Искры в урагане

      Мысль ударила её, горячая и всепоглощающая. Разомлевшая от желания, Тамара шагнула вперёд и впилась в его губы жадным, отчаянным поцелуем. Санеми на секунду застыл, его руки так и остались поднятыми в незаконченном жесте. Но уже в следующее мгновение он с низким, сдавленным рычанием притянул её к себе, сминая в объятиях так, будто хотел срастись с ней кожей и костьми.         Этот поцелуй не был вопросом или нежностью — это было взаимное поглощение. Его язык, грубый и требовательный, немедленно вторгся в её рот, вёл безжалостный, сладкий бой, на который она ответила с той же яростью, кусая его губу до солёного металла. Но когда через мгновение Санеми оторвался, его дыхание было таким же прерывистым, как и у неё. В его глазах, ещё секунду назад смягчённых, снова вспыхнула знакомая, хищная напряжённость. Он не отпустил её, а, не сводя с неё взгляда, сделал шаг вперёд, заставляя её инстинктивно отступить пока её спину не врезало в грубую кору кедра. Воздух вырвался из её лёгких свистящим звуком. Его рука впилась в её волосы, запрокидывая голову, обнажая горло для его жадного рта. Губы сорвались с её губ, оставив влажный след по линии челюсти, и зубы сжали нежную кожу на шее — властно, помечая. Глухой стон вырвался из её груди, и в ответ всё его тело содрогнулось, прижимаясь к ней ещё плотнее.       Его ладонь, шершавая от мозолей, одним решительным движением скользнула под тонкую ткань нагрудных повязок. Контакт был огненным: его раскалённые пальцы на её талии, мурашки, бегущие по её коже. Она выгнулась, впиваясь ногтями в его плечи, и его рука двинулась вверх, к грудной клетке. Когда пальцы наконец обхватили её обнажённую грудь, её тело вздрогнуло, как от удара током. Он сжал её, и твёрдый, набухший сосок врезался в центр его ладони. Второй стон, уже громче, отчаяннее, был поглощён его ртом.       Его бедро упруго втиснулось между её ног, и она, сдавленно застонав, прижалась к нему, ища спасительное трение сквозь слои ткани. Её руки, скользнувшие вниз по его спине, вдруг впились пальцами в мускулистые ягодицы, пытаясь притянуть его ближе, вжать в себя с мучительной, инстинктивной силой.       Он замер на миг, поражённый этой внезапной, отчаянной дерзостью. Но уже в следующее мгновение низкий, одобрительный рокот вырвался из его груди. Он ответил на её попытку не сопротивлением, а тем, что сам надавил вперёд, следуя её порыву, но тут же навязав свой собственный, ещё более грубый и властный ритм. Каждый толчок его бёдер теперь был глубже, целеустремлённее, как будто он принимал её немую мольбу за вызов. Трепет, пробежавший по её телу, теперь сотрясал и его, смешиваясь с тёмным, всепоглощающим удовлетворением от того, что её отчаяние стало столь физическим, столь жадным. Всё её тело трепетало, и эта дрожь передалась ему. Его губы скользнули к её уху.       — Тамара… — его голос был низким, хриплым, похожим на рык, звучащим как заклинание. От него всё внутри неё сжалось сладким, мучительным спазмом.       Не отпуская её взгляда, он сильными руками схватил её за бёдра и резко приподнял, прижав к дереву. Теперь жар и твёрдая выпуклость его возбуждения упирались прямо в ту самую, пульсирующую от желания точку. Она задохнулась, её глаза закатились.       Его поцелуи понеслись вниз — с ключиц на покатый склон груди. Он сбросил ткань с её плеча, и когда она сама, движимая слепым инстинктом, освободила второе, его дыхание оборвалось. Он замер. Его взгляд, затуманенный страстью, упал на её обнажённую грудь. Она была совершенной. Тёмно-розовые ареолы, напряжённые и притягательные, ждали.       Сначала он лишь коснулся их губами — мимолётно, почти благоговейно. Потом его шершавый язык обвил один сосок, влажный и горячий. Тамара вскрикнула. А затем он взял его в рот полностью, и сладкое, острое ощущение заставило её бедра непроизвольно дёрнуться. Его зубы слегка задели чувствительную кожу, и волна жара накрыла её с головой, заставив глухо стонать.       Её собственное тело вышло из-под контроля. Бёдра сами двигались, следуя древнему ритму. Внутри всё сжималось и плавилось от мучительной пустоты. Её руки скользнули вниз, к его поясу, пальцы спотыкаясь о застёжки.       — Санэми… — её голос сорвался на хриплый шёпот, мольбу и приказ. — Пожалуйста…       Это была полная сдача. Его ответом стал сдавленный стон. Он опустил её на расстеленный на земле хаори. Белая ткань, чёрные волосы. Контраст сводил с ума.       Его пальцы нашли пряжку её ремня. Звук расстёгивания громко прозвучал в тишине леса. Он освобождал её от последних преград, его собственное дыхание стало тяжёлым и прерывистым. И вот они оба были обнажены — он, могучий и изрезанный шрамами, она, трепещущая и открытая.       Он опустился рядом с ней, его ладонь скользнула по её животу, ниже, погрузившись в тёплую влагу между её бёдер. Он нащупал напряжённый бугорок и, скрыв лёгкое удивление от степени её готовности, начал ласкать его — сначала осторожно, изучающе, потом увереннее, находя ритм, который заставлял её стонать и извиваться под ним, теряя остатки стыда. Она была открыта ему полностью, и эта отдача, это безоговорочное доверие разжигали его ещё сильнее.       — Здесь? — его вопрос был шёпотом, губами у её уха, пока его палец нежно исследовал её, находил каждую чувствительную точку.       Она могла только кивнуть, потеряв дар речи, её руки вцепились в его плечи. Он вошёл в неё одним медленным, но неостановимым движением пальца. Она резко вдохнула, её внутренности судорожно обхватили его. Он замер, позволяя ей привыкнуть, его лоб прижался к её виску.       — Господи, Тами… — он прошептал, поражённый её теснотой, её жаром. — Ты вся… горишь.       Затем он добавил второй палец, растягивая её с невероятной нежностью, готовя к своему главному вторжению. Его большой палец продолжал ласкать тот чувствительный бугорок, и её стоны стали непрерывными, сливаясь в одну молящую мелодию. Её колени сжимали его бёдра притягивая его ближе.       — Не останавливайся… Её шёпот был горячим, влажным от дыхания, прилипшим к его коже. Он замер, мускулы напряглись, как у зверя на охоте. — Ты уверена? — голос сорвался хрипло, будто через гравий.       Её пальцы коснулись его щеки, провели по шраму — нежно, но властно.       — Да. Только медленно…       Он оторвался, чтобы видеть её глаза. Их синева потемнела, зрачки расширились до бездны.       — Это… твой первый раз? — в его вопросе прорвалось потрясение.       Она кивнула, и он закрыл глаза, глухо выругавшись. Когда открыл — взгляд стал другим. Глубже. Тяжелее.       — Мой тоже. Никогда не было времени. Никогда не хотел. До тебя.       Признание повисло между ними, плотное и тёплое. В её глазах вспыхнуло удивление, а потом — что-то мягкое, почти гордое.       — Но ты… так уверенно.       Уголок её губ дрогнул в смущённой улыбке. Он поймал эту улыбку большим пальцем, провёл по распухшей от поцелуев нижней губе.       — Инстинкт, — хрипло сказал он. — Только с тобой.       Он снова наклонился, но не для поцелуя. Его лоб коснулся её лба. Дыхание смешалось.       — Мой первый… это ты, — прошептала она ему в губы. — Спасибо.       Его рука скользнула между их тел, пальцы погрузились в тёплую, липкую влагу, уже свободно струившуюся между её ног. Он водил ими медленно, уверенно — не просто касаясь, а растягивая, готовя, смачивая каждый сантиметр нежной, вздрагивающей плоти.       Его член, твёрдый как гранит и обжигающе горячий, коснулся её. Но не вошёл. Тяжёлая, влажная головка лишь скользила по её распахнутым, дрожащим губам, размазывая её собственные соки, собирая их на себя. Каждое движение вперёд заставляло её впиваться ногтями ему в спину, каждый выход — вырывал тихий, отчаянный стон. Он водил им вверх и вниз, смазывая, растягивая её вход, иногда намеренно соскальзывая выше, чтобы твёрдо, на грани боли, провести по её клитору.       Тамара извивалась, её дыхание стало судорожным, грудная клетка ходуном поднималась под ним. Её руки метались — одна вцепилась в его волосы, другая, отчаянно храбрая, скользнула вниз по его животу. Её пальцы робко, а затем с жадной решимостью обхватили его основание. Кожа была тонкой, как шёлк, и раскалённой изнутри, а под ней — стальная, пульсирующая мощь.       Она сжала ладонь.       Санеми вздрогнул всем телом, как от удара. Низкий, сдавленный рёв, больше похожий на стон, вырвался у него из груди. Его бёдра дёрнулись вперёд в непроизвольном, резком толчке, от которого она вскрикнула — член проскользнул глубже, чем планировалось, на пару сантиметров, и он тут же замер, зарывшись лицом в её шею. Мускулы на его спине напряглись, как канаты.       — Тами… — прорычал он ей в кожу, голос густой, почти непроизвольный от наслаждения. — Это… слишком. Я не железный.       Но он не оттолкнул её руку. Наоборот, его собственная ладонь грубо накрыла её пальцы, прижав её ладонь к себе ещё сильнее, позволив ей почувствовать всю полноту, каждый мучительный пульс, каждую прожилку. Он дал ей эту власть на несколько томительных секунд, и в этом молчаливом диалоге дрожащих пальцев было больше интимности и доверия, чем в любых словах.       Когда её тело, казалось, было готово, дрожа от предвкушения, он занял позицию над ней. Его член, твёрдый как сталь и обжигающе горячий, коснулся её влажного входа. Он смотрел ей в глаза, ища последнее подтверждение.       В её взгляде был только голод. Полный, безоговорочный.       Он вошёл. Медленно, преодолевая плотное, девственное сопротивление.       Её тело дёрнулось, как от удара током. Резкая, разрывающая боль заставила её инстинктивно рвануться назад, отстраниться. Её бёдра, обхватывавшие его, попытались разомкнуться, ноги судорожно потянулись к животу, желая свернуться, закрыться, защититься от этого вторжения. Она попыталась отодвинуть таз, отползти хотя бы на сантиметр, чтобы найти передышку.       Но он не отпустил. Его руки, лежавшие на её бёдрах, мягко, но неумолимо прижали её обратно, пригвоздив к месту. Его предплечья, упёршиеся в землю по бокам от неё, стали барьером, не дававшим отступить. Он замер, полностью внутри, поглощая всю её дрожь и сопротивление, становясь и причиной бури, и её центром.       — Нэми… — вырвалось у неё тонким, пищащим от боли звуком, больше похожим на стон испуганного животного, чем на имя.       Слёзы, не успевшие скатиться по вискам, хлынули из её прикрытых век, смешиваясь с потом на висках.       — Всё хорошо, Тами, — его голос прозвучал прямо у её уха, низко и сдавленно, но на удивление ровно. — Всё хорошо. Тихо. Немного потерпи. Я здесь. Дыши.       Его губы коснулись её мокрого виска, смахивая солёную влагу, а его неподвижность внутри неё была одновременно пыткой и единственным якорем в этом море огненного дискомфорта.       И он оставался неподвижным. Не отстранился, не начал ритм. Он просто был внутри. Его дыхание, горячее и тяжёлое, обжигало её кожу. Затем он медленно опустил голову. Его губы коснулись покатого склона её груди, язык скользнул по коже к твёрдому, тёмно-розовому соску. Он взял его в рот целиком — влажно, жарко, с лёгким давлением зубов.       Тамара ахнула, её тело вздрогнуло. Но это было уже не от боли. Это было от шока — от сочетания непривычной заполненности там, внизу, и этого острого, концентрированного удовольствия здесь, на груди. Он не двигался бёдрами, лишь языком и губами ласкал её сосок, закручивая вокруг него, то нежно, то с лёгкой, щиплющей жадностью. Каждый его вдох, каждый влажный звук посылал новые вибрации прямо в её перевозбуждённые нервы.       Из неё рвался стон — невольный, глубокий, как подземный толчок. Он не вырывался криком, а вытекал, густой и хриплый, будто сама её плоть, переполненная до краёв, не могла больше молчать. Казалось, это сама её плоть, натянутая до предела, издавала этот сокровенный, почти болезненный звук наслаждения, от которого в паху похолодело, а в животе ёкнуло. Её ноги плотнее обвились вокруг него, её пятки упёрлись ему в поясницу, подтягивая его глубже с каждым движением.       — Всё хорошо, Тами… — его шёпот в её кожу был грубым и одновременно невероятно мягким. — Я здесь.       Он замер, полностью погружённый в её горячую, тугую плоть, чувствуя каждое мелкое судорожное сжатие её внутренних мышц. Он смахивал с её ресниц влагу, и смотрел, как гримаса боли на её лице постепенно таяла, уступая место растерянности, а затем — первому робкому проблеску чего-то острого и нового. И тогда её бёдра сами совершили едва заметное, но властное ответное движение. Это было всё, что ему было нужно. Этот слабый толчок снёс последние преграды. Он начал двигаться — медленно, сокрушительно глубоко, и теперь её тело не сопротивлялось, а обволакивало его обжигающей влажной теплотой. Её тихие стоны, её встречные движения, её ноги, плотно обвившие его бёдра, — всё это взвинчивало его до предела.       — Ещё… Санэми, быстрее… — её голос был хриплым от наслаждения, тело само требовало более жёсткого ритма.       И он, со сдавленным стоном, подчинился. Его толчки стали мощнее, глубже, теряя осторожность. Он погружался в неё с каждым движением, стремясь к самому ядру, и его ладони скользили по её бокам, ощущая, как под пальцами горит её кожа.       Внезапно её тело напряглось по-новому — не от наслаждения, а от спазма. Её ноги, так крепко обнимавшие его, резко свела судорога, они ослабли и соскользнули, беспомощно упёршись в землю. На её лице мелькнула гримаса досады и боли, и это, в сочетании с невыносимой теснотой, объявшей его, стало последней каплей. — Чёрт… Тами, я не могу… — его предупреждающий рык прозвучал отчаянно. Всё его тело стало твёрдым, как гранит, мускулы живота и бёдер болезненно сжались в тугой узел. Он рванул себя прочь от неё в последний миг, и волна конвульсивного, спазмирующего наслаждения вырвалась наружу, не достигнув её глубины.       Горячие, влажные толчки пульсации прокатились по его животу, оставив липкие следы на её коже и на ткани между ними. Глухой, разбитый стон вырвался из его груди — звук, полный не столько удовольствия, сколько яростной досады и стыда. Его тело, ещё секунду назад собранное и властное, обмякло, и он тяжело рухнул на неё, спрятав лицо в изгибе её шеи. Дыхание его было прерывистым, обжигающим.       Но через мгновение он уже отодвинулся, его дыхание всё ещё было прерывистым. В его глазах горела новая решимость — исправить, завершить.       — Я не закончил с тобой, — хрипло прошептал он, и его рука, ещё дрожащая, скользнула между её бёдер.       Она лежала, всё ещё вздрагивая от внутренних спазмов, от пульсации, ее тело, уже взведённое до предела, осталось на пороге, дрожа в мучительной, неудовлетворённой пустоте. Его пальцы, грубые и влажные, легко нашли тот самый чувствительный, набухший узел, смоченный и её влагой, и им. Он прикоснулся — без церемоний, с сосредоточенной интенсивностью.       — Смотри на меня, — приказал он тихо, и она, запрокинув голову, встретила его взгляд, полный тёмного огня.       Она попыталась закатить глаза, её веки задрожали, но железная хватка удержала её взгляд. Он видел всё — как зрачки расширялись, поглощая синеву радужек, превращаясь в бездонные чёрные озёра. Как фокус рассеивался, затуманиваясь влажной пеленой чистого, животного экстаза. Как её сознание уступало телу. Он ловил каждый миг этого падения, сам затаив дыхание, чувствуя, как её внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него в предвкушении.       Его движения были точными и безжалостно эффективными. Не круги, а быстрые, уверенные пассы прямо по самому чувствительному месту, смешанные с лёгким, растягивающим давлением вниз. Её тело вздрогнуло, как от удара током. Новая волна нарастала стремительно, безжалостно, вытесняя досаду и неловкость.       — Вот так… — бормотал он, не сводя с неё глаз. Его взгляд был холодным, аналитическим скальпелем, рассекающим каждую её судорогу. И в этом бессилии была своя совершенная красота, которая не смягчала его, а затягивала глубже в туман собственной, проснувшейся тьмы. — Отдайся. Вся. Без остатка.       Она не могла не подчиниться. Тело выгнулось, оторвавшись от ткани хаори, её пальцы впились в его предплечье. Спазм накатил изнутри, мощный и всепоглощающий, смыкаясь вокруг уже пульсирующих следов его присутствия. Долгий, срывающийся, почти рыдающий стон вырвался из её груди, когда волна наконец накрыла её с головой, заставляя каждую мышцу трепетать в сладкой судороге.       Он медленно притянул её к себе, чувствуя, как её сердце колотится о его рёбра. Его губы прикоснулись к её влажному виску.       — Ты вся моя, — повторил он, и его голос теперь был тихим, но в этой тишине звучала тяжелая, окончательная уверенность. Не успокоение, а констатация. Приговор, который она сама вынесла себе своим стоном, своей дрожью, своей полной отдачей. — Теперь вся.       Она затихла под ним, вся — влажная, разбитая, отданная. Он смотрел, как её глаза, затуманенные экстазом, как её губы, распухшие от его поцелуев, беззвучно шептали. И это видение — эта полная, трепещущая капитуляция — не утолило ту черноту, что клокотала у него в груди.       Она разожгла её.       Он хотел её. До безумия. До тлена. И теперь, познав вкус её полной отдачи, он не знал, как будет жить, не питаясь этим снова и снова.