Табу

      Я мало за что испытывал чувство вины в своей жизни.       До произошедших событий все вокруг считали, что Пак Чимин — воплощение заботливого ангела. Особенно мой лучший друг — Мин Юнги, который и сам почти идеален. Нас с ним нельзя было попрекнуть ни в злобе, ни в пакостях, ни в грубости. Просто два человека, которые следуют за своей мечтой и не мешают жить другим. Последнее, за что я чувствовал вину, так это за второй эклер, тайком съеденный после затяжной репетиции. Думаю, лишняя еда — единственное, чего я порой по-настоящему стыжусь. Это тянется из детства.       Танцами я жил с ранних лет. В средней школе пошёл в балетную студию и там постоянно становился объектом насмешек из-за лишнего веса. Меня и ещё одну пухлую девочку жестоко затравили другие дети. Тогда я взял перерыв на целый год, избавлялся от зависимости в виде еды и много работал над собой. В итоге мой вес стал идеален, а я поклялся, что сохраню его таким навсегда. Меня приняли в компанию. И теперь уже вместе с другими детьми я и сам травил оставшуюся пухлой девочку. Оказавшись в одиночестве против толпы, она и полгода не продержалась в студии.       Точно… Вот, за что мне ещё стыдно… Но кто не совершает ошибок в детстве? Тогда я считал себя лучше неё, потому что смог взять себя в руки, а она — нет. Это теперь я понимаю, что на вес влияет огромное количество факторов, некоторые из которых нам не подвластны. А тогда я просто был рад тому, что меня, наконец, признали и заметили.       Сейчас я полностью изменился. В старших классах Юнги окончательно вправил мне мозг и убедил, что я не задира. Он говорил, что я создан для танца. А те, кто так глубоко чувствует музыку, просто не могут быть плохими людьми. Я очень хотел верить ему. И пытался соответствовать.       Мы проводили вместе огромное количество времени и стали практически братьями. Мин Юнги всегда было плевать на то, как я выглядел. Он принимал меня таким, какой я есть, и во всём поддерживал. Когда я спросил, почему он так хорошо ко мне относится, Юнги смущённо ухмыльнулся. Выяснилось, что однажды он увидел, как я репетирую танец в тёмном школьном спортзале, и поразился. Ещё пухлый на тот момент, я, по его словам, был очень пластичен и отчётливо выделял движениями каждый бит музыки. Юнги чрезвычайно понравилась эта техничность, сочетаемая с плавностью. А через некоторое время он увидел меня в компании тех злых детей из балетной студии. В тот момент Юнги и решил стать моим другом, чтобы отвлечь от глупостей и направить по творческому пути.       Юнги настолько нравилась моя пластика, что он начал учиться писать музыку. Сказал, что теперь у него появилась мечта: создать для меня идеальную композицию. Уж не знаю, чем я заслужил его столь преданную дружбу, но хвала богам, что мне удалось вовремя разглядеть и оценить подобного человека в своём окружении.       В какой-то момент мы даже стали словно зависимы друг от друга. Он вдохновлялся моим погружением в его музыку, а я мечтал создать совместный шедевральный номер. В бесконечном обсуждении планов и целей мы продолжали усердно работать над своими навыками.       Ещё ни с кем моя дружба не была на столь запредельном уровне. Энергетический обмен. Синергия… Что-то такое, наверное, будет близко по смыслу к описанию наших взаимоотношений. Я мог доверить Юнги абсолютно всё. Чтобы было понятнее, я могу описать один случай.       В конце старшей школы у меня произошёл болезненный разрыв с девушкой. Я в слезах пришёл домой к Юнги. Он утешал меня, как мог. За откровенным разговором выяснилось, что та девушка нравилась Юнги даже дольше, чем мне. Но я всегда был ярче и заметнее него. Мой друг предпочитал тихо творить за сценой, а не светиться в лучах софитов, как я. Потому та девушка даже не подозревала о его чувствах. Она выбрала меня, а мой друг тихо отошёл в сторону. Я, рыдая, сказал Юнги, чтобы он бежал за ней, ведь теперь она свободна. А он с комом в горле ответил, что не причинит мне такой боли. Я в жизни не слышал ничего более самоотверженного. Юнги беспрекословно выбрал друга…       Мне тогда не хватало слов, чтобы выразить все свои чувства, поэтому я просто поднялся и стал танцевать. Выплеснул себя наружу в попытке объясниться через движение. А Юнги тонко и точно уловил все оттенки моего настроения. И тут же преобразил их в игру на фортепиано. Мой танец и его музыка слились воедино. Мы создали нечто абсолютно шедевральное в его комнате тогда. Невероятно личное и неповторимое. А потому обоюдно согласились, что это останется только между нами. Повторение подобного номера обесценило бы его и лишило той глубины, что родилась в тот вечер. Мы плакали и улыбались одновременно. После наступило неописуемое облегчение. Катарсис…       С того момента мы мечтали создать нечто такое, что вызовет подобные чувства и у других людей.       Я не успел оглянуться, как Юнги начал прилично зарабатывать на своём творчестве. Его музыку можно было услышать в рекламе, в играх и у некоторых певцов. Вскоре он даже перебрался в столицу, чтобы продвигаться уже там. Я не завидовал другу, а искренне им восхищался. Мои танцы не приносили такого дохода, поэтому я просто упорно работал над собой. Но однажды Юнги сделал сюрприз.       Он оплатил мне билеты до столицы и пригласил в свою новую квартиру. Я был в восторге. «Вот здесь заходишь и сразу справа ванная комната. Слева большая кухня-гостиная. Здесь же панорамные окна, чтобы всегда было достаточно света. Чуть дальше справа одна за другой две комнаты. Хочешь посмотреть?» — проводил экскурсию Юнги. А мне, конечно же, было любопытно.       В дальней комнате, помимо комфортной кровати, стоял диван и огромный компьютерный стол, заставленный мониторами. В углу располагались гитара и синтезатор. Убранство соответствовало вкусу моего друга. Тёмные, сдержанные цвета и минимум отвлекающих от работы вещей.       Но в восторг я пришёл от второй комнаты, ближайшей к выходу. Оттенки в её интерьере преобладали светлые и воздушные. Полностью в моём вкусе. Я с улыбкой плюхнулся там на мягкую кровать и растёкся по ней, подобно куску масла на сковородке. Юнги с довольным выражением лица развернулся и направился к островку в виде высокой барной стойки, отделявшему кухню от гостиной. Там внизу прятался мини-холодильник, из которого мой друг достал бутылку вина.       Я довольно потянулся на матрасе. «Такие комфортные цвета… Я бы повесил на противоположную стену триптих абстрактных картин. А по бокам от кровати поставил бы две тумбочки с лампами-ночниками. Непременно с мягким светом. Чтобы глаза отдыхали. А на окна повесил бы тончайшие занавески. Такие, что мягко и плавно колышутся от ветра. Это очень красиво.»       Юнги слушал меня и разливал вино по бокалам. «Сделай всё это,» — сказал он. «Ведь это твоя комната».       Я шокировано перевёл глаза в сторону кухни. Юнги сел на высокий стул за барным островом и приподнял один из бокалов. «В столице гораздо больше возможностей для танцора, чем в нашем родном городке. Здесь проходят национальные конкурсы. А если мы с тобой хотим создать идеальный номер, то лучше тебе быть рядом со мной, чтобы оперативно реагировать на все правки и озвучивать идеи.»       Точно… Вот, за что мне ещё стыдно… Я тогда так быстро помчался на радостях к Юнги, что по дороге снёс бутылку вина и пролил напиток на дорогой, светлый ковёр. Избавиться от пятна не удалось, так что ковёр пришлось выбросить. Зато без него в гостиной стало удобнее репетировать. Потому что я люблю танцевать босиком.       Ведь не удивительно, что я и правда переехал к своему другу? У нас была такая идеальная совместная жизнь… Я просыпался в своей спальне, лениво валялся и смотрел на то, как на кухне Юнги с утра пораньше готовит нам обоим завтрак. Он садился за барную стойку с кружкой кофе и махал над ней ладонью в мою сторону, чтобы выманить меня из постели вкусным запахом. А затем хихикал над тем, как я сижу взлохмаченный, укутанный в одеяло и пытаюсь собрать мысли в кучку. Днём я репетировал, а мой друг спал. Вечером Юнги выносил свой синтезатор в гостиную и наигрывал придуманный накануне мотив. Я внимательно слушал и импровизировал танец прямо в гостиной. Допоздна мы обсуждали музыку, затем я ложился спать, а Юнги садился работать. Таков был наш ежедневный ритм. Ежемесячный. Круглогодичный. Это было прекрасно.

***

      Мужчина передо мной вырисовывал в блокноте абстрактные узоры. Меня жутко раздражал его пиджак. Этот блёкло-серый оттенок… Под стать холодным бетонным стенам комнаты, в которой мы сидели. И его очки… Почему именно золотая оправа? К серой одежде больше подошла бы серебристая. Что за нелепость.       — Вы закончили? — спросил предатель моды, не отрывая взгляда от блокнота.       — Нет. Просто кажется, что вам не интересен мой рассказ.       — От чего же? Мне важны абсолютно все детали и подробности.       — Мне больше верится, что вам приятнее рисовать, чем слушать меня.       — Рисование — это мой способ запоминания, мистер Пак. Что-то вроде ассоциативного мышления. В этих изображениях зашифрованы ваши слова. Так что, не переживайте на этот счёт. Продолжайте. Раскройте вашу душу моему блокноту.       — Вашему блокноту будет противно разглядывать мою душу, мистер Джи.       Мужчина устало вздохнул и потёр переносицу. Приспустив свою отвратительную оправу пониже, мистер Джи уставился мне прямо в глаза. По спине пробежал мерзкий холодок.       — Я не друг, чтобы давать оценку вашим действиям. Также я — не психотерапевт, чтобы копаться в мотивации и причинах поступков. Я — ваш адвокат, мистер Пак. И нуждаюсь лишь в фактах. Причём, всех до единого. Если марка любимого парфюма вашей мамы может повлиять на дело, я должен об этом знать. Всё, от клички кота до предпочтений в постели, имеет ценность, если может влиять на решение судьи. Поэтому сосредоточьтесь.       Мистер Джи размял плечи и вновь вернулся к рисованию в блокноте.       — Ещё раз, — сказал он. — Что вы сделали, мистер Пак? Из-за чего, по-вашему, мы с вами оказались здесь?       Во рту появился противный привкус. Мой голос стал тише.       — Я вонзил нож в спину своего лучшего друга.       Мистер Джи раздражённо цокнул языком.       — Оставьте ваши творческие метафоры для мемуаров. Прокурор вцепится в подобную фразу подобно бультерьеру. Говорите чётко и по делу.       — Вы же хотели подробности…       — Я видел Мин Юнги десять минут назад. Если вы успели за этот отрезок времени нанести ему ножевое ранение или имели в виду другого лучшего друга, то проясните этот момент, пожалуйста.       — Хорошо… Я предал своего лучшего друга. Предал Мин Юнги.       — Так. Что же к этому привело?       — Женщина. Фигурантка текущего дела. Хотя… Мне всё больше кажется, что она тут ни причём. А на самом деле — здесь только моя вина.       — Давайте подробнее о женщине. Как она появилась в этой истории?       — Для этого мне сначала придётся рассказать о том, как я познакомился с Чон Хосоком.       — Пожалуйста. — Адвокат сделал рукой приглашающий жест. — Поведайте мне абсолютно всё.       Мистер Джи с плохо скрываемой улыбкой чуть облизал губы и особенно быстро начал заштриховывать некую фигуру в блокноте. Ему явно нравится заставлять людей открывать свои самые постыдные мысли. Возможно, он даже коллекционирует их… Это не было бы удивительно. Но, к его счастью, мои мысли настолько замучали меня своей тяжестью, что и правда хотелось выплеснуть всё без остатка. Залить переживаниями блокнот мистера Джи, его стол и всю эту комнату.       Я сделаю это. Даже если это выставит меня единственным злодеем. Даже если окончательно разрушит мою жизнь. Расскажу абсолютно всё любому, кто будет готов выслушать. Расскажу обо всех табу, что нарушил. Просто потому, что устал молчать и держать всё в себе.       Я прикрыл глаза, чтобы не смотреть на мерзкую ухмылку адвоката Джи, и сосредоточился.