Хозяин Леса

      Целый год прошел с тех пор, как Ман потерял своего защитника. Не сказать, что для Аскеля это время пролетело незаметно, но оно и не тянулось бесконечной каторгой. Оно текло – странно, по-лесному, то замедляясь до полусонного шелеста листьев, то ускоряясь, словно ручей после ливня. Время здесь измерялось не часами, а сменой состояний Леса: тихим утром; густым, как мёд, полднем; тревожными сумерками, когда тени начинали жить своей жизнью.       Аскель пел. Играл на лире, которую в конце концов принес Ваагн – так звали дракона – нехотя, ворча, но принес. И Лес, в лице его печальных обитательниц, отвечал ему нездешней благодарностью. Их улыбки были подобны солнечным бликам на воде – прекрасными, но лишенными жизни. Они помогали, как умели: приносили ягоды, указывали тропы к чистым родникам, отгоняли более мелких и глупых тварей. Но понять его человеческие нужды им было трудно. Идея жилища вызвала у них сначала недоумение, потом веселое подтрунивание.       – Зачем тебе клетка, если весь Лес твой? – спрашивала рыжеволосая осокорь, грациозно изгибаясь, как молодая лоза.       – В пещере сухо и прохладно, – ворчал Ваагн, выпуская колечко дыма. – Или в озере. Там тоже неплохо.       – У Дункана есть целый замок, – напоминала береза, а в её голосе в этот момент звучала знакомая тоска по чему-то большему и прочному.       Но Аскель не хотел ни пещеры, ни воды, ни тем более каменного склепа, навевавшего кошмары. После долгих споров его назвали капризным и окрестили белкой, указав на древний дуб-исполин. В его толще зияла глубокая расщелина, уходящая внутрь ствола просторной полостью. Дерево было живо, несмотря на такую щель. Это был не дом в человеческом понимании, но укрытие. Здесь он мог спать, не опасаясь дождя и ветра.       И все же, даже обжившись, Аскель то и дело выходил к самой опушке. Туда, где буйство чащи сменялось редколесьем, а затем и вовсе уступало место вспаханным полям. Он стоял, прислонившись к шершавому стволу последней сосны, и смотрел на дальние башни Мана. Солнце играло на их шпилях, и город казался игрушечным, ненастоящим – словно нарисованным на старой пыльной стене. Он мог сделать шаг. Еще один. Выйти на твердую, укатанную колёсами землю тракта. Нимфы говорили, что он свободен уйти. Лес его не держал.       Но что-то держало его самого. Невидимая пуповина страха, стыда или того странного закона, что теперь управлял его существованием. Он делал несколько шагов за линию деревьев – и его охватывала паника, острое чувство обнаженности. Ему казалось, что тени от ветвей тянутся за ним, цепляются за лодыжки, шепчут: «Вернись». Он возвращался, и Лес принимал его обратно безмолвным, но ощутимым вздохом.       Однажды, когда осенний холод стал пробираться сквозь его странную одежду – длинную тунику из неведомого плотного волокна, подарок нимф, и до сих пор рваные штаны, – он попытался взмолиться Ваагну.       – Сходи ещё раз. Хоть штаны какие-нибудь, из грубой холстины… Любые.       Дракон, греющий на последнем солнце свои огромные бока, лишь приоткрыл одно веко. Жёлтый вертикальный зрачок сузился от насмешки.       – Повесься на одной из своих возлюбленных веток, – посоветовал он хрипло. – Раз уж тебя так тянет к деревьям. Тогда и одежда не понадобится.       – Для этого тоже нужна верёвка, – мрачно пробурчал Аскель.       Ваагн фыркнул, окутав его едким облаком дыма, и, отвернувшись, погрузился в дремоту.       Решение зрело в нем довольно долго. Однажды утром, проснувшись от того, что капли холодной росы просочились сквозь щель в дубе и упали ему на лоб, Аскель просто встал и пошёл. Не к опушке для привычного мучительного ритуала, а напрямик, туда, где Лес сам расступался, образуя тропу, ведущую к границе. Он ступил на тракт. Под ногами хрустнула укатанная глина, твёрдая и чуждая после мягкого ковра хвои.       Ничего не произошло.       Небеса не разверзлись. Земля не провалилась. За его спиной Лес не взревел и не протянул цепких рук. Он просто остался там – огромный, дышащий, равнодушный. Не разгневанное божество, а просто иной мир, который позволил одному из своих обитателей выйти. Не прозвучало и того зова, которого Аскель, к своему удивлению, ждал. Ни намёка на лёгкий, мелодичный голос Морвата. Колдун, казалось, забыл о нём.       Именно это молчание и было самым тревожным. Нимфы без устали твердили ему: не зови Хозяина, не ищи его взглядом в чаще, гони даже мысли о нём. Они оберегали его с ревностной, собственнической – и оттого пугающей – заботой. Малейшая аномалия приводила их в волнение: птица, залетевшая не в свою рощу, грибная полянка, возникшая за ночь, лист, падающий против ветра. Всё это было для них знаками, словами на неведомом Аскелю языке. И в этой тихой игре Морват, судя по обрывкам фраз, которые ему удавалось подслушать, был недоволен. Ваагн как-то обмолвился, что Хозяин Леса «говорил с Лесом», но Лес ему «не ответил». Что это значило, Аскель мог только догадываться.       Зато ему самому Лес отзывался. Он научился читать его намёки, видеть тропы, которые проявлялись, лишь стоило захотеть куда-то попасть. Однажды такая тропа привела его снова к замку Дункана. Седой волк встретил его странным взглядом. В нем смешались искреннее веселье, все та же снисходительность и ожидание. Последнее нервировало Аскеля больше всего. Его снова пригласили внутрь. «Только, – добавил Дункан, обнажая ряд тупых коровьих зубов в подобии улыбки, – не засыпай на этот раз». Аскель вежливо отказался и поспешил назад, в знакомое нутро чащи.       Теперь же он шёл прочь. Навстречу людям. Тракт, широкий и прямой, резал поля и невысокие холмы. Раньше эта дорога казалась ему обыденной – ну да, три телеги в ряд разъедутся, удобно. Теперь же это рукотворное нечто выглядело чересчур громоздким и неуместным. Он никогда не видел, чтобы по нему ехало три телеги бок о бок – зачем тогда такая ширь? Просто прихоть короля, мечтавшего вымостить всю дорогу камнем и «укротить пространство».       На горизонте запылила одинокая повозка. Затем показались всадники. Аскель запахнул свой плащ поплотнее, пытаясь скрыть под ним неприличную смесь лесной туники и лохмотьев штанов. Рука сама потянулась к мизинцу левой руки, где, обвивая палец, покоился его трофей – длинный, серебристый волос Морвата.       Он не перетёрся, не сполз, не изменился за год. Когда-то, из любопытства, Аскель размотал его. Он так привык к ощущению этого «кольца» на пальце, что почувствовал в том месте какую-то пустоту и даже холодок. Он пытался разорвать волос – бесполезно. Пробовал опалить пламенем – тот даже не свернулся. Но избавляться от него не пытался. Теперь, ощущая нарастающее беспокойство от приближающихся чужих голосов и взглядов, он машинально потер гладкую, прохладную нить.       По правде говоря, Аскель боялся не людей, как таковых. Он боялся, что они его узнают. Их «героя», который спровадил из города лесное чудище. И тогда они спросят: а где же он был?       Но его не узнавали. Городская жизнь, кипевшая на главном тракте, поглощала всех и вся в своем шумном, суетливом потоке. Люди, телеги, крики погонщиков, ржание лошадей – всё сливалось в единый гул, в котором терялся любой отдельный человек. Аскель попытался вспомнить, не выпал ли на эти дни какой-нибудь большой праздник или знаменательная дата, но не смог. Просто город жил, рос и менялся без него.       Он шёл, разглядывая знакомые улицы, и с тревогой замечал в них перемены. Некоторые здания обзавелись новыми, нелепыми надстройками на крышах. Переулки, когда-то казавшиеся просторными, теперь сжимались, стиснутые разросшимися лавками и нависающими вывесками. Главная же площадь, наоборот, будто расправила плечи, став ещё шире. Подойдя к одному из лотков, где были разложены рулоны добротной шерсти и дешёвого льна, Аскель внезапно осознал простую вещь: у него нет денег. Ни гроша. Он, как рыцарь, не привык к тому, что у него совершенно пустые карманы. Город быстро напомнил ему, кем он на самом деле является и Аскель повел себя так же, как и год назад – подошёл с гордо расправленными плечами, в полной уверенности, что он может что-то купить.       Он сжал губы и отошёл от прилавка, почувствовав на себе настороженный, оценивающий взгляд торговца. Побродив ещё, Аскель не нашёл ничего, что могло бы стать ему по-настоящему полезным – ни дела, ни цели, ни даже намёка на место, куда он мог бы вписаться. Уже повернув, чтобы уйти обратно к тишине и понятным опасностям чащи, он столкнулся с мальчишкой – вернее, тот врезался в него, ловко и намеренно. Лет восьми-десяти, с грязным лицом и быстрыми руками. Намерения его были прозрачны: «срезать» кошелёк. Неужели он выглядел как человек, у которого может быть кошелёк? Аскель проводил незадачливого воришку заинтересованным взглядом, когда тот испуганно отпрянул от него и попытался скрыться в толпе.       Мальчишка побежал к другому выходу из города. Аскель по привычке прикинул, куда его могут завести. А потом сам двинулся в том направлении – к Малым воротам, которые в народе давно назывались «Крысиными». Здесь, на окраине, царила иная, более грубая и откровенная жизнь. Высокие дома с черепицей сменились низкими, с каменными, а то и вовсе деревянными крышами. Запахи стали резче, разговоры – громче, а лица – менее притворными.       Свернув в первый же проулок за воротами, Аскель вскоре вышел на другую, непарадную площадь. Её не мостили камнем, здесь не бил изящный фонтан и не цвели аккуратные клумбы. Зато всё было куда более упорядочено. Толпа сгрудилась плотным кольцом вокруг импровизированной арены, где двое бойцов, сверкая затупленными мечами, веселили публику. Они махали оружием не как мастера клинка, а размашисто, как дровосеки, но делали это энергично, с азартом, и зрителям этого хватало. Для непритязательного взгляда это сходило за яростную схватку, хотя Аскель сразу отметил отсутствие правильных стоек, чётких выпадов, всей той смертоносной грации, которой его учили.       Он понаблюдал несколько минут, и в груди заныла старая, знакомая тяжесть. Ему захотелось не просто подраться – ему захотелось взять в руку меч. Настоящий, с весом и балансом. Почувствовать, как рукоять ложится в ладонь, как клинок рассекает воздух со свистом, а не с глухим шлепком, как эти бутафорские. Махать палкой в лесной глуши было жалкой пародией на это чувство.       – Дилетанты, – фыркнул рядом здоровенный детина, скрестив на могучей груди руки. Но сказал он это громко, с вызовом, явно желая подразнить тех, кто уже сделал ставки, но ещё мог отыграться. – Эй, кто следующий? Золотая монета тому, кто продержится против меня три минуты! Даже проигравшему – серебряная, лишь бы кровь показал!       На лицах нескольких мужчин из толпы мелькнул интерес. Аскель бегло оценил их: то, как они стояли, их взгляд, руки. Да, с любым из них он справился бы. И здесь, в этой шумной толпе на задворках города, его уж точно никто не узнает. Верхний город со своими памятниками и фонтанами остался далеко позади. Здесь была простая жажда зрелища и звонкой монеты. И это, как ни странно, нравилось ему сейчас куда больше.       Он, однако, остался в толпе, пригвождённый к месту грубым зрелищем. Следующий бой лишь подтвердил его догадку: здоровяк методично, тяжёлыми рубящими ударами загонял нового смельчака в угол. Победитель был предрешён, и большинство зрителей, судя по их возбуждённым крикам, это понимали. В кульминации, выбив меч из ослабевшей руки противника, детина беззлобно ткнул его тупым концом клинка в грудь, приглашая повторить как-нибудь еще.       Пока толпа ревела, осыпая своего чемпиона и похабными шутками, и восхищёнными возгласами, Аскель бесшумно удалился от её края. Он растворился в лабиринте узких, пахнущих помоями и дымом улочек, по привычке проверяя, не тянется ли за ним чей-то любопытный или воровской взгляд. Вскоре под ногами захрустела галька, а в ушах зазвучало ровное, убаюкивающее журчание – он вышел к реке.       Здесь, у городской черты, берег был обжит до последнего пяди. Кривые лачуги лепились чуть ли не у воды, перевёрнутые лодки, ещё не обсохшие, походили на гигантских черепах. Женщины, засучив подолы, стояли по колено в осенней, уже остывшей воде, с силой выколачивая бельё о плоские камни. Жизнь здесь была примитивна, тяжела и так же наглядна, как кулачный бой на площади. Аскель прошёл мимо, не привлекая внимания, спустился ниже по течению, туда, где частокол городских построек редел и сдавался под натиск диких зарослей. Один последний, беглый взгляд через плечо – и он шагнул в зелёную прохладу чащи, будто нырнул в иное измерение. Гул города отрезало, словно за ним захлопнулась плотная дверь.       Назвать эту вылазку совершенно бесполезной он не мог. Его переполняло странное, уже забытое чувство – чувство жизни. Не той, что была в Лесу: размеренной, цикличной, полной скрытых угроз и тихой магии. А жизни бурлящей, неудержимой, шумной и алчной. Там, в городе, каждый чего-то хотел. Торговец – продать, воришка – украсть, зритель – зрелища, боец – монеты и славы. Это были простые, понятные желания, лишённые лесной метафизики. Они согревали и двигали эту людскую массу, заставляли её выходить из домов и толкаться на улицах.       Размышляя об этом, Аскель шёл по Лесу, доверяясь тропинке, которая, как верный пёс, бежала впереди него. На губах его играла лёгкая, беззаботная улыбка. Он перемахнул через трухлявый ствол упавшей сосны с привычной уже ловкостью. Да, он обязательно еще вернётся в Ман. Ему хотелось вдохнуть этот воздух снова – пропахший углём из кузницы, хлебным паром из пекарни, потом и навозом. Увидеть, как ремесленники выбивают искры из стали, послушать перекличку разносчиков, просто постоять в стороне, наблюдая, как кипит человеческий муравейник.       Он свернул за массивный валун, поросший мхом, – и сердце его провалилось в пятки, а кровь в жилах обратилась в лёд. Аскель мгновенно юркнул за ближайшее дерево, вжался в его шершавую кору, затаив дыхание. Вся его самонадеянность, всё минутное умиротворение испарились, оставив лишь клокочущий в ушах страх. Он мысленно взывал ко всем богам и духам, которых только мог припомнить, лишь бы остаться незамеченным. И, казалось, на этот раз его услышали.       В двадцати шагах, спиной к нему, сидел Морват. Перепутать эту фигуру с кем-либо другим было невозможно. Здесь, в сердце своих владений, его облик был более устойчив, хотя двойственность природы всё равно проступала: боковым зрением Аскель улавливал то серебристый загривок волка, то плавный изгиб плакучей ивы. Но в основном это был человек, склонившийся над чем-то у своих ног. Колдун тихо и недовольно бормотал. Разобрать слова, к сожалению, не представлялось возможным.       Аскель не смел пошевелиться. Мысль о том, чтобы попытаться улизнуть, казалась чистейшим безумием, равносильным самоубийству. А Морват всё сидел, погружённый в своё занятие. Минуты растягивались в часы. Постепенно нервное оцепенение стало отступать, сменяясь усталостью. Аскель тихо, миллиметр за миллиметром, сполз по стволу и уселся в развилке могучих корней, пытаясь слиться с тенью. Это был простой лавр, не нимфа, которая могла бы укрыть его получше, но и это было хоть каким-то укрытием.       Он снова дотронулся до волоса, опоясывающего мизинец, пытаясь успокоиться, хотя не до конца понимал, почему боится. Было у него какой-то ноющее ощущение, глубоко в груди, которое подкатывало комком к горлу. Возможно, он просто слишком внушаемый.       Так, в полной неподвижности, он и провёл несколько долгих часов. Это был первый раз, когда он нашёл Хозяина Леса – вернее, наткнулся на него, не ища вовсе. Просто шёл, убаюканный своими мыслями, и Лес привёл его прямо сюда.       Аскель и раньше уходил в самые дебри, на сотни километров от привычных ему мест. Лес, казалось, сжимался для него, подставляя под ноги нужные тропы. Он бывал у подножия Эмферет и к востоку, и к западу от неё, открывая для себя шокирующую правду: Лес не кончался за горами. Он раскинулся дальше, на невообразимые пространства, населённые иными чудищами, но всё равно бывшие владениями Морвата. Осознав истинный масштаб этой империи, Аскель невольно задавался вопросом: кто кого и куда в итоге загнал? Легенды говорили, что Герои оттеснили ужасы в чащобы. Но, глядя на безграничность Леса, начинало казаться, что это чудища позволили людям уцелеть в своих каменных клетках.       Внезапно Морват тяжело вздохнул. Он отбросил что-то от себя с явным раздражением. Небольшой предмет, блеснув на мгновение, звякнул о камень и отскочил, покатившись прямо к подножию дерева, где замер Аскель. После этого воцарилась тишина, ещё более глубокая, чем прежде. Не было слышно ни удаляющихся шагов, ни шороха, ни нового бормотания. Но Аскель, наученный горьким опытом, не спешил. Он просидел в своём укрытии ещё добрый час, пока предвечерние тени не стали совсем густыми, и лишь тогда, весь затекший и продрогший, осмелился высунуть голову.       Полянка была пуста. От колдуна не осталось и следа, только в траве рядом лежал тот самый отброшенный предмет – небольшой, тёмный, отполированный до блеска камень с вырезанными на нём странными, угловатыми письменами.       Аскель осторожно поднял камень и повертел в руках. Он был неожиданно тёплым, будто нагретым на солнце, и гладким настолько, что выскальзывал из рук. Правильно было бы оставить находку там, где она упала. Колдун мог вернуться за ней, и лучше всего было сделать вид, что этот предмет никто не трогал. Но рука сама собой уже сунула камень в глубокий карман его истрёпанных штанов. Внутри что-то ёкнуло – чувство, знакомое с детства, когда он, мальчишкой, стаскивал со стола ломоть ещё тёплого праздничного пирога, зная, что пропажу обязательно обнаружат, когда гости сядут за стол. Оставалось лишь одно: съесть добычу как можно быстрее и тщательно стереть крошки с лица.       Камень мог оказаться чем угодно: магическим артефактом, ключом, просто безделушкой. Но он был явно не простым. В голову Аскеля закралась отвратительная, но практически безупречная в своей простоте мысль. Он знал того, кто питал слабость ко всяким диковинным и блестящим вещицам. Можно было просто показать находку, сделать вид, что наткнулся на неё случайно, в траве. Ведь он и правда не знал наверняка, что этот камень принадлежит Морвату… формально.       Дракон спал. Ваагн устроился в своей пещере, свернувшись в огромный клубок, и напоминал спящего кота. Казалось, этому существу не требовалось вообще ничего: ни пищи в привычном понимании, ни занятий. Он мог проспать дни, недели, а по рассказам нимф – и целые годы, погружённый в себя, абсолютно самодостаточный и довольный.       Аскель тактично кашлянул. Камень в кармане внезапно показался ему невыносимо тяжёлым и горячим. Ваагн не шелохнулся, хотя слух у драконов, как успел узнать Аскель, превосходил чуткость лучшей охотничьей собаки. Они слышали шорох мыши за полмили и терпеть не могли, когда их будили по пустякам.       Помедлив ещё мгновение, Аскель, уже настойчивее, прочистил горло. Из центра гигантского клубка медленно поднялась массивная голова. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками, сузившись от недовольства, уставились на непрошеного гостя. Низкое, гулкое рычание, больше похожее на отдалённый камнепад, заставило задрожать мелкие камешки под ногами. Однако человека эта демонстрация не испугала. Дракона, в отличае от Морвата, он не боялся. Он к нему... привык.       Ворчливый, хвастливый, патологически ленивый. Он не трогал Аскеля не из доброты, а потому что это требовало усилий, а возможные последствия – вмешательство нимф или, что хуже, самого Хозяина – сулили ещё большие хлопоты. Порой дракон даже приходил послушать игру на лире – стоя в стороне, с видом глубочайшего пренебрежения, будто сам мог лучше. И Аскель, как ни странно, его обществу был даже рад.       Он переждал первую волну праведного гнева, лишь слегка закашлявшись от едкого дыма, струившегося из драконьих ноздрей. Когда рычание пошло на убыль, Аскель, не говоря ни слова, протянул вперёд руку и разжал ладонь.       Камень лежал на ней, и в полумраке пещеры он словно впитал в себя всё скудное освещение, чтобы отдать его мягким, глубоким блеском тёмного янтаря или старого полированного дерева. Он не слепил, а именно светился изнутри, и на его поверхности замерцали те самые странные письмена.       Эффект был мгновенным. Гнев испарился с драконьей морды, уступив место жадному интересу. Чешуйчатое тело дрогнуло, и через миг перед Аскелем стоял уже не дракон, а высокий, смуглый мужчина в простой одежде. Человеческая ипостасть Ваагна не отрывала взгляда от камня. Его пальцы даже дёрнулись, будто желая схватить находку, но он сдержался. Осторожность, редкая для таких, как он, взяла верх над жаждой обладания.       – Интересная безделушка, – произнёс Ваагн задумчиво. – Где ты её... нашёл?       – В траве, – беззаботно пожал плечами Аскель.       Дракон задумался, и на его лице – как в человеческом, так и в зверином облике – стало видно сложную внутреннюю борьбу. Жадность боролась с веками воспитываемым здравым смыслом. Его пальцы все ещё слегка подрагивали. Наконец, жадность победила, но не полностью, а с оглядкой. Он сделал шаг вперёд и осторожно ткнул пальцем в поверхность камня, как бы проверяя его подлинность.       – Вот что, – произнёс Ваагн с непривычными деловыми нотками в голосе, прикрывающими нетерпение. – Покажи-ка его сперва моей жёнушке. Если она одобрит… тогда, возможно, мы с тобой сторгуемся.       – Жёнушке? – Аскель удивлённо округлил глаза. – Я целый год живу в этом Лесу, но ни разу не слышал, чтобы у тебя была… жена.       – Целый год, – снисходительно усмехнулся дракон, уходя внутрь своей пещеры. Там он лениво развалился на груде сокровищ, как бы невзначай демонстрируя свои богатства. – Твоя жизнь так скоротечна, человечек... Может, мне просто подождать, пока ты умрёшь сам по себе? Тогда и меняться ни на что не придётся, – довольно заметило чудище, но по нему было видно, что эту «безделушку» ему нужно заполучить здесь и сейчас.       – И где мне искать твою… жену?       – О, это проще простого! – дракон от души рассмеялся, еще вальяжнее разваливаясь в своём золоте. – Это та самая… хтонь, как ты выразился, что обитает в глубинах Чёрного Озера. Та самая, к которой ты, если помнишь, и на пушечный выстрел не хотел подходить.       Аскель почувствовал, как стыд и смущение заливают его лицо. Он действительно использовал именно это словечко «хтонь» год назад, в первые дни своего пребывания здесь, когда голос из центра озера заставил дракона унять свой гнев. Ваагн, увидев его реакцию, зашёлся новым приступом хохота, давясь и утирая выступившие на глазах слёзы, от чего монеты зашелестели под ним, рассыпаясь по полу пещеры. Он смеялся так же искренне и бесстыдно, как и тогда, когда услышал это определение впервые, наслаждаясь человеческой недальновидностью.       – А ты думал, какая клятва меня здесь держит? – выдавил он с трудом, когда смех начал его отпускать. – Только ты у нас даёшь благородные и невинные клятвы... Герой! – последнее слово он едва сумел выговорить и смех снова взял над ним верх. Он уже наполовину утонул в золоте, но его это совершенно не волновало.       Аскель не видел в своей клятве ничего смешного, как и в том, что он потомок Героев. Он развернулся на каблуках и оставил чудище наедине с его весельем, надеясь, что тот спать не сможет после такого хохота.