихо, тихо, – прошептал детина, наклоняясь к самому его уху. – Не дергайся, парень. Ты мне живой нужен. Живой ты гораздо дороже стоишь, чем мертвый. Правда ведь?       Аскель попробовал еще раз вырваться, но его уже держали крепко трое отлично тренированных мужчин. Он успел увидеть краем глаза, как прохожие шарахаются от них, как женщины прижимают к себе детей и торопливо переходят на другую сторону улицы, как мужик, только что валявшийся в грязи, резво вскакивает и улепетывает прочь. Никто не вмешается. Никто даже не посмотрит в их сторону дважды. В Нижнем городе свои законы, и законы эти гласят: не лезь, если не хочешь получить нож под ребро.       Его поволокли куда-то вглубь проулка, мимо вонючих лотков и покосившихся дверей. Аскель попытался закричать, но чья-то мозолистая ладонь зажала рот, назидательно приложив его голову о булыжник. Он видел только грязь под ногами, чьи-то сапоги, крысиный хвост, мелькнувший в щели между досками, и думал об одном: как же это глупо. Выжить в Лесу, среди чудовищ и древней магии, чтобы попасться в руки обычным городским головорезам.       – Надо было соглашаться, когда уважаемые люди предлагают по-хорошему, – глумился один из «сопровождающих», продолжая с наслаждением выкручивать ему руку. – Теперь по-плохому пойдет. По-нашему.       Аскель молчал и терпел. Острая боль в плече была ему даже знакома – не такая, как от укусов нимф, но вполне себе человеческая, понятная. Он мог бы вырваться. Мог бы разбросать этих троих так, что они и не поняли бы, что случилось. Но он ждал. Ждал, когда они уйдут подальше от оживленной улицы, от случайных свидетелей, от чьих-то любопытных глаз. Нельзя, чтобы кто-то увидел в нем ту силу, которой у обычного оборванца быть не должно. Нельзя, чтобы по городу поползли слухи.       Они свернули в проулок, потом еще в один, и еще. Дома здесь действительно стали ниже – приземистые, глиняные, будто вросшие в землю. Некоторые торчали из-за заборов всего на пару метров, больше напоминая сараи, чем жильё. Но люди здесь все равно были. Другие – не такие пугливые, как в центре, но куда более осторожные. Они не шарахались от процессии, а провожали ее долгими взглядами из-за покосившихся ставней и щелей в заборах. Смотрели не на Аскеля даже – смотрели на добычу. Прикидывали, сколько за нее можно выручить, кому перепродать, и не урвать ли кусок пожирнее, пока хозяин не видит.       Аскель продолжал терпеть. Он сжал зубы так, что скулы свело судорогой, и заставлял себя идти на подгибающихся ногах, делая вид, что совсем обессилел. Главный страх сейчас был даже не в том, что его убьют или покалечат. Главное – чтобы никто его не узнал. Чтобы Кнут случайно не завернул в этот проклятый переулок. Чтобы Нимерия, если ей вздумается прогуляться по трущобам – чего никогда не случалось, – не наткнулась на своего «спасителя», которого тащат по грязи, как мешок с требухой. Он и так выделялся среди черноволосых, скуластых жителей Мана своими светлыми волосами и мягкими чертами лица – уроженец предгорий, потомок Августа. В этой одежде, в этой грязи он был как бельмо на глазу. И если он сейчас заорет, позовет на помощь – никто не придет.       Куда бы его ни привели, думал Аскель, переставляя ноги, он сможет выбраться. Нет таких цепей, которые он не разогнул бы. Нет таких стен, которые он не проломил бы плечом. Потомок Героев – не просто звание. Это кровь. Это сила, которая живёт в костях и мышцах, которая просыпается, когда нужно. Здесь не было ни драконов, ни оборотней, ни нимф, чтобы навредить ему всерьёз. Его схватили обычные люди. Скорее всего, эти ублюдки просто свяжут его верёвками, сунут кляп в рот и оставят до утра в каком-нибудь чулане. Может быть, зуботычину дадут, но на этом ограничатся. А он ночью разорвёт путы, как гнилые нитки, и уйдёт.       Поэтому он позволил себя тащить. Поэтому молчал, когда ему наступили на пятку, сдирая кожу. Поэтому не рычал, когда его в очередной раз ткнули лицом в стену, огибая угол.       Их цель оказалась каменным домом – таким же низким и приземистым, как и все вокруг, но сложенным на совесть. Добротная дверь, маленькие, крепкие окна с решетками. Здесь жил не простой головорез. Здесь жил хозяин.       Детина остановился у порога, подождал, пока его люди подтащат добычу, и не спеша обернулся. В его глазах Аскель успел заметить что-то странное – не просто злорадство, а предвкушение. Будто он знал что-то, чего не знал Аскель.       А потом кулак влетел в солнечное сплетение.       Удар был чудовищным, таким и лошадь свалить можно. Аскеля сложило пополам, мир перед глазами взорвался миллионом искр и поплыл мутной, тошнотворной кашицей. Воздух вышибло из лёгких разом, и вдохнуть снова никак не получалось – диафрагму свело судорогой и она отказывалась подчиняться. Он даже не понял, как рухнул на колени, как его поволокли дальше, как протащили вниз по скользким каменным ступеням.       В себя он пришел от холода. Голый каменный пол, сырой и ледяной, высасывал тепло из тела. Вокруг было темно, лишь тусклый свет факела метался по стенам, выхватывая из мрака чьи-то сапоги, грубо сколоченный стол, ржавые цепи на стенах. Аскель собрался. Вдохнул – получилось, хоть и с хрипом. Выдохнул. Рванул, вкладывая в движение всю накопившуюся злость, и одной рукой швырнул ближайшего к нему человека в стену.       Тело перелетело через комнату, с хрустом врезалось в камень и сползло на пол бесформенным мешком. Аскель уже вставал на колени, целясь в следующего, когда голова взорвалась новой вспышкой боли – кто-то сзади огрел его то ли дубиной, то ли рукоятью меча. Он упал лицом вниз, заскрипел зубами, пытаясь проморгаться, встать на четвереньки, но тяжелый сапог впечатал его обратно в пол.       – Лежать, – лениво приказал голос сверху. – Не рыпайся.       Рядом зазвенело железо. Холодные, тяжелые браслеты сомкнулись на запястьях, затянулись, впились в кожу. Кандалы. Настоящие, кованые, с цепью, уходящей куда-то в стену. Аскель дернул рукой, проверяя – железа пальца на два, не меньше. Такое даже ему не сломать. Не с первого раза. Не голыми руками.       – Высокомерие, оно знаешь... его за тряпьем не спрячешь, потомок Августа, – хмыкнул детина, возникая в поле зрения.       Он стоял, нависая над Аскелем, и смотрел на него сверху вниз с выражением странного торжества. Одной рукой он растирал ушибленное предплечье – все-таки Аскель задел его, когда швырял подручного.       – Наш славный Герой, – произнёс он, и слова эти упали в тишину подвала, как камни в глубокий колодец. – А я-то думал, ты поумнее будешь. Думал, раз с чудовищами дело имеешь, то и людей чуток поостережёшься. Ан нет. Те же грабли, те же... – он усмехнулся, обнажив щербатый рот. – Цена за тебя, знаешь, какая назначена? Не скажу. Но поверь, парень, за потомков Героев готовы платить втридорога. Даже если они мразь последняя, что якшается с чудищами. А я, вот, смотрел на тебя каждый год! Детям показывал... – продолжил он с досадой. – Когда ты выбивал из седла рыцарей на турнирах, расслабленно придерживая коронель локтем. Или показывался на балконе с королевской четой. Весь такой чистенький, в этом белом плаще и ни разу не поцарапанных доспехах. Как?! – неожиданно закричал детина совершенно растерянно. – Как ты посмел уйти в Лес? Что вас там манит так?! Вы идете к чудищам, убиваете их, а потом, непонятно почему, остаетесь с ними! – он сплюнул прямо на лицо Аскелю, а потом резко встал и со всей силы пнул его ногой по рёбрам. Потом ещё раз. И ещё. Словно бил он и не его и говорил не с ним.       Детина наконец выдохся. Он отступил на шаг, тяжело дыша, и утёр рукавом пот со лба. Аскель уже плохо различал, что происходит: взгляд застилала мутная пелена, а в ушах стоял глухой звон, сквозь который пробивались лишь обрывки фраз. «…следить денно и нощно…», «…заставлю жрать, даже если пальцы пооткусываешь…», «…рот на замке…». Слова расплывались, теряя смысл, и Аскель даже не пытался их запомнить.       Тот, кого он отшвырнул в стену, так и не пошевелился – видимо, потерял сознание или сломал шею. Второй молодец, зло сплюнув, подхватил товарища под мышки и потащил вверх по скользким каменным ступеням. Детина задержался. Он окинул распростёртого на полу пленника долгим, презрительным взглядом, затем, с явным наслаждением, ещё раз пнул его под рёбра – на прощание. Аскель лишь глухо застонал, даже не пытаясь увернуться. Детина довольно хмыкнул, резко развернулся, совсем как Кнут, и, прихватив с собой чадящий факел, взбежал по лестнице. Крышка люка с грохотом захлопнулась, отсекая последний источник света.       Тьма стала абсолютной. Аскель несколько мгновений лежал неподвижно, вслушиваясь в удаляющиеся шаги, кроме которых ничего слышно не было. Когда шаги стихли, он позволил себе расслабиться – мышцы свело судорогой, а по телу прокатилась волна мелкой дрожи, не то от холода, не то от боли. Он сжался в комок на ледяном каменном полу, прижимая колени к груди, и застонал уже в голос – тихо, отчаянно, как раненый зверь. Здесь, в этой кромешной тьме, никто не мог его увидеть, не перед кем было стыдиться своей слабости.       Боль понемногу отпускала, уступая место глухому гневу. Аскель перевернулся на живот, ощупал руками запястья. Кандалы. Тяжёлые, грубые, но, в отличие от старых, проржавевших цепей, которые были здесь, эти были гладкими и новыми. Он дёрнул что было сил – металл только звякнул, впившись в кожу. Бесполезно. Они знали, с кем имеют дело, и подготовились основательно. Цепь уходила в стену не одним концом, а тремя, и каждый из этих концов крепился к отдельному браслету. Стоило рвануть одну руку – натяжение распределялось на обе и на соединительное звено, лишая рычага. Хитро. Подло. Эффективно.       Аскель выругался сквозь зубы. Потом ещё раз – уже громче, смакуя каждое слово. Это немного помогало выпустить пар.       Он не знал, сколько времени провёл в одиночестве. Может, час, а может, и все три. Тьма и тишина тянулись бесконечно, и он уже начал привыкать к мысли, что его оставили здесь гнить, когда люк снова распахнулся.       Свет ударил по глазам, заставив зажмуриться. По лестнице спустился новый человек – не из тех двоих, что тащили его сюда. Этот был угрюм, высок и сух как тростник и двигался с ленивой уверенностью человека, которому всё равно, что с ним сделают, потому что ничего нового он в этой жизни уже не увидит. Он молча воткнул факел в железный паз на стене, уселся на низкую табуретку у стола и уставился на Аскеля пустыми, немигающими глазами.       Аскель попробовал снова рвануть цепи – просто чтобы не молчать. Молчун даже бровью не повёл. Тогда Аскель заговорил сам, но ответа не дождался. Молчун словно окаменел.       Прошло ещё немного времени. Сверху донёсся шум, шаги, а затем по лестнице спустился щербатый детина, уже знакомый. Он принёс миску с жидкой кашей и глиняный кувшин. Молчун взял миску, поставил на пол в паре шагов от Аскеля, плеснул воды в кружку и коротко бросил:       – Ешь.       – Не хочу, – огрызнулся Аскель.       – Там нет отравы, – ровно заметил молчун, но Аскель лишь упрямо сжал зубы и отвернулся.       Молчун вздохнул – тяжело, как вздыхают над несмышлёным ребёнком.       – Тебя бить будут до тех пор, пока у тебя силы есть вот так зубы стискивать. А потом всё равно вольют в глотку нормальную, человеческую еду. Подумай.       Аскель промолчал. Молчун пожал плечами и снова застыл, уставившись в одну точку.       Часы тянулись медленно. Факел догорал, и его неровный свет метался по стенам от небольшого сквозняка. В камере становилось холоднее – ночь вступала в свои права. Дневной свет сюда не проникал вовсе, и лишь по тому, как похолодал воздух, Аскель догадывался о времени суток.       Крышка люка грохнула снова. Щербатый детина спустился вниз, окинул взглядом нетронутую миску и покосился на молчуна.       – А что? – тот развёл руками. – Хочешь, чтобы завтра был бой – пусть денек поголодает. А то будет как с Глевом: один удар – и противник овощ.       Детина подумал, хмыкнул и кивнул, признавая резонность доводов. Затем повернулся к Аскелю, приблизился вплотную и, достав из-за пазухи небольшой тёмный предмет, поднёс его к свету.       – Это что? – спросил он с угрозой в голосе.       В руке у него лежал камень – тот самый, с вырезанными рунами, который Аскель «нашёл». Видимо они успели обшарить его карманы так, что он даже не заметил, чего и следовало ожидать от лиц подобной наружности.       – Не будешь говорить, значит, – заключил детина, правильно истолковав взгляд пленника. – Ладно. Все вы такие поначалу. Первые дня три... – он многозначительно усмехнулся и спрятал камень обратно за пазуху.       Аскель его уже не слушал. Угрозы, кандалы, побои – всё это отступило на задний план, стерлось, потеряло значение. Он смотрел на то место, куда только что был спрятан камень, и думал лишь об одном: эта вещь, принадлежавшая Хозяину Леса, возможно, веками хранившаяся в его руках, теперь оказалась у человека с щербатым ртом и пустыми глазами. У человека, который не задумываясь пустит её в ход – против чудищ, против людей, против кого угодно, не понимая и не желая понимать, что выпускает в мир.       Он так боялся, что его узнает кто-то из прежнего мира – Кнут, Нимерия, кто-то из рыцарей, – что совсем забыл об осторожности. Впервые в жизни Аскель понял, что никогда по-настоящему не беспокоился об обычных людях. Он никогда о людях и не беспокоился. Он не считал их опасными для себя самого, не видел в них противников, ни в чем с ними не соперничал. Они были где-то там, внизу, а он – на балконе и теперь его тяжёлая голова тянула его вниз. Только это был не кошмар в замке Дункана. Это все было наяву.       – Заткнись! – рявкнул детина, заметив, что губы пленника шевелятся.       Но Аскель не слышал его. Он смотрел сквозь щербатого, сквозь каменные стены, сквозь саму темницу – туда, где заканчивался город и начинался Лес. И шептал:       – Морват... Морват...       Удары посыпались градом. Ему кричали, чтобы замолчал, проклинали, угрожали. Аскель даже не чувствовал боли – она была где-то далеко, в другом мире. Он продолжал шептать.       Детина побледнел. Он резко выпрямился, отступил на шаг, вглядываясь в пленника с внезапным ужасом. Обмахал себя с ног до головы – неловко, и дёргано, как делают, чтобы отогнать от себя нечистую силу. А потом бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через ступени. Молчун, вскочивший следом, замешкался лишь на мгновение – и рванул за ним, забыв даже прихватить факел.       Крышка люка грохнула с такой силой, что Аскель поморщился от боли в висках. Сверху донёсся противный скрип – видимо, навалили что-то тяжёлое, придавили, чтоб наверняка.       Аскель остался один. Он лежал на спине, глядя в потолок, и пытался понять, что произошло. Почему они так испугались? Неужели не знали, что он может позвать Лес? Или знали, но думали, что у него хватит совести не просить помощи у чудищ?       Ответ пришёл сам собой, но не из размышлений, а из ощущений.       Аскель почувствовал, что под ним больше не камень. Пол стал мягким, упругим, как лесная подстилка. Он медленно приподнялся на локтях и посмотрел вниз.       Там, где только что была серая каменная плита, теперь стелился густой зелёный мох. Он рос на глазах – прямо из камня, пробивая его тысячами мелких нитей, впиваясь в щели, терпеливо раздвигая глыбы. Факел на стене всё ещё горел, и в его неровном свете Аскель видел, как его собственная кровь, растёкшаяся по полу, прорастает тонкими, бледными стебельками. Они тянулись вверх, к свету, и на их кончиках уже набухали крошечные, едва заметные листья.       Из щелей между камнями, там, где проступала влага, пробивались деревца. Пока ещё слабые, не выше пальца, но живые. Они тянулись к нему, будто ища защиты, и Аскель вдруг понял, что это Лес пришёл за ним. Пришёл сюда, в самое сердце каменного города, в эту крысиную нору на задворках человеческого мира.       Время в подвале потеряло всякий смысл. Аскель не знал, сколько прошло – быть может, час, а быть может, и вся ночь. Наверху не раздалось больше ни звука – ни шагов, ни голосов, ни даже скрипа половиц. Будто те двое, что спустили его сюда, сами исчезли, как и все остальные люди, что он видел.       Аскель наблюдал, как растут деревца, а трава распускается мелкими белыми цветочками. Факел истлел и потух. Он закрыл глаза – разницы не было – и вдруг, отчего-то, вспомнил слова Ваагна: «Ваша кровь пропитана изначальной магией. А потому куда как вкуснее обычной человечины».       Время снова потянулось бесконечной чередой. Аскель то проваливался в забытьё, то выныривал обратно, и в этих промежутках ему казалось, что он слышит шелест листвы там, где не могло быть никакой листвы. Мох под ним становился всё толще и мягче, вбирая в себя холод камня, и тело уже не так сильно ныло от ледяных объятий пола. Только становилось все тяжелее.       Скрипнули петли. Звук был таким тихим, таким осторожным, что Аскель сначала принял его за игру воображения. Но потом он услышал едва различимые шаги и с облегчением выдохнул. Светлее не стало – тот, кто пришёл, не нёс с собой факела.       Аскель не видел ничего, но он точно понял, кто это. То же чувство охватило его, что и тогда, на пустынной улице Мана, когда воздух посерел и тени потекли по стенам. Только теперь не было страха.       Шаги замерли рядом. Аскель почувствовал движение воздуха – кто-то присел перед ним на корточки. Тьма оставалась непроницаемой, но он знал: Морват смотрит на него. Смотрит и молчит.       – Больше не хочешь меня убить? – голос колдуна прозвучал тихо и вкрадчиво. В этой темноте, в этой вонючей яме, он казался чудовищно неуместным – слишком живым.       Аскель хотел ответить дерзостью, но понял, что это будет пустая бравада.       – Не хочу, – сознался он просто.       Морват молчал долго, очень долго прежде чем ответить:       – Это хорошо. Я тоже больше не буду просить Лес тебя убить, – в его голосе послышалось что-то непривычное – растерянность, смешанная с облегчением. – Но Лес и не хотел тебя забирать. Если бы ты умер – то умер бы навсегда, а не переродился. Не знаю, почему...       А потом Морват вздохнул. И в этом вздохе было столько человеческого, столько... обычного, что Аскель вдруг представил себе совершенно нереальную картину.       Он увидел толпу на площади, себя – на балконе, в белом плаще и сияющих доспехах, с гордо поднятой головой. Увидел, как люди внизу смотрят на него с восхищением, как ловят каждое его движение. Среди них – детина со своими детьми. И среди них – Морват. Стоит в тени, подняв голову и глядя на него – на человека, потомка Героев – с тем же искренним, немного наивным восхищением, с каким смотрят на чудо.       Аскелю стало неловко. До омерзения, до тошноты неловко. Он вдруг понял, что разочаровал всех – и человека, и чудовище – по одной и той же причине. Он так и не спустился с того балкона. Он так сильно хотел увидеть Хозяина Леса, так жаждал этой встречи – но даже сейчас, лёжа в грязи, в цепях, он не мог до конца опустить голову. Не мог перестать ненавидеть его лишь потому, что тот был чудовищем.       Береза простила ему его человечность. Она, повешенная когда-то на собственных ветвях, приняла в нём то, что он сам в себе отрицал. А он так и не смог простить ей того, что она – нимфа.       – Ты меня... боялся? – вопрос вырвался сам собой, прежде чем Аскель успел его обдумать.       – Да, – ответил Морват без тени сомнения.       Просто. Честно. Как говорят правду, от которой нельзя убежать.       Морват боялся его и сейчас. Аскель понял это по тому, как осторожно тот держался, как не спешил прикасаться, не спешил снимать оковы. Он сидел рядом, в двух шагах, и просто ждал. Думал о чём-то своём, неведомом, и ждал.       – Они забрали камень, – нарушил тишину Аскель, отчаянно краснея от собственной мелочности и недальновидности.       – Знаю, – спокойно ответил Морват.       – Тогда...       – Нет, я его не вернул, – перебил Хозяин Леса. – Я не возникаю из ниоткуда, прямо перед носом, стоит мне лишь захотеть. Мне понадобилось немало времени, чтобы добраться сюда и найти тебя.       Аскель открыл рот, чтобы спросить про камень снова, но Морват, словно прочитав его мысли, произнёс:       – Подождёт.       Его запястий коснулись теплые руки, а слова Первого Языка сорвали кандалы.