Последние доверие

своей комнаты, глядя на капли, стекающие по стеклу. На столе лежала гитара — подарок на шестнадцатилетие, которое он отметил неделю назад. Первый концерт, первые овации, первое признание как D.Beck... и первое же утро, когда все это казалось далеким сном. — Дани! — раздался голос Себастьяна из коридора. — Не опоздай в первый же день! Береги ключ от мотоцикла! — Уже берегу, — буркнул он в ответ, натягивая черную футболку с логотипом никому не известной группы. Он ненавидел всю эту идею с колледжем. Но после девятого класса нужно было куда-то идти. И он выбрал это место — подальше от бабушки, подальше от ее вечного контроля, ее холодных глаз и еще более холодных упреков. Ключ от мотоцикла лежал на комоде. Новый, блестящий, еще пахнущий заводской смазкой. Подарок от брата. Единственный человек, который... Даниэль резко оборвал мысль. Не сейчас. Не сегодня. --- Колледж оказался огромным бетонным монстром, возвышающимся над районом как памятник чьему-то архитектурному маразму. Серые стены, узкие окна, толпы студентов, гомонящих о чем-то своем. Даниэль припарковал мотоцикл у дальнего забора, подальше от глаз, и направился ко входу, стараясь держаться в стороне от основного потока. Его заметили сразу. Парень в черной косухе, с гитарным чехлом за спиной и таким выражением лица, будто он идет не на учебу, а на казнь. Шепотки, косые взгляды — все как он и ожидал. Аудитория 304. Входная лекция по обществознанию. Он выбрал место у окна, в самом углу, откуда можно было видеть всех, но самому оставаться почти невидимым. Достал блокнот, наушники — защитная стена готова. Но стены оказались не такими уж надежными. — Место свободно? Он поднял глаза. Перед ним стояла девушка. Яркая, слишком яркая для этого серого утра. Волосы, собранные в небрежный пучок, веснушки, растянутые в улыбке губы. В ее глазах — неподдельное любопытство и что-то еще... вызов, что ли? — Занято, — коротко бросил Даниэль, указывая на свой рюкзак на соседнем стуле. — Воздух занят? — она, не смутившись, подвинула рюкзак и уселась. — Я Лера. А ты? Он промолчал, уткнувшись в телефон. — Молчун? Понятно. Новенький, да? С гитарой. Музыкант? - Отстань. — О, заговорил! — ее смех звенел, как разбитое стекло. — Ладно, ладно, не буду мучить. Пока. Но ненадолго. Она подмигнула и отвернулась, доставая конспекты. Даниэль почувствовал раздражение, горячее и острое. Он пришел сюда, чтобы его оставили в покое. Чтобы просто отбыть время, получить бумажку и уйти. Не заводить друзей. Не общаться. Особенно с такими навязчивыми... Лектор, суховатая женщина лет пятидесяти, начала говорить о социальных ролях и адаптации. Даниэль слушал вполуха, рисуя в блокноте переплетающиеся линии. Адаптация. Как будто он растение, которое должно прижиться в новой почве. Он не растение. Он камень. И камни не приживаются — они просто лежат там, куда их забросили. Перемена. Он встал, намереваясь выйти в коридор, подышать — или, скорее, переждать этот кошмар. Но путь преградила небольшая группа ребят. Трое парней и одна девушка. Выглядели... не как все. — Привет, — сказал тот, что был впереди, высокий, в очках с толстой оправой и с гитарным чехлом, очень похожим на даниэлевский. — Я слышал, как ты Лере ответил. Стильно. Она у нас местная... энтузиастка общения. — И что? — буркнул Даниэль. — Да ничего. Просто привет. Я Миша. Это — Витя, Костя, Света. Мы тут... ну, музицируем иногда. В подвале. Старое пианино там есть, пара гитар. Заходи, если хочешь. — Не хочу. — Четкий парень, — усмехнулся тот, кого назвали Витей. Невысокий, коренастый, с коротким ежиком волос и умными, насмешливыми глазами. — Но гитара у тебя... я такие видел только в журналах. Дорогая игрушка. — Это не игрушка. — А что? — Инструмент. — О, серьезно! — Витя обменялся взглядами с остальными. — Ну, если передумаешь — мы в подвале, за кабинетом химии. Дверь с надписью "Запрещено". Иронично, да? Даниэль прошел мимо них, не отвечая. Они казались... нормальными. Не такими навязчивыми, как эта Лера. Но он не хотел никого. Никаких групп. Никаких "музицирований". У него есть своя музыка. Свои песни. D.Beck не нуждается в... Мысль прервалась, когда он увидел ее. В дальнем конце коридора, у кабинета дирекции, стояла она. Высокая, прямая, с седыми волосами, убранными в безупречную строгую прическу. В темно-синем костюме, который сидел на ней, как мундир. Мадлен Беккер. Его бабушка. Ректор колледжа. Она что-то говорила завучу, не замечая его. Или делала вид, что не замечает. Даниэль замер, чувствуя, как холодная волна ненависти поднимается от самого желудка. Он знал, что она здесь. Он выбирал этот колледж именно потому, что он был "не ее". Но оказалось, что полгода назад ее перевели сюда "для укрепления дисциплины". Укрепления чего? Его личной жизни? Она повернула голову. Их взгляды встретились на мгновение — ее ледяной, оценивающий, его полный немого яда. Она едва заметно кивнула и снова отвернулась, продолжая разговор. Как будто он был просто одним из сотни студентов. Как будто между ними не было шестнадцати лет жизни, из которых последние пять прошли в тихой, холодной войне. Даниэль развернулся и пошел прочь, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Она здесь. Она везде. Даже когда он пытается убежать... --- Следующая пара — математика. Даниэль сел, стараясь сосредоточиться на формулах, но цифры плыли перед глазами. Он чувствовал ее присутствие где-то в этом здании, как фоновое излучение. Мадлен Беккер никогда не кричала, не скандалила. Ее оружием были холодное молчание, уничижительный взгляд, тонкие, точно рассчитанные фразы, которые впивались как иглы. "Ты разочарование, Даниэль". "Твои родители были бы в ужасе". "Музыка — это не профессия. Это баловство". И теперь она здесь. В его колледже. Следить. Контролировать. Напоминать, что он никогда не будет достаточно хорош. Перемена. Он вышел во двор, чтобы покурить, хотя не курил уже полгода. Просто нужно было выйти. Найти воздух. — Эй, новенький! Лера. Снова. Она подходила к нему, улыбаясь во всю ширину лица. — Что? — буркнул он, не оборачиваясь. — Ты ведь Беккер, да? Внук нашей... уважаемой ректорши? Даниэль медленно повернулся. Его глаза сузились. — Откуда ты знаешь? — О, у нас тут маленький городок. Все всё знают. Особенно про таких, как твоя бабушка. И про таких, как ты. — Как я? — Загадочных. Мрачных. С гитарой. С мотоциклом, который припаркован у забора. — Она подмигнула. — Я наблюдательная. — И навязчивая. — Это мое второе имя. Слушай, не хочешь зайти в нашу компанию? Сегодня после пар собираемся в кафешке через дорогу. Будет весело. — Нет. — Почему? — Потому что я ни с кем не собираюсь дружить. Поняла? Ни с тобой, ни с кем. Оставь меня в покое. Лера на секунду смолкла, ее улыбка потухла. Но ненадолго. — Ладно. Как знаешь. Но если передумаешь... двери открыты. — Она повернулась и ушла, оставив его одного с дымящейся сигаретой, которую он так и не закурил. --- Последняя пара — литература. Учительница, молодая женщина с горящими глазами, говорила о символизме в поэзии Серебряного века. Даниэль слушал, против воли заинтересовавшись. Он всегда любил читать, особенно то, что было наполнено смыслами, скрытыми за словами. Как в его песнях. Когда звонок возвестил об окончании дня, он почувствовал облегчение, смешанное с усталостью. Первый день. Выжил. Он собрал вещи и направился к выходу, надеясь проскользнуть незамеченным. Но у выхода его ждала та самая группа — Миша, Витя, Костя и Света. — Ну как первый день? — спросил Миша. — Нормально. — Слышал, ты Бабкин внук, — сказал Витя, и в его голосе не было насмешки, скорее констатация факта. Даниэль остановился. — И что? — Да ничего. Просто информация. У нас тут все друг про друга всё знают. Например, знаем, что твоя бабушка ненавидит наше "подпольное музицирование". Уже дважды пыталась выселить нас из подвала. — И? — И если ты с нами — тебе может прилететь. Просто предупреждаю. — Я не с вами. — Пока, — улыбнулся Витя. — Ладно, не напрягайся. Увидимся. Они разошлись. Даниэль вышел на улицу. Дождь прекратился, небо было серым и низким. Он подошел к мотоциклу, проверил замок — все в порядке. Потом сел на седло, но не завел двигатель. Просто сидел, глядя на колледж, это серое здание, которое теперь стало его тюрьмой. И на окно на третьем этаже, где, как он знал, был кабинет ректора. Там горел свет. --- Дом встретил его тишиной. Пустой, прохладный, пахнущий свежевымытыми полами и одиночеством. Себастьяна не было — вероятно, на студии или на встрече. Даниэль сбросил рюкзак в угол, снял куртку и упал на диван, уставившись в потолок. Он думал о гитаре. О мотоцикле. О том, как мог бы просто сесть и уехать. Куда угодно. Подальше от колледжа, от бабушки, от этих глаз, которые смотрят и не видят его, а видят какую-то свою идею о нем. Но он не уедет. Потому что тогда она победит. Потому что тогда все эти годы противостояния окажутся напрасными. Он останется. Он выдержит. Он... Ключ повернулся в замке. Шаги в прихожей. Голос брата — и еще один, женский, мягкий, незнакомый... — ...спасибо, что пригласил, Себастьян. У тебя очень уютно. Даниэль медленно поднялся с дивана. В гостиную вошел Себастьян, снимая куртку. Рядом с ним — девушка. Но не та визажистка с концерта. Другая. Она была невысокой, с темными гладкими волосами, стриженными каре. Лицо — спокойное, с умными, внимательными глазами. Одета просто, но со вкусом: черные брюки, серая водолазка, тонкая золотая цепочка на шее. Выглядела она... тихо. Спокойно. Совсем не как тот ураган, что был в гримерке. — О, Дани, ты дома! — Себастьян улыбнулся, но в его глазах мелькнула осторожность. — Знакомься, это Томура. Мы... встречаемся. Томура, это мой младший брат, Даниэль. Томура. Японское имя? Она слегка наклонила голову в легком поклоне, улыбка тронула уголки ее губ. — Очень приятно, Даниэль. Себастьян много о тебе рассказывал. Ее голос был тихим, мелодичным, без следов фальши или панибратства. Даниэль смотрел на нее, пытаясь понять. Это не та девушка. Совсем не та. Почему он сразу подумал... И почему это раздражало его еще сильнее? — Привет, — сухо бросил он. — Томура отлично разбирается в музыке. — Не настолько отлично, как вы двое, — мягко возразила Томура. — Но я люблю слушать. Себастьян давал мне послушать твои записи, Даниэль. У тебя... очень глубокий звук. Чувствуется личность. Комплимент прозвучал искренне. Но Даниэль не хотел комплиментов. Не хотел, чтобы кто-то слушал его музыку и что-то там "чувствовал". И уж тем более не хотел, чтобы эта... незнакомка была здесь, в его доме, говорила с ним таким тоном, как будто они знакомы сто лет. — Зачем вы здесь? — спросил он, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. Себастьян нахмурился. — Даниэль... — Нет, я серьезно. Зачем? У нас тут... не салон для знакомств. Томура не смутилась. Она смотрела на него тем же спокойным, оценивающим взглядом. — Себастьян хотел, чтобы мы познакомились. Я понимаю, что это неожиданно. И, возможно, не вовремя. — Совсем не вовремя, — прошипел Даниэль. Весь день — Лера, группа, бабушка... И теперь это. Чужая женщина в его пространстве. — У меня был тяжелый день. Я хочу побыть один. — Дани, это невежливо, — тихо сказал Себастьян. — А мне наплевать на вежливость! — взорвался он. Злость, копившаяся весь день, нашла выход. — Я не просил приводить сюда гостей! Я не хочу ни с кем знакомиться! Особенно с твоими... подругами! Он видел, как лицо Томуры стало непроницаемым. Как Себастьян побледнел. — Я ухожу, — сказал Даниэль, и его голос дрогнул от напряжения. — И когда я вернусь, чтобы здесь было пусто. Поняли? Он рванулся в прихожую, схватил куртку, ключи от мотоцикла. Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что, казалось, задрожали стены. --- Холодный воздух ударил в лицо, как пощечина. Даниэль вскочил на мотоцикл, рывком завел двигатель. Рев заполнил все пространство, заглушив мысли, заглушив все. Он выехал со двора, нажал на газ — и город поплыл мимо, превратившись в калейдоскоп огней и теней. Он ехал, не разбирая дороги. Просто вперед, просто подальше. Дома сменялись промзонами, промзоны — пустырями. Он выехал на трассу, ведущую за город, и добавил газу. Спидометр показывал девяносто, сто, сто десять... Ветер выл в ушах, вырывая слезы из глаз. Или это были не от ветра? Карьер. Он помнил это место — увидел однажды с трассы, запомнил. Гигантская чаша, вырытая в земле, заполненная водой невероятного бирюзового оттенка. И закаты там... Говорили, там самые красивые закаты. Он свернул на грунтовку, ведущую к краю. Дорога была разбитой, мотоцикл подпрыгивал на ухабах, но Даниэль почти не замечал. Наконец, он оказался на площадке у самого обрыва. Заглушил двигатель. Тишина. Глубокая, оглушительная. Только ветер гудел в ушах да где-то внизу, у воды, кричали чайки. Он слез, подошел к краю и сел на холодный камень, свесив ноги в пропасть. И вот оно. Солнце, огромное, багрово-оранжевое, медленно опускалось за горизонт. Отражалось в воде карьера, превращая ее в расплавленное золото. Небо горело — от ярко-желтого у горизонта до глубокого индиго над головой, где уже загорались первые звезды. Красиво. Невероятно красиво. И бесконечно одиноко. Злость постепенно уходила, оставляя после себя пустоту и усталость, тяжелую, как свинец. Он думал о дне. О колледже. О бабушке, которая теперь будет постоянно рядом. О том, как его план — тихо отучиться, ни с кем не пересекаясь — рухнул в первый же день. И о брате. О Томуре. Она не была той ужасной визажисткой. Она казалась... нормальной. Спокойной. Даже его музыку слушала. И что он сделал? Устроил истерику. Выгнал ее. Потому что он боялся. Боялся, что Себастьян нашел кого-то. Нашел свою жизнь. И оставит его одного с его демонами, с его музыкой, с его ненавистью к Мадлен Беккер. Он достал телефон. Одно сообщение от Себастьяна: "Дани, это было некрасиво. Томура ушла. Поговорим, когда остынешь." Он не ответил. Положил телефон обратно в карман. Темнело. Температура падала. Он замерз, но не хотел уходить. Здесь, на краю света, он чувствовал себя... не в безопасности, нет. Но хотя бы на своем месте. Камень среди камней. В кармане куртки что-то зашуршало. Он достал — брелок на ключи, купленный в день рождения. Простая металлическая пластинка с гравировкой "D.B.". Инициалы его сценического псевдонима. Его alter ego, которое стало реальнее, чем он сам. D.Beck мог все. D.Beck не боялся сцены, оваций, глаз толпы. D.Beck писал песни, в которых была вся его боль, вся его злость, вся его тоска. И люди слушали. И им нравилось. А Даниэль... Даниэль боялся колледжа. Боялся бабушки. Боялся, что его единственный брат отдаляется. И боялся тихой девушки с умными глазами, которая пришла в его дом и сказала, что его музыка "глубокая". Он закрыл глаза, слушая, как ветер поет в ушах свою дикую, бессмысленную песню. И вдруг, сквозь этот вой, ему послышался мотив. Простой, повторяющийся, построенный на двух аккордах. Что-то вроде того, что он слышал однажды в песне одной малоизвестной пост-панк группы. Am... Dm... Серый день, серый свет, серый дождь за стеклом... И в конце коридора — ледяной силуэт... Он открыл глаза. Звезд стало больше. Закат догорел, оставив после себя лишь багровую полоску на западе. Пора было возвращаться. Он встал, отряхнулся. Ноги затекли, тело ломило от напряжения дня. Он подошел к мотоциклу, провел рукой по бензобаку. Холодный металл под пальцами казался живым. — Ладно, — прошептал он, обращаясь к машине, к ночи, к самому себе. — Ладно. Посмотрим, что будет дальше. Он завел двигатель. Рев нарушил тишину, но теперь он звучал не как вызов, а как... констатация. Факт. Я здесь. Я существую. И что бы ни было — я поеду вперед. Он развернулся и поехал обратно, к городу, к дому, к жизни, которую не выбирал, но которая теперь была его. --- Дорога в темноте казалась бесконечной. Огни встречных машин слепили. Мысли, отгоняемые скоростью и ревом мотора, теперь возвращались, но уже не такими острыми. Словно закат забрал с собой часть его ярости, оставив лишь холодную, твердую решимость. Когда он подъехал к дому, в окнах горел свет. Он заглушил двигатель, сидя несколько минут в темноте, собираясь с духом. Потом сошел, запер мотоцикл и направился к подъезду. Квартира была тихой. Себастьян сидел на кухне, перед ним стояла чашка с холодным чаем. — Привет, — тихо сказал Даниэль, останавливаясь в дверях. Себастьян поднял на него глаза. Усталые, серьезные. — Привет. Пауза повисла между ними, густая, почти осязаемая. — Она ушла, — наконец сказал Себастьян. — Спокойно. Сказала, что понимает. Что ты, наверное, переживаешь сложный период. Даниэль почувствовал укол стыда. Острая, неприятная колючка где-то под ребрами. — Я... — он замолчал, не зная, что сказать. — Я не просил у тебя разрешения, чтобы встречаться, — тихо сказал Себастьян. — Я взрослый человек. И у меня есть право на личную жизнь. Так же, как и у тебя. — У меня нет личной жизни. — Потому что ты ее не пускаешь. Ты отталкиваешь всех. И меня в том числе. Это прозвучало не как обвинение, а как констатация факта. И от этого было еще больнее. — Она... Томура... она не та девушка с концерта? — спросил Даниэль, чтобы перевести тему. — Нет. Та девушка... та была ошибкой. На один вечер. Томура — другая. Мы встречаемся уже месяц. Я хотел тебе рассказать, но... ты был занят своими делами. Концертом. Колледжем. — Бабушка — ректор моего колледжа, — вдруг выпалил Даниэль. Себастьян замер. — Что? — Мадлен Беккер. Она — ректор. Перевели полгода назад. Я не знал. Я выбрал этот колледж, чтобы быть подальше от нее. — Ох... — Себастьян провел рукой по лицу. — Вот оно что. Вот почему ты такой... взвинченный. — Она даже не подошла. Просто кивнула. Как будто я... никто. — Она всегда так. — Себастьян встал, подошел к окну. — Ты знаешь, что она звонила мне? На прошлой неделе. Спрашивала, как твои дела. Говорила, что беспокоится. — Вранье. Она не беспокоится. Она контролирует. — Возможно. Но она все же твоя бабушка. — Это ничего не значит! — голос Даниэля снова сорвался. — Она видела, как родители... как они... и ничего не сделала! Ничего! Он замолчал, задыхаясь. Эта тема была запретной. Слишком болезненной. Себастьян обернулся. В его глазах было понимание. И боль. — Ладно. Не будем об этом. Хочешь есть? — Не очень. — Я все равно разогрею. Они ели молча. Пасту с томатным соусом. Просто, быстро. После еды Даниэль помыл тарелки, Себастьян вытер. Ритуал, привычный с детства. — Завтра второй день, — сказал Себастьян, когда они закончили. — Ура. — Держись. И... извинись перед Томурой, когда будешь готов. Она того стоит. Даниэль кивнул, не в силах произнести ни слова. Он пошел в свою комнату, закрыл дверь. Взял гитару, сел на кровать. Пальцы сами нашли те аккорды — Am, Dm. И ту мелодию, что пришла к нему у карьера. Он начал напевать. Сначала без слов, просто звуки. Потом слова пришли сами: Серый бетон, серый дождь, серые лица, И в конце коридора — ледяные зрачки. Я строил стены, чтоб никто не пробился, Но трещины в камне — уже не залатать. А ты пришла тихо, без стука, без боя, Сказала, что в музыке слышишь меня. И я испугался, что кто-то другой Увидел не маску, а душу огня. Он пел тихо, почти шепотом, боясь разбудить что-то в себе, что-то слишком настоящее. Но песня рвалась наружу, требуя жизни. И он давал ей эту жизнь, слово за словом, аккорд за аккордом. За дверью постояли, прислушались и ушли. Себастьян, должно быть. Но Даниэль уже почти не замечал. Он был в другом месте — там, где боль превращается в музыку, а ярость — в ритм. Он пел до тех пор, пока пальцы не онемели, а голос не сел. Потом отложил гитару, лег и уставился в потолок. Завтра снова колледж. Снова бабушка-ректор. Снова Лера, группа в подвале. И, возможно, он попробует зайти в тот подвал. Просто посмотреть. Просто... из любопытства. А еще он извинится перед Томурой. Когда-нибудь. Когда найдет слова. Он заснул, и ему снилось, что он стоит на краю карьера, а перед ним — бесконечный закат. И он поет, и его голос разносится над водой, отражается в ней, умножаясь в тысячах эхо. И где-то далеко, на другом берегу, стоит маленькая фигурка с темными волосами. И слушает. И в этом сне он не чувствовал страха. Только странное, щемящее спокойствие.