Последние доверие

Утро началось с неумолимой реальности будильника. Даниэль с силой шлепнул по кнопке, заставляя навязчивый писк замолчать, и несколько минут лежал, уставившись в потолок. Вчерашняя усталость въелась в кости, но еще сильнее было предчувствие — сегодня будет не легче. Напротив. Он встал, оделся в свой обычный черный «доспех» — джинсы, футболку, косуху. Но сегодня к ритуалу добавилось что-то новое. Он взял со стола старую гильзу от патрона, подаренную дедом, и зажал ее в кулаке. Холодный металл напоминал о чем-то прочном, незыблемом. О том, что было до всего этого. По дороге в колледж он свернул не туда. Ноги сами понесли его по знакомому, хоть и редко посещаемому маршруту. Через полчаса он уже стоял у железных ворот «Северных холмов». Рассвет только-только начинал красить небо в персиковые тона, и кладбище было погружено в глубокую, почти осязаемую тишину, нарушаемую лишь щебетом ранних птиц. Даниэль присел на корточки, касаясь ладонью холодной поверхности. Не было никаких слез, только глухая, привычная тяжесть. — Привет, дед, — его голос прозвучал слишком громко в утренней тишине. — Второй день моего «великого обучения». — Он хмыкнул без веселья. — Ты знаешь самое смешное? Бабушка там. Мадлен Витальевна Беккер. Царит. Как будто я специально подвох себе такой сделал. Он помолчал, вглядываясь в буквы, будто надеясь, что они дадут ответ. — Она смотрит на меня как на бракованный экспонат. Как будто я испортил ее безупречную коллекцию успехов. И теперь этот «экспонат» еще и под боком, напоминает о… — он не договорил. Слово «родители» повисло в воздухе, не произнесенное, но от этого еще более тяжелое. Эмиль Беккер был единственным, с кем он мог говорить о них. Вернее, не говорить, а молчать рядом, и это молчание было понимающим. — У Себы девушка. Томура. Вчера я… выставил себя полным придурком. — Он сжал гильзу так, что края впились в ладонь. — Она пришла в наш дом, а я… Мне показалось, что она врывается. Занимает место, которое… которое никто не должен занимать. Он глубоко вздохнул, запах влажной земли и осенней листвы заполнил легкие. — Но она не врывалась. Она тихая. И она послушала мои песни. Сказала, что в них есть личность. Почему-то это меня… бесит еще больше. Проще, когда человек однозначно плохой. Ветерок шевельнул ветки старой березы, растущей рядом. Даниэль поднял голову, наблюдая, как первые лучи солнца пробиваются сквозь листву. — А в колледже… есть одна. Лера. Кажется, она решила, что я — ее новый проект. «Загадочный внук ректорши». Хочет приручить, как дикое животное. И… у меня плохое предчувствие. Она строит какой-то план. Не знаю какой, но пахнет это все очень… расчетливо. Он встал, отряхнул колени. Пора было идти. Битва ждала. — Ну что ж, дед. Пошел пытаться соответствовать «стандартам заведения». — Он положил гильзу на камень, оставив ее там на время. Символический жест. Часть его спокойствия оставалась здесь. — Придержу у тебя. На всякий случай. --- Колледж в утренние часы был похож на муравейник, только что потревоженный палкой. Даниэль припарковал мотоцикл и уже направился ко входу, стараясь слиться с тенью от здания, но его радар сработал слишком поздно. — Даниэль! Беккер! Подожди! Лера. Она вынырнула из толпы, как яркая тропическая рыба из мутной воды. Сегодня на ней была не просто розовая, а кислотно-розовая ветровка, и улыбка во весь рот. — Я думала, ты опоздаешь! Специально караулила! — Она встала рядом, блокируя ему путь. Ее взгляд быстро пробежал по нему с ног до головы, оценивающе. — Все в черном. Загадочно. Мне нравится. — Лера, я спешу, — сухо бросил он, пытаясь обойти ее. — Куда спешить? До пары двадцать минут. Успеем поболтать. — Она сделала шаг, снова оказавшись перед ним. — Слушай, я вчера думала… Ты же совсем новенький. Ни с кем не общаешься. Это неправильно. Могу быть твоим гидом. Проведу за ручку по всем подводным камням. Познакомлю с нужными людьми. — Она подмигнула, и в этом подмигивании было что-то настолько отрепетированное, что его передернуло. — У меня тут, знаешь ли, связи. Я знаю все и всех. Могу сделать так, чтобы тебя оставили в покое. Или, наоборот, чтобы все обратили внимание. Что выберешь? Он смотрел на нее, и его подозрения крепли. Это был не просто флирт. Это был стратегический расчет. Ее голос был сладким, но глаза — холодными и оценивающими. Она видела в нем не человека, а инструмент. Возможность поднять свой статус, заполучить «трофей», которым можно похвастаться: «Видите этого неприступного музыканта, внука самой Беккер? Он со мной». — Мне не нужен гид, — сказал он, делая свою речь максимально ледяной. — И не нужны твои связи. И пожалуйста, перестань преследовать меня. Ее улыбка не дрогнула, но в уголках глаз зазмеились тонкие морщинки раздражения. — Ой, ну что ты такой колючий! — она фальшиво рассмеялась, легонько толкнула его в плечо. Он отпрянул, как от прикосновения раскаленного железа. — Я же просто предлагаю дружбу. Или… что-то большее. Мы могли бы быть классной парой. Представляешь? Ты — таинственный D.Beck, я — самая популярная девчонка в колледже. Все будут обзавидуются. Его тошнило от этой картинки. От этой наглой, циничной игры. — Я не интересуюсь ни популярностью, ни тем, кто кому завидует, — процедил он. — И мне не интересно то, что ты предлагаешь. Это последний раз, когда я это говорю. Отстань. На этот раз ее маска съехала. На лице мелькнуло что-то злое, обделенное. Но лишь на секунду. — Как скажешь, — она пожала плечами с преувеличенной небрежностью. — Но знаешь… одиноким быть скучно. И опасно. Особенно в нашем колледже. Особенно с твоей… семейной историей. Буду рядом, если передумаешь. Она развернулась и ушла, оставляя за собой шлейф дешевых духов и чувство глубокой неприязни. Даниэль сжал кулаки. «Особенно с твоей семейной историей». Она что, намекала на родителей? Или просто играла на его нервах? Так или иначе, этот разговор лишь подтвердил его догадки — Лера Ковалева не просто легкомысленная кокетка. Она опасна. --- Вторая пара — обществознание. Он сидел, уставившись в окно, не слыша слов преподавателя. В голове крутился разговор с Лерой, ее сладкий, ядовитый голос. Он чувствовал себя как животное, на которого выставили капкан, приманив яркой, блестящей приманкой. И самое страшное — он не понимал до конца, в чем заключается ловушка. Звонок на перемену прозвучал как избавление. Он вышел в коридор, намереваясь найти укромный уголок и просто перевести дух, но судьба, казалось, решила проверить его на прочность сегодня. Он столкнулся с ней нос к носу в самом конце коридора, у массивной дубовой двери с табличкой «Ректор». Мадлен Витальевна Беккер выходила из кабинета в сопровождении завуча. Увидев внука, она замерла на мгновение, затем кивнула завучу, и тот, бросив на Даниэля быстрый взгляд, удалился. Они остались одни в пустом, слишком тихом коридоре. — Даниэль, — произнесла она. Ее голос был ровным, профессиональным, без тени тепла. — Как второй день? — Как и ожидалось, — ответил он, не опуская глаз. — Я надеюсь, ты начал вникать в учебный процесс, — продолжила она, будто не заметив его тона. — И… прекратил демонстративно отгораживаться от коллектива. Это производит… нездоровое впечатление. «Нездоровое впечатление». Фраза прозвучала как диагноз. — Я ни от кого не отгораживаюсь. Я просто ни с кем не общаюсь. Это мой выбор. — Выбор, который привлекает ненужное внимание, — парировала она. Ее глаза, серые и холодные, как лед на граните, изучали его. — Например, внимание таких, как Лера Ковалева. Девушка из хорошей семьи, но с… склонностью к публичности. Тебе не стоит связываться. Это было уже слишком. — Ты что, следишь за мной? — вырвалось у него, и он не смог сдержать всплеска гнева. — У тебя что, камеры в коридорах? Или стукачи? Ее губы тонко поджались. — Я интересуюсь твоей адаптацией. И как ректор, и как твоя бабушка. — Она сделала паузу, и следующая фраза прозвучала тише, но от этого еще весомее. — У нас в семье и так достаточно… темных пятен. Не стоит создавать новые. Кровь ударила в голову. «Темные пятна». Она говорила о них. О родителях. Она смела… — Не смей, — прошипел он, шагнув вперед. Его руки дрожали, но он не отводил взгляда от ее ледяного лица. — Не смей говорить о них. Ты не имеешь права. Ни как бабушка, ни как кто-либо еще. Ты стояла в стороне тогда. Стоишь в стороне и сейчас. Твое единственное участие — это контроль. И осуждение. На ее лице что-то дрогнуло. Какая-то тень промелькнула в глубине глаз. Но жесткая маска не упала. — Мои методы могут быть тебе непонятны, Даниэль. Но я действую в твоих же интересах. — В интересах фамильной репутации! — его голос сорвался, эхо прокатилось по пустому коридору. — Ты хочешь, чтобы я был тихим, удобным, незаметным. Чтобы не позорил фамилию Беккер. Но знаешь что? Меня это не интересует. Вообще. — Тогда тебе стоит вспомнить, на чьем попечении ты находишься, — ее голос стал острым, как лезвие. — И кто оплачивает твое существование. Кто предоставил тебе крышу над головой после того, как… — Замолчи! — он крикнул, и это был уже не шепот, а полный, срывающийся крик. — Просто замолчи! Я ненавижу эти намеки! Ненавижу этот холод! Ненавижу, что ты везде! Даже здесь, в месте, куда я пришел, чтобы от тебя спрятаться! Он тяжело дышал, грудная клетка ходуном ходила. Мадлен Витальевна смотрела на него, и теперь в ее взгляде не было ничего, кроме леденящей, бездонной холодности. — Твоя истерика неуместна, — сказала она мертвым тоном. — Успокойся. И запомни: в этих стенах ты — студент. И я буду требовать от тебя соответствия правилам. Без скидок. Возможно, с удвоенной строгостью. Чтобы у тебя не возникло иллюзий о вседозволенности. Теперь иди. У тебя пара. Она развернулась и вошла в кабинет, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком. Даниэль остался стоять один, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони до боли. В ушах звенело. Он чувствовал себя униженным, раздавленным, снова маленьким мальчиком, который не может ничего противопоставить этому ледяному, всеподавляющему присутствию. Он не помнил, как дошел до конца дня. Пары прошли в тумане. Слова преподавателей долетали обрывками. Он видел, как Лера снова посматривала на него с другого конца аудитории — теперь с выражением хитрого, почти торжествующего любопытства. Видел ребят из подвала — Миша что-то говорил, жестикулировал, но Даниэль лишь механически кивнул. Все внутри было выжжено яростью и беспомощностью. --- Дом. Единственное место, где можно было укрыться. Он втолкнул ключ в замок, вошел и замер, услышав голоса и запахи из кухни. Не только Себастьяна. Женский. Томура. Вчерашний стыд нахлынул с новой силой, смешиваясь с сегодняшней яростью. Последнее, чего он хотел, — это видеть кого-то еще. Особенно ее. Особенно сейчас. Он снял куртку, тяжело дыша, пытаясь взять себя в руки. Из кухни вышла Томура. В руках она держала разделочную доску с овощами, на лице — привычное спокойное выражение, но, увидев его, оно сменилось настороженностью. — Даниэль, — тихо сказала она. — Мы… готовим ужин. Себастьян сказал… но если тебе неудобно, я сразу уйду. Она уже повернулась, чтобы поставить доску, и начала снимать фартук. Движения ее были быстрыми, почти поспешными. И в этой ее готовности немедленно исчезнуть, чтобы не причинять неудобств, было что-то такое… такое противоположное всему, что он пережил сегодня. Противоположное навязчивости Леры, ледяному контролю Мадлен Витальевны. И это ощущение, эта тихая готовность отступить, пробила броню его ярости. — Оставайтесь, — вырвалось у него прежде, чем он успел обдумать. Голос прозвучал хрипло, сдавленно. Он откашлялся, заставил себя говорить четче. — Пожалуйста. И… я должен извиниться. За вчерашнее. Я был не прав. Вел себя отвратительно. Она замерла, широко раскрыв темные глаза. В них мелькнуло удивление, а затем — осторожное, мягкое понимание. — Принимаю твои извинения, — сказала она наконец. — И спасибо. За то, что разрешаешь остаться. Он кивнул, чувствуя, как по щекам разливается жар. Он повернулся, чтобы уйти в комнату, но снова остановился. Запахи были слишком соблазнительными, а мысль о том, чтобы сидеть в одиночестве в четырех стенах, казалась невыносимой. — Что готовите? — спросил он, глядя куда-то мимо ее плеча. — Рамен с курицей и овощами, — ответила она. — Себастьян сказал, ты любишь. — Люблю, — подтвердил он и, после секундного колебания, добавил: — Нужна помощь? Себастьян, появившийся в дверях кухни с ножом в руке, удивленно поднял бровь, но улыбнулся. — Конечно! Будешь отвечать за бульон? Твой всегда наваристее получается. Даниэль кивнул и прошел на кухню. Работа заставила его сосредоточиться на чем-то простом, осязаемом. Он занялся бульоном — заложил кости, овощи, специи, убавил огонь до минимума. Томура рядом нарезала овощи для топпингов. Он наблюдал за ней краем глаза. Она резала медленно, тщательно, будто каждое движение было частью медитации. И это… начало его раздражать. Не сильно, но достаточно, чтобы он напрягся. После сегодняшнего дня любое проявление чрезмерного спокойствия казалось насмешкой. — Мясо нужно тонкими полосками, — не выдержал он, видя, как она кромсает куриную грудку неровными кусками. — Иначе не прожарится быстро. — А, правда? — она взглянула на свои творения с легким смущением. — Я… не часто готовлю мясо. Я вегетарианка, обычно. — Понятно, — буркнул он и, взяв у нее нож и разделочную доску, быстро, уверенными движениями нарезал оставшуюся грудку тонкими, почти прозрачными ломтиками. — Вот так. — Спасибо, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала не обида, а искренняя признательность. — У тебя ловко получается. — Привычка, — отмахнулся он, возвращаясь к бульону. Они готовили молча, но тишина была уже не такой напряженной. Себастьян вышел ответить на звонок, и они остались одни. Даниэль чувствовал, как Томура время от времени бросает на него быстрые, изучающие взгляды. Ему это не нравилось, но он сдерживался, напоминая себе: это девушка его брата. Она не делает ничего плохого. Она просто… есть. — Ты… сегодня что-то случилось? — тихо спросила она вдруг, не поднимая глаз от зеленого лука, который шинковала. Он вздрогнул. Как она догадалась? — Почему ты спрашиваешь? — Ты выглядишь… будто провел день на линии фронта, — сказала она просто. — И извинился. Значит, было за что злиться, но ты решил не переносить это на нас. Ее проницательность была поразительной и немного пугающей. — Было столкновение с бабушкой, — коротко признался он, удивляясь самому себе. — И… с одной навязчивой однокурсницей. — Лера Ковалева? — уточнила Томура, и он удивленно на нее посмотрел. Она пожала плечами. — Себастьян рассказывал. Говорит, она… известная личность. — Можно и так сказать, — хмыкнул он. — Кажется, она решила, что я — ее новый проект. — Будь осторожен, — мягко сказала Томура. — Такие люди… они видят в других не личность, а функцию. Средство для достижения цели. Именно. Именно это он и чувствовал, но не мог сформулировать. — Да, — просто согласился он. Они доварили рамен. Ужин прошел тихо, но без напряжения. Даниэль почти не говорил, но и не чувствовал острой необходимости сбежать. Он слушал, как Томура рассказывает о выставке японской гравюры, которую организует в галерее. Ее речь была тихой, но увлеченной, и он невольно заинтересовался. Оказалось, она знала о музыке не просто как слушатель — она понимала в композиции, в истории жанров. После ужина, когда Себастьян стал мыть посуду, а Томура собралась уходить, Даниэль неожиданно для себя сказал: — Спасибо. За ужин. И за… компанию. Она улыбнулась — впервые за весь вечер по-настоящему, тепло. — Спасибо тебе. За помощь и за второй шанс. — Она надела пальто. — До встречи, Даниэль. — До встречи. Когда дверь за ней закрылась, а Себастьян закончил на кухне, в квартире воцарилась тишина. Даниэль стоял в центре гостиной, ощущая странную смесь чувств. Ярость и унижение от столкновения с бабушкой еще тлели внутри. Тревога из-за Леры сверлила мозг. Но поверх всего этого лежал тонкий, почти неосязаемый слой… чего-то вроде покоя. От того, что он смог извиниться. От того, что не взорвался снова. От тихого вечера с простой едой и негромким разговором. Он прошел в свою комнату, взял гитару. Пальцы привычно нашли гриф, но вместо яростного, рвущегося наруху риффа родилась медленная, грустная мелодия. Мелодия об кладбищенском утре, о ледяных глазах в конце коридора, о сладком яде навязчивого внимания. И о тихом вечере с запахом имбиря и соевого соуса, о девушке, которая резала овощи слишком медленно, но видела слишком много. Он пел не для будущей публики, не для D.Beck. Он пел для себя. Чтобы уложить день в аккорды и слова. Чтобы понять, что даже в самом беспросветном дне может найтись крошечный лучик чего-то… не враждебного. Завтра будет третий день. Лера не отстанет. Мадлен Витальевна будет ждать промаха. Но сегодня он выстоял. И, может быть, это уже что-то значит.