Portrait without shadows

В тот ноябрь 1883 года, когда прежний уклад страны безвозвратно менялся, туман, словно серая вуаль, размывал силуэты собравшихся –все они стояли с опущенными головами, но это была лишь видимость скорби–ничего более. Тринадцатилетний Хван Хёнджин замер, вцепившись в холодную, дрожащую руку матери. Казалось, если мальчик сейчас дотронется до мраморной плиты – той, что в скором времени навсегда проведёт нерушимую грань между миром живых и мёртвых, – то между ней и ледяной кожей женщины не будет никакой разницы. Грубая ткань ханбока больно натирала шею, белые флаги хлопали на ветру, как крылья пойманных птиц. В воздухе витал тяжёлый запах сандалового дерева и полыни, смешивающийся с редкими каплями дождя, а тишину время от времени нарушал звук колоколов и последние молитвы перед погребением. Хёнджин не плакал. За последние три дня он потерял смысл слёз. Сейчас его взгляд метался от бархатной обивки гроба к потухшему лицу матери, ещё неделю назад озарённому тёплой улыбкой, когда отец принёс ей свежие белые лилии. Те вчера завяли. Так же, как и эта улыбка, которая, вероятно, больше никогда не появится в их жизни. Хёнджин ловил на себе внимательные, почти изучающие взгляды, будто он снова оказался в зоопарке, как две недели назад, только на месте полосатого огненного тигра теперь он сам. Шёпот, словно дикий густой плющ, цеплялся обрывками фраз, а ядовитые смешки были не звуком, а ощущением противных, скользких насекомых на коже, что время от времени впивались в самые больные места. – Янгио… – Ребёнок-полукровка… – Какой позор Хёнджин понимал не всё, но его детское, прямое, не обременённое условностями восприятие уловило суть: всё это было не просто словами, это были границы, отделяющие его и мать от “своих”, как невидимая стена. Внутри что-то неосязаемое, но такое тяжёлое подсказывало, что он должен чувствовать вину. Это он виноват. Это он не такой, это он — “полукровка”, и это он – позор. От каждого их шёпота становилось до безумия холодно. Холоднее, чем от ноябрьского ветра, пробивающегося сквозь холст ханбока. На плечо легла чья-то рука. Хёнджин поднял голову и узнал Ким Сонхёна – главного советника покойного Хван Докчхоля, правая рука и самый близкий друг. Это был единственный человек, в чьей искренности мальчик не смел сомневаться. Господин Ким посмотрел ему в глаза. Иногда такой взгляд говорит больше самого длинного монолога. Лицо мужчины осунулось, черты лица заострились. Между ними состоялся немой диалог – между сыном, которого только что лишили одной важной составляющей его маленького мира, и человеком, в чьём сердце поселился чёрный кот, царапающий его изнутри и цепляющийся когтями за самое уязвимое. Они бы и дальше продолжали свою откровенную беседу, если бы не заключительный удар колокола, разрезавший тишину, и всхлип какой-то женщины в грязно-белом ханбоке, оборвавшийся судорожным вздохом. Чёрный ящик опустился на самое дно ямы, а вместе с ним и детство младшего Хвана, все те истории про путешественников, которые отец рассказывал перед сном, и лилии, которые завяли вчера.

***

В доме Хванов уже было пусто. Все формальности, не несущие в себе особого смысла, завершились. Воздух стоял густой, тяжёлый, а тишина давила на уши – её, казалось, можно было потрогать. Элеонора сидела в кресле мужа и смотрела в окно, у которого они когда-то стояли все вместе, и Докчхоль с сыном обводили незамысловатые узоры на запотевшем стекле. Теперь это было просто самое обычное стекло. Глаза женщины, прежде полные света и той глубины, в которой можно было утонуть, если слишком засмотреться, сейчас потухли. Они теперь тоже походили на стекло с теми незамысловатыми узорами, навсегда запечатанными где-то внутри. Хёнджин, как чужой, метался по родному дому, который теперь таковым не казался. Он подходил к книжным полкам, касался корешков странных, “запретных” книг о свободах и правах, разглядывал пыль – не просто след давней уборки, а символ того устоявшегося порядка, к которому никто не смел прикасаться. ”Скоро и это исчезнет”, – думал Хёнджин. Тишину нарушили шаги. Они вошли как тень, не отпускающая своего хозяина. Двое мужчин в тёмных одеждах и скрытыми под шляпами головами. Они даже не удосужились их снять. Советники. Да, отец называл их так, но никогда эти люди не были удостоены хотя бы одного доброго слова. Первый – господин Пак. Неприметный мужчина со странной, неестественно быстрой речью, в которой он сам иногда путался, чёрными, как сажа волосами, стриженными до бровей и мерзкой ухмылкой, появляющейся на лице как знак немого, но показательного триумфа. Она была и сейчас, как бы Пак не пытался замаскировать её под выражение скорби. Рядом стоял второй –господин Чой. Молодой парень лет двадцати пяти. Волосы идеально уложены на европейский манер, тембр низкий и до тошноты бархатный. Этот человек не выглядел отталкивающе – наоборот, даже очень приятно. Слишком. Он всегда выделялся своим спокойствием и сдержанностью, безупречной грамотностью и способностью холоднокровно решать проблемы. Эта его идеальность пугала сильнее ухмылки Пака. Здесь легче было потерять бдительность. Советники медленно прошли в дом. Чой смерил взглядом стены, книжные полки, китайский ковёр, привезённый отцом, – будто уже составлял опись того, что можно продать. Их лица были учтивы, а голоса слащаво-сочувственными: – Госпожа Хван, наша скорбь безмерна, – начал Чой и положил ладонь на сердце, перепутав стороны, – Хван Докчхоль был нашим близким другом… И как друзьям, нам, разумеется, небезразлична семья Хвана и её безопасность…Миледи, в городе сейчас неспокойно…Ваш муж, при всём нашем к нему уважении, вёл слишком смелые разговоры, слишком много надежд пробудил в тех, кому не положено надеяться…с исчезновением кошки много крыс решат вылезти из нор, если вы понимаете, о чём я. – Каких крыс? – хрипло переспросила женщина. Чой собирался продолжить, но из-за его спины уже показалась ничем не перекрываемая ухмылка Пака: – У вашего мужа, госпожа, – начал тараторить он, – было, как известно, немало врагов, тех, что шли наперекор, а для иностранной леди и юного наследника, – его крысиные глазки метнулись к Хёнджину, – это может быть опасно… – Мы лишь хотим позаботиться о вашем благополучии, это наш долг перед покойным другом, – мягко вступил Чой. – Госпожа Элеонора, у вас, насколько мы осведомлены, имеется заложенное поместье в Лондоне, и будет лучше, если вы переждёте бурю там. Всё имущество покойного Докчхоля…будет бережно сохранено нами, не беспокойтесь. Хёнджин вжался в книжные полки, на спине оставались пыльные отпечатки, он смотрел, как мать только покорно кивнула, принимая судьбу; как уголки губ Чоя приподнялись в едва уловимом удовлетворении – как у хирурга, успешно завершившего операцию; как Пак потирал ладони. Они ушли так же тихо, как и появились. Это был не совет. Это изгнание, обёрнутое в шёлк, ледяной, неозвученный приговор и окончательная грань. Мать склонилась над фотографией мужа на столе, пропитанной запахом эфирных масел после церемонии. Её плечи затряслись, но слёз не было. Только сухие рыдания. Так плачут, когда осознают своё бессилие, когда теряют всякую надежду на спасение. Хёнджин замер посреди комнаты, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Потом она подняла на него взгляд, и сквозь пелену боли промелькнула последняя искорка той решимости: – Подойди сюда, сынок, – сказала она тише обычного, но твёрдо. Женщина достала из ящика в столе тонкую серебряную цепочку с миниатюрной фигуркой. Подойдя ближе, Хёнджин узнал искусно вырезанную из молочно-зелёного нефрита пикси, постоянно висевшую на шее отца. Мальчик любил рассматривать её, когда был младше, но никогда не задавался вопросами о значении кулона. –Это, – подняла она цепочку, как обычно поднимают кубок, – символ нашей с папой любви. Видишь фею? Это олицетворение моего дома: пикси охраняет леса в Англии, помогает крестьянам, сохраняет природу в первозданном виде, а камень, из которого она сделана – нефрит – это твой отец, благородный камень, – перешла на хриплый шепот мать, замыкая цепочку на шее сына. Пикси упала ему на грудь, чуть ниже ключицы, обжигая кожу колючим холодом, – нефрит, сынок, – корейский символ, а вместе… получается наша любовь, наш союз. Теперь он твой. Никогда не забывай. Кто ты, откуда ты, и силу, которая рождается, когда два сердца…, – она не договорила, голос окончательно сорвался, и только теперь Хёнджин увидел, что на шее матери висит такая же пикси, сидевшая в позе Будды, из того же поблёскивающего на солнце молочно-зелёного нефрита. Значит ли это, что место отца теперь занял он? Тринадцатилетний Хван Хёнджин, которого так рано лишили всего? В этот же момент в дом, как всегда, не постучав, вошёл Ким Сонхён. Он выглядел ещё мрачнее, чем тогда, на кладбище. Мужчина тяжело дышал, будто бежал сюда со всех ног. Он оглядел всех присутствующих, кулон на шее Хёнджина, стопку блокнотов Хван Докчхоля с его смелыми, опережающими время записями, пустой взгляд Элеоноры и кивнул сам себе, мысленно зафиксировав что-то. – Я еду с вами, – сказал он просто, без предисловий, — Хван был моим братом не по крови, а по духу. Его долги – мои долги, его семья – моя семья. В Англии вам понадобится тот, кто знает и помнит правду. Соберите всё: тетради, договоры, все бумаги – всё. То, что останется, они расхватают, как голодные коршуны. Он не спрашивал разрешения, и в его словах не было ничего, кроме непоколебимой верности, но от этого почему-то стало немного теплее, и даже холодный нефрит на груди уже не так обжигал кожу. Корабль отплыл на рассвете следующим утром. Хёнджин стоял на палубе, ёжась от холодного ветра, что теперь стал его постоянным спутником, не в силах отвести взгляд от удаляющегося берега, который медленно превращался в тонкую блёклую полоску. Он не чувствовал ни тоски, ни страха. Только ледяную пустоту – ту, что поселилась в нём у могилы отца и теперь заполнила всё внутри. Он прощался не с домом. Дома уже не было. Он прощался с тем мальчиком, который любил слушать истории про путешественников, обводить узоры на окне и срывать цветы с клумб. Тот мальчик теперь остался там, на суше, вместе с запахом сандала и воска. Путь назад был отрезан. Оставалось только плыть вперёд, даже не зная, что ожидает на том берегу.