После того, как сказать да

Шкаф для документов в кабинете заместителя министра магии хлопнул с такой силой, что со стола упала серебряная чернильница в форме совы. Тёмные чернила растеклись по пергаменту с отчётом об использовании магии в маггловских мегаполисах, но Гермионе было всё равно. Она сжала переносицу двумя пальцами, пытаясь выдавить начинающуюся мигрень. — Совещание длилось пять часов, — её голос, обычно такой ровный и убедительный на заседаниях Визенгамота, теперь звучал хрипло от усталости. — Пять часов они спорили о том, можно ли классифицировать домашнего брауни как «мелкую нечисть» или «домового духа второго разряда». Я чуть не применила немое заклятье на председателя комиссии. Драко стоял в дверях её домашнего кабинета, прислонившись к косяку. На нём были простые тёмные брюки и рубашка с расстёгнутым воротом — вид непринуждённый, но от этого не менее властный. В его руке покачивался бокал с огненным виски. — Дорогая, — произнёс он без эмоций. — Это конечно влекательно. Но когда у тебя наконец найдётся время для сына? Он не повышал голос. Он никогда не повышал голос. Но каждое его слово имело вес свинцовой печати. — Драко, не начинай, — вздохнула Гермиона, собирая пролитые чернила взмахом палочки. — Ты знаешь, как важен этот законопроект. Он касается прав сотен магических существ... — Я знаю, что наш сын просил тебя присутствовать сегодня вечером на его «астрономическом смотре». Он готовил это две недели. Он выучил все созвездия северного полушария. — Драко сделал небольшой глоток, его глаза, холодные и ясные, не отрывались от неё. — И я знаю, что ты уже отменила три таких вечера подряд. Сначала из-за кризиса с контрабандой перьев василиска, потом из-за визита делегации из Бразилии, а позавчера... что там было позавчера? Ах да, срочный аудит в Отделе тайн. — Это моя работа! — выдохнула Гермиона, чувствуя, как привычная вина начинает точить её изнутри. — Я не могу просто так всё бросить... — Можешь, — он отрезал коротко. — Ты — заместитель министра магии, Гермиона Грейнджер-Малфой. Не рабыня своего календаря. Ты можешь делегировать. Можешь перенести. Можешь, в конце концов, сказать «нет» — но не семье. — Он оторвался от косяка и сделал шаг внутрь. Его присутствие заполнило комнату. — Я не прошу часто. Но сегодня — обязательно. Скорпиус ждёт. И я жду. В его последних словах прозвучало нечто большее, чем просто требование. Была просьба. И предупреждение. Они давно оттанцевали этот танец: её бегство в работу, его молчаливое неодобрение, её уступка. Но сегодня в его тоне была сталь. Гермиона закрыла глаза. За стенами кабинета послышался лёгкий топот, а затем осторожный стук в дверь. — Мама? Папа? Вы не ссоритесь? Она открыла глаза и увидела Скорпиуса в пижаме с вышитыми звёздами. Его светлые волосы были взъерошены, а в серых глазах — та самая надежда, против которой у неё никогда не было защиты. — Нет, звездочка, не ссоримся, — она заставила себя улыбнуться. — Просто обсуждаем... работу. — Ты... ты останешься сегодня? — спросил он, не входя в комнату, будто боясь услышать ответ. — Бабуля Белла привезёт новый телескоп. Она обещала показать мне туманность Ориона. И... я хочу, чтобы ты тоже увидела. Гермиона почувствовала, как Драко смотрит на неё. Его молчаливый взгляд был тяжелее любых слов. Она посмотрела на сына — на его взволнованное лицо, на руки, сжатые в кулачки от нетерпения, на ту самую уязвимость, которую она, кажется, видела всё реже и реже по мере того, как он взрослел. И проиграла. Как и всегда в подобных случаях. — Конечно, останусь, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я же обещала. Скорпиус засиял так, будто в комнате вспыхнуло солнце. Он влетел в кабинет и обнял её так сильно, что у неё перехватило дыхание. — Ура! Я всё подготовлю! Будут и закуски, и твой любимый яблочный сидр! — И он выбежал, его быстрые шаги затихли в коридоре. Когда дверь закрылась, Гермиона снова обрела дар речи. — Ты манипулируешь им, — тихо сказала она Драко. — Я защищаю его, — поправил он, ставя бокал на её стол. — И тебя. От тебя самой.— Он подошёл так близко, что она почувствовала тепло его тела и лёгкий запах виски, сандала и чего-то неуловимо своего, знакомого. — Я люблю тебя. Сегодня вечером ты побудь с нами, с семьей. Пожалуйста ? Он не ждал ответа. Он наклонился и поцеловал её в лоб — жест владения и нежности одновременно, а затем вышел, оставив её одну среди кип бумаг и давящей тишины. --- Подготовка к вечеру прошла как в тумане. Гермиона механически приняла душ, надела простое, но элегантное платье тёмно-зелёного цвета, поправила волосы. Она спустилась в гостиную, где уже царила непривычная суета. Скорпиус в сопровождении двоих домашних эльфов расставлял на низких столиках тарелки с канапе и фруктами. В камине уже потрескивал огонь, отбрасывая тёплые блики на тёмное дерево и портреты предков. Первой прибыла Нарцисса. Она появилась, как всегда, бесшумно, в платье цвета слоновой кости, с безупречной причёской. Её холодная красота не нуждалась в украшениях. — Гермиона, — кивнула она. — Рада видеть, что ты наконец уделила время досугу. Работа — это, конечно, важно, но семья... семья вечна. — Спасибо, Нарцисса, — автоматически ответила Гермиона, принимая лёгкий, сухой поцелуй в воздух возле щеки. Затем ворвались Пэнси и Блэйз. Пэнси, в платье, которое, казалось, было соткано из розового бриллиантового тумана, обняла Гермиону, оставив на её щеке след от помады. — Гермиона ! Наконец-то вырвала тебя из каменных объятий Министерства! Выглядишь потрясающе! Немного бледновата, но ничего, вино исправит! — Она сунула ей в руки бутылку в золотой фольге. — С Забукса! Твой любимый сорт! — Спасибо, Пэнси, — Гермиона улыбнулась, и улыбка наконец начала казаться чуть менее натянутой. Было что-то обнадёживающее в буйной, бесцеремонной энергии Пэнси. — Как ты вообще всё успеваешь? — спросила Пэнси, уводя её в сторону, пока Блэйз обменивался сдержанными приветствиями с Драко. — Замминистра, мать, жена... я на твоём месте уже бы сошла с ума. Или развелась. Или и то, и другое. — Привычка, — отшутилась Гермиона, делая глоток вина, которое эльф налил ей в бокал. Оно было действительно хорошим — тёплым, с нотками вишни и дуба. — И отличная команда помощников. — Ну, помощники помощниками, но и про себя забывать не стоит, — подмигнула Пэнси. — Кстати, как держишься? — Она понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Имею в виду... вечер, звезды, наша... общая знакомая. Гермиона почувствовала лёгкий укол, но вино уже начало делать своё дело, притупляя острые углы. — Держусь, как всегда. Это просто ужин, Пэнси. — Просто ужин, — передразнила её Пэнси, но беззлобно. — Ладно, не буду томить. Но если что — я здесь. Готова отвлечь, спровоцировать сцену, пролить что-нибудь... всё что угодно для подруги. Их прервало объявление об ужине. Стол был накрыт в соседней, более уютной столовой. Гермиона села рядом с Драко, чувствуя, как его рука находит её колено под столом и слегка сжимает — жест поддержки и напоминания одновременно. Небольшая столовая Малфой-мэнор была залита мягким светом свечей и тёплым сиянием магических шаров, плывущих под потолком. Воздух пах жареным фазаном с трюфелями, пряными травами и дорогим красным вином — тем самым, что принесла Пэнси. Гермиона сидела между Драко и Скорпиусом, чувствуя, как алкогольная теплота от двух выпитых бокалов наконец начинает разбивать ледяную скорлупу усталости и напряжения. Она даже позволила себе слегка откинуться на спинку стула, слушая, как Блэйз что-то оживлённо рассказывает о новой системе поставок пергамента. — …и представьте, эти упрямые гоблины из Гринготтс настаивали на том, чтобы каждый лист был проштампован не только фирменным клеймом, но и заклинанием против подделки, которое, между нами, стоит половину стоимости самого материала! — Блэйз развёл руками. — Стандартная практика Гринготтс, — заметил Драко, отрезая кусочек мяса. Его движения были отточенными, экономными. — Они десятилетиями наживаются на паранойе богатых семей. Ты мог бы предложить им взамен эксклюзивный доступ к партии пергамента из шкуры китайского огненного шара. Это смягчило бы их пыл. — Папа, а правда, что драконы чувствуют, когда с них снимают кожу? — спросил Скорпиус, и все за столом на секунду замерли. Даже эльф, подносивший блюдо с овощами, застыл на месте. Драко не моргнув глазом положил вилку. — Нет. Процесс происходит после естественной линьки или гуманного умерщвления старых и больных особей. Закон Грейнджер-Малфой 2008 года, — он бросил быстрый взгляд на жену, — строго регулирует этот вопрос. Мама позаботилась об этом. Все глаза обратились к Гермионе. Она почувствовала лёгкий румянец на щеках — от вина, от внимания, от странной гордости, которую всё ещё вызывало в ней признание её заслуг в этом доме. — Это был один из первых моих серьёзных законопроектов, — сказала она, голос звучал чуть громче, увереннее. — Мы создали комиссию из магов, магозоологов и… представителей драконьих сообществ. Оказалось, у старых валлийских зелёных даже есть своего рода ритуал «перехода», когда они сами приходят в отведённые места в конце жизни. Это… уважительно. — Уважительно, — с лёгкой, но незлой иронией повторила Пэнси, отхлёбывая вино. — Только ты, Грейнджер, могла заставить самых упрямых староверов Визенгамота голосовать за права драконов. Помню, старик Слизнорт тогда чуть не подавился своим собственный языком от возмущения. А ты стояла у трибуны и сыпала фактами, как из рога изобилия. Блестяще было. Конечно, вот вариант с большей интимностью, встроенный в ваш отрывок: — Она всегда была блестящей, — тихо сказал Драко, и его рука снова нашла её колено под столом. На этот раз его пальцы не просто легли, а начали медленное, плавное движение вверх по внутренней стороне её бедра, едва ощутимое сквозь тонкую ткань платья. Жест был интимным, владеющим. Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки — смесь привычки, комфорта и чего-то ещё, что вино делало более острым. Его ладонь остановилась, нагрев кожу, в опасной близости от того места, где начиналась интимная теплота её тела. Лёгкое, почти незаметное круговое движение большого пальца у самого края её белья заставило её дыхание споткнуться. Непроизвольно, следуя за этим прикосновением, Гермиона чуть выгнулась в его сторону, будто цветок к солнцу, и тут же замерла, осознав этот бессловесный ответ. Но вдруг голос её остановил. — Ох, хватит хвалить её, а то она вообще забудет, что у неё есть семья, кроме драконов и гоблинов, — фыркнула Нарцисса, но в её тоне не было прежней ледяной колкости. С годами она, кажется, смирилась с невесткой, как с неизбежным стихийным бедствием, которое, однако, принесло семье престиж и влияние. Заговорили о чём-то ещё — о новых правилах игры в квиддич, о предстоящем балу в Министерстве. Гермиона позволила разговору течь мимо себя, допивая третий бокал. Мир стал мягким, размытым по краям. Она смеялась шутке Пэнси, кивала Блэйзу, поправляла салфетку Скорпиусу. И чувствовала на себе тяжёлый, одобрительный взгляд Драко. Он был доволен. Она играла свою роль. Играла хорошо. Именно в этот момент, когда слуги уносили тарелки с основным блюдом и Скорпиус уже не мог сидеть на месте от нетерпения, в дверях появилась Белла. Она не просто вошла. Она как будто ворвалась, нарушив тихое течение вечера. На ней были потертые кожаные штаны, высокие сапоги, в которых застряли листья, и просторная рубаха. В руках — длинный футляр. Её тёмные волосы были собраны в небрежный пучок, щёки горели от холода. — Простите, что задержалась! — выпалила она, её хрипловатый голос прозвучал громче, чем нужно. — Этот проклятый портал в Хогсмиде опять... Она замолчала, её взгляд, быстрый и острый, скользнул по столу, нашёл сияющего Скорпиуса, кивнула Драко и Нарциссе, скользнул по Пэнси и Блэйзу... и наконец упал на Гермиону. Что-то дрогнуло в её лице. Искреннее, неподдельное удивление. Она явно не ожидала её здесь увидеть. Её брови взлетели вверх. — О, — произнесла Белла, и в её голосе прозвучала лёгкая, язвительная нотка. — Гостья из высших сфер. Министерство отпустило свою лучшую звезду на земные радости? Гермиона, подвыпившая и потому менее осторожная, встретила её взгляд. Не отвела глаза сразу, как делала обычно. — Звёзды, как выяснилось, можно наблюдать и с земли, — сказала она, и её голос прозвучал спокойнее, чем она ожидала. — Особенно когда тебя об этом очень просят. Белла задержала на ней взгляд на секунду дольше, чем было вежливо. В её карих глазах мелькнуло что-то сложное — насмешка, боль, вопрос. — Ну что ж, тем лучше, — наконец сказала она, отводя взгляд и направляясь к Скорпиусу. — Значит, сегодня у нас будет полный комплект.  — Можешь сесть, если голодна. Тебе оставили фазана, — ответила Гермиона, и её собственный голос показался ей чужим — лёгким, почти весёлым от вина.  — Великодушно, — пробормотала Белла, но плюхнулась на свободный стул — тот, что оказался напротив Гермионы. Эльф тут же появился рядом, наливая ей вина. Она отхлебла почти половину бокала за один раз. Разговор как-то с трудом завязался вновь. Нарцисса спросила Беллу о её работе — та якобы реставрировала какие-то старинные астрономические приборы для музея. Белла отвечала односложно, но её нога под столом… её нога явно искала опоры. И нашла. Гермиона вздрогнула, когда сначала почувствовала лёгкое касание, а затем — настойчивое давление тёплой кожи и грубой ткани сапога против её собственной голой икры, чуть выше щиколотки. Она попыталась отодвинуться, но пространство под столом было ограничено. Она подняла взгляд и встретилась глазами с Беллой. Та не отводила взгляда, притворяясь, что слушает что-то говорит Блэйз. Но уголок её рта дрогнул в едва уловимой, вызывающей ухмылке. Затем давление сместилось. Сапог медленно, почти лениво, начал двигаться вверх по её икре. Гермиона замерла. Вино ударило в голову с новой силой, но теперь это было головокружение другого рода. Она чувствовала каждый шероховатый стежок, каждый тёплый сантиметр этого медленного, наглого движения. Её пальцы сжали край стола. Она не могла пошевелиться. Не могла вскрикнуть. Не могла даже снова отодвинуться, потому что её спина уже упиралась в спинку стула. — …так я и сказал, что без подписи замминистра эти бумаги — просто пергамент, — говорил между тем Блэйз. — Гермиона? — мягко позвал Драко, заметив, вероятно, её остекленевший взгляд. — Ты в порядке? Сапог Беллы достиг её колена и остановился. Давление было твёрдым, недвусмысленным. — Я… я просто немного устала, — выдавила Гермиона, чувствуя, как её лицо пылает. — Вино, наверное. Очень крепкое. — О, вино отличное, — вмешалась Белла, наконец убрав ногу. Её взгляд скользнул по раскрасневшемуся лицу Гермионы с таким откровенным удовольствием, что та почувствовала новый прилив жара. — Согревает с ног до головы. Не правда ли, Гермиона? Гермиона ничего не ответила. Она схватила свой бокал и сделала большой глоток, хотя он был уже почти пуст. Её руки дрожали. — Мам, пап, можно нам с бабулей Беллой уже пойти? — вступил Скорпиус, спасение пришло оттуда, откуда она и ждала. — Небо уже совсем тёмное! — Конечно, иди, — быстро сказал Драко, его взгляд всё ещё был прикован к жене, но теперь в нём читалась лёгкая озабоченность. — Только тепло оденься. Белла встала, её стул громко заскрипел. — Идём, звёздный картограф. Покажем твоей маме, на что способна настоящая магия — не бумажная. Она вышла, уводя за собой Скорпиуса. Гермиона осталась сидеть, чувствуя, как по её икре всё ещё пылает след от прикосновения. Она была смущена, возмущена, растеряна. И — что хуже всего — до острой боли возбуждена. Вино и этот внезапный, дерзкий контакт смешались внутри в опасный, пьянящий коктейль. Пэнси, наблюдательная как всегда, тут же воспользовалась моментом. — Ну, мне кажется, нам с Блэйзом тоже пора. Утро вечера мудренее, а завтра у меня встреча с дизайнером. — Она поднялась и обняла Гермиону, на этот раз по-настоящему нежно. — Отличный вечер, дорогая. Ты молодец. — Она прошептала ей прямо в ухо, так, чтобы не слышали другие: «О, я все видела, Миона.  Я предполагаю, что гадюка начала игру. Ты лучше её. Помни это». Нарцисса также удалилась, пожелав всем спокойной ночи. Драко встал, поправив манжеты. — Меня вызывают на срочное совещание в Азию через портал. Дело о контрабанде яиц цзин-няо. Вернусь к утру. — Он наклонился, поцеловал Гермиону в щёку. Его губы были тёплыми, а запах привычным и успокаивающим. — Ты прекрасно справилась. Отдохни. И… не засиживайся допоздна, — добавил он с лёгким намёком, бросив взгляд в сторону террасы, откуда доносился взволнованный голос Скорпиуса. И вот она осталась одна в опустевшей столовой, с пустым бокалом, пылающей щекой и памятью о прикосновении, которое жгло сильнее любого огня. Гул голосов с террасы доносился приглушённо. Она знала, что должна пойти наверх. Лечь спать. Забыть. Но её ноги, будто против её воли, понесли её не к лестнице, а к большим стеклянным дверям, ведущим в сад. К тёмному силуэту телескопа и двум фигурам, слившимся с ночью. Гермиона вставляла реплики, смеялась в нужных местах, чувствуя, как алкогольная теплота разливается по телу, делая мир мягче, а краски — приглушённее. Она даже пошутила пару раз, и смех звучал почти естественно. Холодный ночной воздух сада ударил по лицу Гермионы, протрезвляя на мгновение. Она стояла на каменной террасе, опираясь о резную колонну, и смотрела на две силуэтные фигуры у телескопа. Скорпиус что-то восторженно говорил, задирая голову к небу, а Белла, наклонившись к окуляру, поправляла что-то на корпусе аппарата. Свет от магических фонарей в саду выхватывал из темноты её профиль, её руки, её растрёпанные ветром волосы. Гермионе следовало развернуться и уйти. Но ноги будто приросли к камню. А в голове, опьянённой вином и недавним дерзким прикосновением под столом, крутилась одна мысль: она сделала это нарочно. И она знала, что я не сдержусь. И она сейчас там, а я здесь. Как всегда. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Трава под её тонкими балетками была мокрой от росы. Она не чувствовала холода. — …и вот, видишь, это — Денеб, самая яркая звезда в Лебеде, — доносился голос Беллы, тихий, но отчётливый в ночной тишине. — Представь, он в шестьдесят тысяч раз ярче нашего Солнца. И он так далеко, что свет, который мы видим сейчас, покинул его, когда твой прапрадедушка ещё учился в Хогвартсе. — Вау, — прошептал Скорпиус. — А он… он ещё существует? Или он уже мог погаснуть, а мы просто не знаем? — Философский вопрос, звёздный мальчик. Всё, что мы видим на небе — уже прошлое. Призраки. Воспоминания. — В голосе Беллы прозвучала странная, горькая нота. Гермиона остановилась в нескольких шагах. Теперь её было хорошо видно в свете фонарей. Белла обернулась, почувствовав, вероятно, её присутствие. Её глаза сузились, отражая золотистый свет. — О. Смотри-ка, кто к нам присоединился. Министр соизволил покинуть тронный зал и выйти в народ. — В её тоне не было прежней язвительности. Была усталость и что-то ещё, сложное и непонятное. — Я… я просто подышать вышла, — сказала Гермиона, и её голос прозвучал хрипло. Она подошла ближе, к краю освещённого круга. — Ты всё показала ему? — Показала то, что успела до того, как наш юный исследователь начнёт клевать носом, — Белла выпрямилась и потянулась, её позвоночник хрустнул. — Скорпиус, а что ты скажешь, если мы продолжим завтра? Небо никуда не денется, а у тебя завтра ещё и уроки с гувернёром. Скорпиус хотел было запротестовать, но зевок предательски сорвался с его губ. — Ладно… — он потёр глаза. — Но ты мне покажешь туманность Андромеды? Обещаешь? — Скрепляю клятвой падающей звездой, — Белла положила руку ему на плечо. — А теперь марш в замок, принц-астроном. Твоя мама, я думаю, ещё немного погуляет. Ей надо… проветриться. Она сказала это с такой многозначительной интонацией, что Гермиона снова почувствовала прилив жара к лицу. Скорпиус, слишком уставший, чтобы что-то замечать, просто обнял её и потопал к дому, бормоча что-то о параллаксе. И они остались одни. Тишина сада, нарушаемая лишь шелестом листьев и далёким уханьем совы, вдруг стала оглушительной. Гермиона обхватила себя за плечи, хотя дрожала не от холода. — Ну что, проверяешь, не оставила ли я после себя беспорядок? Можешь не беспокоиться. Я всегда убираю за собой. В отличие от некоторых, — её голос был ровным, но в нём чувствовалась стальная жилка. — Я не за этим вышла, — сказала Гермиона, и её собственный голос прозвучал тихо и неуверенно. — А зачем? — Белла наконец обернулась, опершись о треногу телескопа. Свет фонаря падал на её лицо сбоку, делая его резче. — Воздухом подышать? В Малфой-мэнор, насколько я помню, вентиляция отличная. — Белла, хватит, — Гермиона вздохнула. Вино делало её менее осторожной, но не настолько, чтобы не чувствовать каждый колючий шип в этих словах. — Я просто… хотела сказать спасибо. За Скорпиуса. Он… он очень тебя ждал. — Да, он прекрасный мальчик, — произнесла Белла, и на секунду её голос смягчился. Но лишь на секунду. — Удивительно, как в этой… оранжерее выросло такое живое растение. Наверное, твои гены взяли верх. — Она помолчала, изучая Гермиону. — Я думала, ты сразу за ним последуешь. Проверишь, тепло ли укрылся, прочтёшь сказку. Или у тебя дедлайн по спасению мира? Гермиона спустилась с террасы на мокрую траву. Вино давало ложную смелость. — Он уже большой для сказок. — Да, — Белла наконец повернулась. Её лицо в свете фонарей было нечитаемым. — Он большой. Он умный. Он добрый. В нём так много тебя, что иногда больно смотреть. — Она сделала паузу, и в её глазах что-то дрогнуло. — Десять лет. Я видела в нём тебя каждую нашу встречу. Твою улыбку. Твоё упрямство. Даже то, как он хмурит брови, когда думает. Это было… и пытка, и подарок. Единственный способ видеть тебя, не встречаясь с тобой. Ты сегодня была такой… расслабленной. Это впервые за десять лет. Драко наконец разрешил тебе выпить больше одного бокала за ужином? Или в Министерстве объявили день психического здоровья для высокопоставленных чиновников? — Я просто провела вечер с семьёй, — ответила Гермиона, и это прозвучало глупо даже в её собственных ушах. — С семьёй, — повторила Белла, и её губы искривились в безрадостной улыбке. — Да, я видела. Картина маслом: успешная пара, верные друзья, любящая бабушка. Полный комплект. Только вот… — она сделала шаг вперёд, и теперь между ними оставалось не больше метра, — …как-то всё это до отвращения правильно. Как будто по сценарию. Ни одной фальшивой ноты. Ни одного случайного взгляда не в ту сторону. Ты даже со мной за столом говорила, как с… с дальней знакомой, у которой общие интересы с твоим сыном. Мастерски. — Беллатрис… — начала Гермиона. — А что ещё мне надо было говорить? — в голосе Гермионы прозвучала надломленная нота. Она не планировала этого, но усталость, вино и этот бесконечный вечер взяли своё. — Ты хотела, чтобы я вскочила и закричала? Напомнила всем при том столе, что было? Это было бы уместно? — Нет, — тихо сказала Белла. Её взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым. Он скользил по лицу Гермионы, будто ища трещин в фасаде. — Уместно было бы… хоть что-то. Намёк. Шепот. Записка. За десять лет, Гермиона. За десять лет ты ни разу не нашла способа… связаться. Не считая официальных приглашений на дни рождения Скорпиуса через секретаря. Даже когда я лежала в Св. Мунго после того проклятого взрыва в мастерской три года назад. Цветы пришли от семьи Малфоев. Без открытки. Гермиона замерла. Она помнила те цветы. Драко сказал, что это правильно. Что так положено. Она хотела написать что-то своё, но… передумала. Испугалась. Не знала, что сказать. — Я… я не знала, что тебе это нужно, — пробормотала она, и это была самая жалкая ложь в её жизни. — Нужно? — Белла рассмеялась — коротким, сухим, безрадостным звуком. — Мне не нужно было твоё сочувствие, Гермиона. Мне нужно было знать, что ты… помнишь. Что это не было игрой для тебя. А ты… ты просто вычеркнула. Как ошибку в отчёте. Самую яркую, самую безумную ошибку в своей безупречной жизни. И закрасила её правильными чернилами. Она снова приблизилась. Теперь они стояли совсем близко. Гермиона чувствовала её дыхание, видела мельчайшие детали её лица — тонкую сетку морщинок у глаз, след старого шрама на подбородке, тёмные круги под глазами. Эта женщина не была призраком из прошлого. Она была здесь. Живая. И раненая. — Я не вычеркнула, — прошептала Гермиона. Её сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине сада. — Нет? — Белла подняла руку. Гермиона замерла, ожидая прикосновения, отстраняющего жеста, чего угодно. Но Белла лишь провела кончиком пальца по её щеке, едва касаясь кожи. Жест был таким лёгким, таким неожиданным, что Гермиона вздрогнула всем телом. — Тогда почему ты никогда не искала? Ни одного случайного вопроса через общих знакомых. Ни одного «как там Белла?». Ты построила вокруг себя такую прочную стену, что даже тень от неё не падает в мою сторону. Она убрала руку, но её взгляд по-прежнему держал Гермиону в плену. — Знаешь, что самое смешное? Я тоже не искала. После свадьбы. Я сказала себе — кончено. Забудь. И я старалась. Я уехала. Работала. Путешествовала. Встречалась с другими. Но каждый раз, когда я возвращалась сюда, в этот проклятый дом, и видела тебя… ты смотрела на меня так, будто я привидение. Нежеланное, но неизбежное. И это… это было хуже, чем если бы ты кричала или плакала. Потому что это значило, что я для тебя — всего лишь неудобное воспоминание. Которое можно игнорировать. Гермиона не находила слов. Все аргументы, все оправдания, которые она годами оттачивала в своей голове, рассыпались в прах перед этой простой, страшной констатацией. Да, она игнорировала. Она делала вид, что Беллы не существует, кроме как в роли «бабули» для Скорпиуса. Она замуровала ту девушку из лифта в самый дальний склеп своей памяти и старалась не думать о ней. Потому что думать было больно. Потому что это угрожало всему, что у неё было. — Десять лет ты смотрела сквозь меня. Как будто я — мебель. Призрак. Нежеланное, но необходимое украшение для счастливого детства твоего сына. Ни слова. Ни взгляда. Даже «здравствуй» звучало у тебя так, будто ты читаешь его с заученной записки. — Она шагнула вперёд. — Тебе нужно было для этого выпить? Чтобы ты наконец посмотрела на меня? Не сквозь, а на? Чтобы в твоих глазах было хоть что-то, кроме этой ледяной вежливости? Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки, но на этот раз не от холода. — Я не знала, что ты этого хочешь. — ВРЕШЬ! — крик Беллы сорвался с её губ, резкий и полный боли. Он эхом отозвался в спящем саду. — Ты знала! Ты всегда всё знаешь! Ты просто решила, что так будет лучше. Удобнее. Меньше вопросов. Меньше… правды. Ты похоронила то, что было между нами, заживо. И заставила меня стоять на могиле и улыбаться твоему ребёнку! — Я не заставляла тебя приходить! — выпалила Гермиона в ответ, и её собственная ярость, копившаяся годами, вырвалась наружу. — Ты могла уйти! Навсегда! Забыть! — ЗАБЫТЬ? — Белла рассмеялась, и это был ужасный, надломленный звук. — Ты думаешь, я не пыталась? Но каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела тебя в том лифте. Твои глаза, полные ужаса от того, что ты чувствуешь. Твой вкус на моих губах. И этот вкус был отравой, от которой нет противоядия! Они стояли теперь совсем близко, дыша друг другу в лицо, их тела напряжены, как у бойцов перед схваткой. — Я ненавижу тебя, — прошептала Белла, и слёзы наконец потекли по её щекам, смешиваясь с дождевой влагой. — Ненавижу за то, что ты сделала с нами. За этот твой разумный, правильный, бесчувственный выбор. За каждый холодный взгляд за эти десять лет. — А я ненавижу себя! — выкрикнула Гермиона, и её голос сорвался. Слёзы душили её, но она не могла остановиться. — Каждый день! За то, что была трусом! За то, что выбрала безопасность вместо… вместо этого! — она махнула рукой в пространство между ними, где висело невысказанное «нас». — Но ты думаешь, было легко? После всего? С нашими семьями, с войной, с тем, что о нас сказали бы? — Мне было бы всё равно, что говорят! — Белла схватила её за плечи, её пальцы впивались в кожу сквозь тонкую ткань платья. — Мне было бы важно только то, что ты хочешь! Но ты… ты даже не спросила, что хочу я! Ты просто решила за нас обоих! Гермиона смотрела в её глаза, полные слёз, гнева и той самой боли, которую она старалась не видеть все эти годы. И в этот момент все стены, все оправдания рухнули. Осталась только голая, невыносимая правда. — Я хотела тебя, — прошептала она, и это признание вырвалось из самой глубины её души, как гной из старой раны. — Все эти годы. Каждый день. Это и было адом. Сидеть рядом с тобой и делать вид, что ты — никто. На лице Беллы что-то дрогнуло. Ярость стала таять, обнажая что-то хрупкое и беззащитное. — Тогда почему… почему так холодно? Почему молчала? — Потому что боялась, — голос Гермионы стал тихим, срывающимся. — Что если заговорю, если коснусь… всё развалится. Вся моя жизнь, которую я построила. И… я была права. Она подняла дрожащую руку и коснулась щеки Беллы, смахивая слезу грубым движением большого пальца. Это прикосновение было первым за десять лет, которое не было случайным, не было вынужденным. Оно было намеренным. И от этого простого жеста у них обеих перехватило дыхание. Белла закрыла глаза, прижавшись к её ладони. — Завтра я уезжаю. В Норвегию. Новый проект. Надолго. Так что, возможно, это наш последний… нормальный разговор. — Не надо, разве ты не помнишь что было между нами? — Я всё помню, — выдохнула Белла, её губы были так близко, что Гермиона чувствовала их тепло. — Каждый смех. Каждый спор. Твой запах. Твой вкус. — Перестань, — прошептала Гермиона, но это был не протест. Это была мольба. — Не могу. И тогда Гермиона сдалась. Она потянулась и поймала её губы своими. Это был не поцелуй примирения. Это был поцелуй капитуляции — перед правдой, перед страстью, перед всем, что она так долго отрицала. Он начался нежно, почти несмело, как будто проверяя, не исчезнет ли другая, как мираж. Но потом что-то щёлкнуло. Годами сдерживаемая плотина рухнула. Поцелуй стал глубоким, жадным, отчаянным. Руки Беллы впились в её талию, притягивая так близко, что между ними не оставалось места даже для воздуха. Гермиона отвечала с той же силой, её пальцы вплелись в тёмные, растрёпанные волосы, оттягивая голову назад, чтобы получить ещё больший доступ к её губам, её шее. — Здесь… не здесь, — пробормотала Белла между поцелуями, её губы скользили по линии челюсти Гермионы к уху. Она не отпуская, повела её — не к дому, а вглубь сада, к старой оранжерее, давно заброшенной и скрытой за стеной тисов. Дверь скрипнула, впуская их в пространство, пахнущее влажной землёй, ржавым металлом и разросшимся плющом. Луна, пробиваясь сквозь разбитые стёкла, выхватывала призрачные очертания забытых горшков и скамеек. Белла прижала её к холодной каменной стене. Их дыхание, прерывистое и горячее, было единственным звуком. — Ты уверена? — спросила Белла, её глаза, тёмные и огромные в полумраке, искали ответ в её лице. Вместо ответа Гермиона сама начала расстёгивать пуговицы на её грубой рубахе. Её пальцы дрожали, но движению не было помехи. Это был язык, понятнее любых слов. Да. Я уверена. Я была уверена десять лет назад в том лифте. И сейчас. Одежда падала на пол, смешиваясь — грубая ткань и тонкий шёлк. Прикосновения уже не были нежными. Они были голодными, требовательными, как будто пытались за один раз восполнить все потерянные годы. Руки исследовали знакомые и изменившиеся тела — новые шрамы, новые изгибы, но под ними — та же самая суть, тот же самый огонь. Когда Белла опустилась перед ней на колени на холодный каменный пол, Гермиона вскрикнула, вцепившись пальцами в её волосы. Это было не просто удовольствие. Это была казнь и благословение одновременно. Каждый вздох, каждый стон был признанием вины и освобождением. Она плакала, но не от боли. От того, что чувствовала себя по-настоящему живой впервые за долгие-долгие годы. Потом они поменялись местами. Гермиона откинула Беллу на старую, пыльную садовую скамью, покрытую холщовой тканью. Луна освещала её тело — длинное, гибкое, всё ещё прекрасное в своей неидеальности. Гермиона целовала каждый шрам, каждый изгиб, шепча между поцелуями то признания, то проклятия, то просто её имя — снова и снова, как заклинание. Это не было любовью в романтическом смысле. Это было землетрясение. Извержение вулкана, который молчал десять лет. Это было разрушение — всех барьеров, всех обещаний, всех правил. И созидание — новой, страшной правды о них обеих. Когда наконец наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием, они лежали вместе на той же скамье, их тела переплетены, покрытые слоем пыли и пота. Луна плыла за разбитыми стёклами. Гермиона чувствовала сердцебиение Беллы под своей щекой. Быстрое, неровное. — Что теперь? — прошептала Белла в темноту. Гермиона не ответила. Она не знала. Весь её мир, такой прочный и предсказуемый час назад, лежал в руинах. И среди этих руин было только одно твёрдое знание — что она не может позволить этому просто закончиться. Не снова. Она подняла голову и посмотрела в карие глаза, в которых теперь читалась та же растерянность и та же невозможная надежда. — Не знаю, — сказала Гермиона. И это были не слова просьбы. Это был приказ. Себе. Ей. Судьбе. — Не уезжай завтра. Белла медленно провела рукой по её спине. — А что будет послезавтра, Гермиона? И после него? — Не знаю, — честно призналась Гермиона. — Но… давай потом. —— Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь разбитое стекло оранжереи, разбудили Гермиону. Она лежала на холодном каменном полу, укрытая лишь своим же скомканным платьем и теплом другого тела. Белла спала, прижавшись к ней спиной, её дыхание было ровным и глубоким. На её плече красовался свежий след от зубов Гермионы. Гермиона осторожно прикоснулась к своим губам — они были опухшими, разбитыми. Всё тело ныло от неудобной позы и вчерашней ярости страсти, но внутри было странное, пустое спокойствие. Как после урагана. Она медленно освободилась из объятий спящей женщины, нащупала в полумраке свои вещи и, дрожа от утреннего холода, натянула их. Белла что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Гермиона на секунду застыла, глядя на её профиль, на растрёпанные тёмные волосы на грубом холсте мешка, служившего им подушкой. Она выглядела моложе во сне. И беззащитнее. Не в силах вынести этого зрелища, Гермиона выскользнула из оранжереи и по мокрой от росы траве побежала к дому. Особняк встретил её гробовой тишиной. Слуги ещё не начали свой день. Она кралась по мраморным лестницам, прислушиваясь к каждому шороху, стыдливо прикрывая порванное в нескольких местах платье. Ей нужно было добраться до своей комнаты. Принять душ. Стереть с кожи запах Беллы, следы её прикосновений, пыль оранжереи. Притвориться, что ничего не было. Но когда она бесшумно открыла дверь в свои покои, её ждал сюрприз. Драко сидел в её кресле у камина. Не в своём кабинете, а именно в её будуаре, в её личном пространстве. На нём был тёмный халат, в руке он держал почти пустой бокал с коньяком. Он не спал. Судя по его виду — не спал всю ночь. Его лицо было бледным и непроницаемым в сером свете утра. Гермиона застыла на пороге, словно пойманная на месте преступления школьница. Сердце бешено заколотилось в груди. Она почувствовала, как на её шею и плечи наливается предательский румянец. — Доброе утро, дорогая, — произнёс Драко. Его голос был ровным, усталым, лишённым интонаций. — Прогулка удалась? Он поставил бокал, медленно поднялся с кресла и подошёл к ней. Его глаза, холодные и пронзительные, скользнули по её внешнему виду: растрёпанные волосы с прилипшими сухими листьями, порванное платье, босые ноги в грязи, синяк на ключице. — Я… я не могла уснуть. Пошла подышать, — выдавила Гермиона, и её собственная ложь прозвучала нелепо даже в её ушах. — Подышать, — повторил он, не спуская с неё глаз. — В саду. Всю ночь. Интересно. А я, между прочим, вернулся из Азии три часа назад. Портал сработал без сбоев. Он стоял так близко, что она чувствовала запах коньяка и его дорогого мыла. Он поднял руку, и Гермиона инстинктивно отшатнулась. Но он лишь подцепил кончиком пальца сухой лист плюща, зацепившийся у неё в волосах, и уронил его на пол. — Садись, Гермиона, — сказал он, и в его голосе прозвучала не просьба, а мягкий приказ. Она послушно опустилась на край кровати, не в силах ему противоречить. Он сел рядом, но не прикасался к ней. В комнате повисло тяжёлое, неловкое молчание. Звук её собственного дыхания казался ей оглушительным. — Мне позвонили из портового управления, — наконец заговорил Драко, глядя прямо перед собой на пустой камин. — Наш… визитёр. Белла. Забронировала место на воздушном судне в Норвегию. На сегодня. На восемь утра. Гермиона сглотнула. В горле пересохло. — Она… говорила, что уезжает. — Да. И, судя по всему, решила попрощаться с тобой особенно… интенсивно. — Он повернул голову и посмотрел на неё. В его взгляде не было гнева. Была усталость. И какое-то леденящее душу понимание. — Гермиона, дорогая. Мы женаты одиннадцать лет. Живём вместе дольше. Ты думаешь, я слепой? Или глупый? Она не ответила. Она не могла. — Я знал, — тихо сказал он. — С самого начала. С того самого лифта. Я видел, как ты смотришь на неё, когда думаешь, что никто не видит. Как ты бледнеешь, когда приходят её письма Скорпиусу. Как ты придумываешь себе дела в дни её визитов. Я всегда знал, что между вами что-то было. И что это «что-то» не закончилось. Оно просто… ушло в подполье. Гермиона закрыла глаза. Стыд и облегчение смешались в один клубок в её груди. Он знал. Все эти годы. И ничего не говорил. — Почему? — прошептала она, не открывая глаз. — Почему ты никогда… — Не сказал? Не запретил ей видеться с сыном? Не устроил сцену? — он закончил за неё. — Потому что я люблю тебя, Гермиона. Не так, как в глупых романах. Не со страстью юноши. Я люблю тебя умом, душой, тем, кто ты есть. Ты — лучшая часть моей жизни. Ты дала мне сына. Ты сделала нашу фамилию уважаемой. Ты… моя жена. И я не собираюсь терять тебя. Он наконец коснулся её — положил свою большую, холодную руку поверх её дрожащих пальцев. — Я не дурак. Я вижу, что ты несчастлива. Не всегда. Но часто. Особенно когда она рядом. Ты как будто раздваиваешься. И та часть, что связана с ней… она для меня недоступна. Я пробовал. Но это… не моё. И я смирился с этим. Гермиона открыла глаза и посмотрела на него, не веря своим ушам. — О чём ты…? — Я говорю, — он произнёс слова медленно, чётко, словно оглашая условия контракта, — что если тебе нужна… эта отдушина. Если тебе нужно это… безумие с ней для того, чтобы быть спокойной и счастливой здесь, со мной, со Скорпиусом… — он сделал глубокий вдох, — …то я закрываю на это глаза. В комнате воцарилась абсолютная тишина. Гермиона не могла дышать. — Что? — выдохнула она. — Ты слышала меня. Ты — моя жена. Мать моего ребёнка. Ты не уйдёшь от нас. Это не обсуждается. Но… если для того, чтобы ты не сходила с ума, тебе нужно иногда… быть с ней… — он произнёс это слово с едва уловимой гримасой, — …то пусть будет. Только осторожно. Ради сына. Ради нашей репутации. И чтобы я… не видел. Не знал подробностей. Это было чудовищно. Это было гениально. Это было самое циничное и самое милосердное предложение, которое она когда-либо слышала. — Ты… предлагаешь мне… любовницу? — прошептала она, чувствуя, как мир переворачивается с ног на голову. — Я предлагаю тебе сохранить нашу семью, — поправил он, и его пальцы сжали её руку. — Я предлагаю тебе не разрываться. Ты можешь иметь и это, и то. Но при одном условии: приоритет — здесь. Ты всегда возвращаешься домой. Ты всегда — мать Скорпиуса и моя жена. Она… — он махнул рукой в сторону сада, — …будет твоей… тёткой Беллой. Никем больше в глазах света. Это моё предложение, Гермиона. Единственное. И последнее. Он встал, освободив её руку. Он выглядел старше своих лет, и впервые за всё время их брака Гермиона увидела в нём не властного хозяина, а уставшего человека, который отчаянно пытается удержать то, что имеет, даже ценой собственного унижения. Он стоял на пороге, его спина была прямой, но в линии плеч читалась невероятная усталость. Он сказал своё. Выложил на стол всю свою боль, свою потерю достоинства, свой страх — и предложил сделку. И теперь ждал. Не приказывал. Не угрожал. Просто ждал её ответа, зная, что от него зависит всё. Гермиона смотрела на него, и перед её мысленным взором пронеслись картины: Скорпиус, смеющийся за завтраком. Его тетради, испещрённые звёздными картами, которые он рисовал с Беллой. Тихие вечера в библиотеке с Драко, когда они обсуждали законопроекты. Стабильность. Безопасность. Семья. Всё, что она выбрала когда-то и что за десятилетие стало плотью от плоти её собственной жизни. А потом — оранжерея. Взрыв страсти, который чувствовался как единственная правда за долгие годы. Боль в глазах Беллы. И её собственное признание: «Я хотела тебя все эти годы». Она не могла выбрать. Любой выбор был отрезанием части себя. Любой выбор означал сломать чью-то жизнь. Скорпиуса. Драко. Беллы. Свою собственную. Предложение Драко было безнравственным, унизительным для них всех. Но оно было… выходом. Пусть уродливым, пусть болезненным, но выходом, который оставлял всем шанс на какую-то форму счастья. Или, по крайней мере, на отсутствие катастрофы. Она поднялась с кровати. Её ноги были ватными, но она заставила их нести себя через комнату. Она остановилась перед ним. Он не отводил взгляда, его серые глаза были зеркально-гладкими, но в их глубине бушевала буря. — Я не хочу терять тебя, — тихо сказала Гермиона. Это была не ложь. Она любила его. Не так, как Беллу. Иначе. Спокойнее. Глубоко. Он был её союзником, её опорой, отцом её ребёнка. — И я не хочу ломать жизнь Скорпиусу. Она видела, как в его глазах что-то дрогнуло. Напряжение в его плечах чуть ослабло. — Значит… ты согласна? — его голос был всего лишь шёпотом. — Да, — выдохнула она, и с этим словом с неё словно свалилась гора. Чудовищное решение было принято. — Ради Скорпиуса. Ради… нашей семьи. Тогда он протянул руки и притянул её к себе, обнял так крепко, что у неё снова перехватило дыхание. Он прижал её голову к своему плечу, и она почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Это было не объятие любовника. Это было объятие утопающего, который нащупал под ногами дно. — Спасибо, — прошептал он ей в волосы. Это слово прозвучало так нехарактерно для него, так искренне, что у Гермионы снова подступили слёзы. — Я обещаю… я сделаю так, чтобы ты не пожалела. Обо всём остальном я позабочусь. Он отпустил её, взял её лицо в свои ладони и посмотрел прямо в глаза. — Но помни наше условие. Никогда. Никогда публично. Никогда в ущерб нашему дому. Она — твоя отдушина. Не больше. Понятно? — Понятно, — кивнула Гермиона, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой холодной формулировки. «Отдушина». Так он это назвал. Он наклонился и поцеловал её. Это был не страстный поцелуй, каким был в саду с Беллой. Это был поцелуй-печать. Поцелуй-договор. В нём была благодарность, владение и бесконечная, леденящая решимость сохранить то, что у него есть, любой ценой. Она ответила на поцелуй, закрыв глаза, пытаясь не думать о том, чьи губы были на её губах несколько часов назад. Когда они разошлись, в его взгляде снова появилась привычная твёрдость. — Теперь иди. Приведи себя в порядок. А потом… — он кивнул в сторону сада, — …решай, что делать с твоей… отдушиной. Но помни про время. И помни про наш разговор. Он вышел, оставив её одну посреди комнаты, с вкусом его поцелуя на губах и с ощущением, что она только что продала часть своей души. Но купила мир. И право продолжать дышать в том мире, который она сама построила. Она медленно направилась в ванную. Ей предстояло смыть с себя ночь, одеть маску жены и матери, и спуститься в сад, чтобы предложить Белле не любовь, не будущее, а роль «официальной тайны» в обмен на то, чтобы остаться в жизни её сына. Это была самая отвратительная сделка в её жизни. И она согласилась на неё. Ради сына. Ради семьи. И, как ей теперь предстояло убедить себя, ради них всех.