Love is a gentle thing

Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, и перед глазами расплылась темнота. Чонсу на ощупь рывком задвинул защёлку и схватил Джисока за запястье, направляя его руку на пыльную поверхность стола. — Двигай к двери, я найду что-то ещё. Джисок запыхался, в груди больно жгло, голова готова взорваться, но медлить было нельзя. Придётся изолироваться и переждать ночь, чтобы выбраться из этой ловушки. Другого варианта не было. — Понял. Взбешенные мертвецы колотили дверь так, что стекло на шкафах звенело. У Джисока подскакивало сердце — всё чаще вперемешку с ударами слышался треск дерева. Чонсу потащил по полу что-то тяжёлое, и шумно дыша затолкал это под стол; Джисок притащил ещё несколько ящиков, поставив друг на друга. Он услышал, как Чонсу закопошился в кармане, а затем перезарядил свой пистолет. Этот звук придал ему уверенности. По крайней мере, они не сдадутся без боя. Джисок, по ощущению, не мог отдышаться целую вечность. Это было самое неожиданное место и время, чтобы встретиться с зомби. Их никогда здесь не было, и вдруг — пять или шесть в одном зале. Повезло, что Чонсу среагировал сразу же, как послышался первый звук. Столь слаженный эффект неожиданности был одной из самых опасных вещей, способной с легкостью их убить. Зрение так и не прояснилось, в комнате не было ни единого источника света. Удары становились все реже, пока в какой-то момент не настала тишина. Чонсу тоже молчал — как будто боялся подать признак жизни, но Джисок знал, что это не так. Затаиться и немного подождать лишним не будет. Может быть, он обдумывал то, как от них избавиться, если к утру они всё ещё будут в здании. Он и сам об этом думал, но... У него, в отличии от Чонсу, на этот раз даже не было оружия, чтобы с ними разбираться. И по какой-то причине, это больше не было для него великой трагедией. Возможно, после того, как Чонсу замочил три зомби в одиночку, так ещё и рассказал ему об этом так спокойно, между делом, Джисок немного ослабил бдительность. Чонсу уже достаточно хорошо обращался с оружием, и был кем угодно, но не маленьким ребёнком, каждый шаг которого он был обязан контролировать. Чонсу был способен позаботиться обо всём сам. Разумеется, только на этот раз. Спустя ещё какое-то время, Джисок перестал слышать даже чужое дыхание, и от этого ему вдруг стало не по себе. Им нужно было обсудить многое, чтобы наметить план, но нельзя, если они не хотели попасться. Малейший шорох напомнит мертвецам о том, что они за дверью. Но Джисок постарался сделать это как можно тише: — Чонсу? Шёпот звучал невесомо, дрожаще. В ответ — ничего. Джисок подумал, что его не услышали и попробовал снова: — Прости, я просто... — Тише. — сухой ответ. Но спустя мгновение послышались осторожные шаги. Чонсу нащупал плечо Джисока, и беззвучно опустился на пол рядом с ним, слегка соприкасаясь с ним руками. Как только Джисок ощутил чужое тепло рядом, его заклонило в сон, и он даже прикрыл глаза, надеясь задремать. Не получалось. Сон не шёл, а всё, чего ему хотелось, это поговорить с Чонсу. Им нужно было обсудить последующие действия, уточнить остаток припасов, а потом просто говорить и говорить обо всём, чтобы успокоиться и уснуть. Сейчас, в кромешной темноте и напряжении, он нуждался в этом как никогда. Просто слушать чужой голос, чувствовать дуновение дыхания от его шёпота, живое и тёплое. У них никогда не закончатся темы, пока мозг Джисока способен мыслить, а рот Чонсу — говорить. Но он знал, что ничем хорошим это не закончится. Даже в самом лучшем раскладе Чонсу только сильнее распереживается, и будет прав. Все стратегические вопросы и глупые разговоры утром, когда они будут в безопасности. А если не будут — значит, подождут до вечера, когда они доберутся до заглохшей машины. Но всё же занять себя чем-то было нужно, поэтому Джисок вслепую взял руку Чонсу в свою и начал сжимать "п-р-и-в-е-т" морзянкой. Чонсу от этого тихонько, еле уловимо фыркнул. Он повторил точно такой же порядок сжатий, и на душе стало немного спокойнее. Они могли общаться и так. Возможно, так было даже лучше. Джисок, задумавшись, сжал ещё несколько раз, но на этот раз в ответ получил только слабый выдох через нос и палец Чонсу, медленно выводящий вопросительный знак на его ладони. Что ж, вот и поговорили. Джисок и не ждал многого. Он также медленно и аккуратно вывел на ладони Чонсу улыбающийся смайлик, а после почувствовал, как его руку берут в захват и легонько трясут. Даже невербально, с Чонсу было приятно побеседовать. Джисок, зевая, уложил голову на плечо Чонсу, и в абсолютной темноте это почему-то ощутилось по-особенному... тепло. И безоговорочно безопасно. Как будто всё было на своих местах, даже если это совершенно не так. Все их немногочисленные пожитки были в километрах отсюда, по зданию гуляли противные сквозняки, а в их укрытие ещё каких-то десять минут назад ломилась толпа мертвецов. Те ещё могли вернуться и добиться своего, Джисок помнил об этом. Но теперь ему не было страшно. Он полностью растворялся в тишине, в их теплом прикосновении, как будто только это, а вовсе не какое-то оружие, и было нужно ему, чтобы выжить. Просто лежать на Чонсу и чувствовать щекой его отросшие волосы. Чонсу перевернул ладонь Джисока и взял его за руку, не спеша, словно пытаясь понять, было ли это дозволено. И это было, ещё как было. Несмотря на то, что Джисок чувствовал смущение от того, как бережно Чонсу обращался с ним в моменты уязвимости, он позволил себе отпустить все мысли и беспокойства, хотя бы в этот момент. Это всё было просто напросто не важно. Ведь, в конце концов, человечество вымирало. Вероятность того, что этот процесс необратим, была слишком высока. Мир подходил к своему логическому завершению, и стоило напоминать себе каждый день, что ничего больше не имело значения. По крайней мере такого, как раньше. А как раньше ничего уже всё равно не будет. Всё, что было, осталось только в головах людей и их обрывочных записях. Это ужасало, и одновременно приносило облегчение, которое Джисок не мог объяснить. Чонсу часто плакал по ночам в их первое время выживания вдвоём. Было тяжело, успокоить его совсем не получалось, так что Джисоку оставалось просто говорить с ним в моменты наваждения и быть рядом. Быть рядом, и думать о том, почему он сам никогда не плакал из-за того, что у него отняли эту возможность — прожить жизнь так, как всегда мечтал. Может, потому что он никогда и не мечтал о какой-либо жизни. В последний год до катастрофы он в основном мечтал о двух вещах: чтобы мама была здорова, и чтобы в конце недели в соседней от него палатке оставалось его любимое мороженое, которое всегда отдавали ему, если списывали. Иногда, когда были силы, появлялась третья вещь — встретиться с друзьями. Но теперь он знал, что мама со старшим братом где-то там вдвоем, в безопасности, и знание этого — большее, о чем он мог просить во всей этой ситуации. Всё остальное уже не имело такого значения. Он всё равно уже забыл вкус того мороженого, а его друзья, наверное, точно также забыли о нём. Слезы почему-то не текли, словно всё внутри окаменело. Он говорил себе, что это потому, что он должен быть сильным, ради мамы, ради них с Чонсу, но это было правдой только отчасти. Ведь Чонсу тоже был сильным. То, что он боялся, порой не сдерживал себя и скорбел по не случившейся лучшей жизни, совсем не делало его слабаком. И в какой-то момент Джисок понял, что больший слабак из них — это он сам. Снаружи, как ему казалось, он не выражал беспокойства. Но внутри чувствовал, как медленно но верно разваливается. Его сжирало мерзкое чувство, въедливая мысль: однажды я осознаю, что все было зря. Что у него не осталось миссии в этом мире, кроме как его покинуть. Пока что они оба держались, но каждый думал об одном и том же: что, если может стать ещё хуже. Не через десять, не через двадцать лет, а уже завтра? У Джисока была способность — в любых обстоятельствах он умел находить плюсы, и убеждать в этом других, но не самого себя. Но в этот раз у него всё таки получилось. Ему было приятно молча сидеть рядом и греться друг о друга, как сейчас. Случайно наклоняться слишком близко, чтобы услышать, что Чонсу говорил. Или когда приходилось спать в одной кровати, и чувствовать спиной, как их тела разделяют жалкие пару сантиметров. Было так приятно, что тяжело дышать. Чонсу всегда прилагал усилия, чтобы не потревожить его, не переступить призрачную черту. Как и Джисок. Но никто из них не был властен перед глубокой ночью и беспросветной тьмой. И почему-то именно сегодня Джисок нашёл силы признать в себе это. Он неторопливо ластился к чужому плечу, не в силах подавить проснувшуюся нежность. Джисок не знал, чего он хотел, зачем это делал. Это просто потому что... Чонсу. Он знал, что Чонсу поймет его странности. Слабо улыбнётся, покачав головой, подыграет ему. Он должен распознать то чувство, которое ему так знакомо. Так и произошло. Чонсу отвечал на касания, ласково гладил по голове и медленно-поверхностно дышал. Рука всего лишь неспешно проходилась по его волосам, а Джисок чувствовал, как внутри все нагревается, шипит, распадается и оседает по стенкам. Одно он знал точно — это что-то химическое. Что-то реактивное и неконтролируемое. Но если оно происходит, значит, оно естественное. В такие моменты он с изумлением вспоминал, что умеет чувствовать так много. В их первую встречу он никогда бы не поверил, что сблизится с Чонсу так. Он долго видел его чересчур чувствительным, практически беспомощным, и еле уследил за тем, когда чувство страха и ответственности за его жизнь превратилось в надёжность и искреннее уважение. Чонсу наверняка всегда был именно таким, просто ему потребовалось время, чтобы разглядеть это. Раньше он касался его только за тем, чтобы помочь обработать раны. Всё и правда сильно изменилось. Вес руки Чонсу на собственной голове отдавался тяжестью в животе. Это был не первый раз, когда он так делал, но обычно это не длилось больше нескольких секунд. Сколько это уже продолжалось? Джисок не мог сказать точно, но если бы он был диким животным, то уже наверняка бы приручился. Ему вдруг захотелось что-то сказать, и он почти открыл рот, но быстро закрыл его обратно. Он не хотел это прекращать, ни за что, просто... Момент стал слишком безумным. То, что сам того не понимая делал с ним Чонсу, было удивительным. Ему захотелось заполнить тишину, сказать что-то глупое и отвлечённое, словно это просто очередной повод, чтобы пошутить над ним, или над самим собой. На худой конец, ту ерунду про приручение... Но у него не было права ничего говорить, и это вынуждало его просто продолжать... что бы это ни было. От тёплой, мягкой руки Чонсу пахло металлом. Он гладил Джисока, каждым движением словно говоря: "Все будет хорошо", и оттого пробивало на дрожь. Его тянуло сделать что-то, что он никогда бы не позволил себе при свете дня. Джисок резко вдохнул, набираясь смелости. Он прильнул ближе, и его нос слегка коснулся шеи Чонсу. На пробу, с некоторым опасением, он потерся им о теплую кожу, и не встретив сопротивления слегка повернул голову, чтобы аккуратно мазнуть по этому месту губами — всего на секунду. Чонсу прерывисто вздохнул и застыл, медленно опуская руку с его головы на пол. Джисок коснулся губами его шеи ещё раз, и ещё, пока не понял, что не может остановиться. Самое худшее и лучшее в этом одновременно — он не мог видеть реакцию Чонсу. Джисок отстранился и попробовал найти в этом чёрном небытие лицо, аккуратно проводя пальцами по подбородку выше к щеке. Он очертил большим пальцем губу, слегка по ней проходясь, как ему вдруг показалось, что он зашёл слишком далеко. Что он делает что-то абсолютно за гранью. Он мог отстраниться, и эта мысль казалась реальнее, чем прилив адреналина, когда они захлопнули дверь прямо перед носом своей смерти. Он мог отстраниться и сделать вид, что это ничего не значило. Но тело не слушалось, и его рука мёртвым грузом застыла на щеке Чонсу. Джисок остановился. Он не смог удержаться и прошептал еле слышное: — Можно мне?.. В темноте было невозможно понять, смотрит ли Чонсу на него. Но под его ладонью тот вдруг чуть подался вперёд — едва ощутимо, как если бы хотел сократить расстояние, не осознавая этого. Кивок был запоздалым и быстрым. Джисок приблизился, наугад прижался губами к Чонсу, оставляя поцелуй на щеке и чуть ли не теряя голову. Ох. Он почти это сделал. Он почти... Ох. Чонсу ему позволил. Чонсу дышал так тяжело и редко, что это становилось пугающе. Он судорожно выдохнул через рот, а затем приблизился, и... случилось нечто, от чего сердце Джисока упало в живот. Влажное, жаркое прикосновение оказалось прямо на его губах. Тягучее, отчаянное чувство разрослось глубоко внутри, рука на щеке дрожала от волнения. Чонсу целовал его губы с таким чувством, что в этот момент Джисок ясно осознал: тот согласился ещё задолго до его вопроса. Бережное, горячее касание губ выбивало из него весь кислород. Он даже не подозревал, как сильно нуждался в этом. Всегда желал быть рядом, но не подозревал насколько. Подозревал ли Чонсу? Наверняка он понял всё намного раньше. Он будто видел Джисока насквозь даже сейчас — без слов и в полной темноте. Может быть, Джисоку не нужна другая миссия, кроме как быть рядом с Чонсу и просто жить. Целуя его, он прокручивал в голове эту мысль десятки раз, чтобы не забыть. Завтра, что бы ни случилось, он скажет Чонсу об этом вслух. Пусть тот и посмеётся с его примитивности — Джисок не против, правда. Чонсу пихнет его в бок, улыбнется широко и искренне, обнимет его до удушья. И хуже не станет. Не пока они живы. Всё будет на своих местах.