Последние доверие

Перемирие оказалось хрупким, но прочным. Как тонкий лед на лужице после первого заморозка — он выдерживал осторожные шаги, но в любой момент мог хрустнуть. Даниэль и Вика теперь общались. Слово «общались» было слишком громким. Они существовали в одном пространстве, не стреляя друг в друга на поражение. Иногда за ужином проскальзывали короткие диалоги о колледже, проектах. Иногда он, проходя мимо открытой двери ее комнаты, бросал реплику вроде: «Опять над своими чертежами измываешься?» — на что она, не отрываясь, отвечала: «Лучше, чем над струнами и своей репутацией мрачного гения». Это были колкости, но уже без яда. Скорее, привычная форма контакта, дань их бурному прошлому. Даже Себастьян заметил, переглянувшись с Томурой: «Кажется, наши воюющие государства перешли к политике сосуществования. Пока без взаимных виз, но и без бомбежек». Даниэль и сам не мог объяснить, почему ему стало легче. Может, правда было проще, когда ты перестаешь тратить силы на ненависть. Он все так же ценил свое одиночество, свою мастерскую, свой мотоцикл. Но теперь тишина в доме не была напряженной. Она была просто тишиной. И если из комнаты Вики доносился стук клавиатуры или скрип пера, это не раздражало, а стало просто частью фонового шума — таким же, как шум ветра за окном или гудки машин вдали. Он все еще наблюдал за ней. Теперь уже не украдкой, а просто замечая. Как она морщила нос, читая что-то сложное. Как перед важной презентацией незаметно для себя грызла ноготь на мизинце (и тут же останавливалась, будто поймав себя на слабости). Как в благодарность Томуре за ужин мыла посуду с маниакальной тщательностью, выстраивая тарелки в идеальные стопки. В ней была какая-то болезненная, гипертрофированная аккуратность, словно она пыталась контролировать хотя бы этот маленький кусочек мира, раз уж все остальное было таким шатким. Себастьян и Томура были часто заняты — он с музыкой, она с заказами. И все чаще вечерами в доме оставались только двое — Даниэль и Вика. Они могли просидеть в гостиной или на кухне каждый со своим занятием, изредка перебрасываясь словами. Иногда он ставил чайник и молча ставил вторую чашку рядом с ее локтем. Иногда она, возвращаясь из колледжа, приносила два пакета с соком — один ему, один себе. Без комментариев. Так, между делом. Однажды вечером Себастьян с Томурой уехали на выступление в другой город, обещая вернуться под утро. Даниэль решил заняться тем, что откладывал неделями — дописать музыку к новой песне, которая вертелась в голове, но не складывалась. Он заперся в гараже, взяв гитару и старый ноутбук с аудиоредактором. Работа шла туго. Строчки рождались тяжело, аккорды казались банальными. Он впал в свой творческий ступор — сидел, тупо уставившись в экран, перебирая одни и те же три аккорда, чувствуя, как нарастает знакомая волна раздражения на самого себя. Было уже за полночь, когда он услышал скрип калитки и быстрые, сбивчивые шаги по дорожке к дому. Шаги были не похожи на обычную, четкую походку Вики. Они были спотыкающимися, торопливыми. Потом хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась тишина. Слишком громкая тишина. Даниэль нахмурился, отложил гитару. Может, она что-то забыла? Но шаги прозвучали слишком... не так. Он подождал пару минут, прислушиваясь. Сверху не доносилось никаких звуков. Ни щелчка выключателя, ни звука воды. Ничего. Внутри что-то екнуло — смутное, неприятное предчувствие. Он вышел из гаража, зашел в дом. В прихожей горел свет, на полу валялась сумка Вики, как будто ее бросили на ходу. Ее куртка была накинута на вешалку криво, одним рукавом. — Вика? — позвал он тихо. Ответа не было. Он поднялся наверх. Свет под ее дверью не горел. Но оттуда доносился звук. Приглушенный, едва уловимый. Похожий на... всхлипывания. Не на рыдания, а на тихие, отчаянные спазмы, которые человек пытается подавить. Даниэль замер. Все его внутренние сигналы тревоги завыли в унисон. Это было не просто плохое настроение. Это было что-то серьезное. Он поднял руку, чтобы постучать, но остановился. Что он скажет? «Все в порядке?» Это прозвучало бы глупо. Они не были настолько близки, чтобы он мог врываться в ее личную трагедию. Но звуки за дверью были такими беспомощными, такими... не вика-подобными. Та Вика, которую он знал, никогда бы не позволила себе плакать так, чтобы кто-то услышал. Значит, она не могла сдержаться. Его рука сама опустилась на ручку. Дверь была не заперта. Он осторожно нажал и приоткрыл ее. В комнате царил полумрак, освещенный лишь светом уличного фонаря из окна. Вика сидела на краю кровати, сгорбившись, лицо уткнула в колени. Ее плечи вздрагивали. Рядом на полу валялся смятый лист бумаги, карандаш. Рядом — разбитая чашка (видимо, уронила, не донеся до стола). Она даже не заметила, что он вошел. — Вика? — снова позвал он, на этот раз громче. Она вздрогнула, резко подняла голову. В тусклом свете он увидел ее лицо. Растерянное, заплаканное, с размазанной подводкой, которая оставила темные дорожки по щекам. Ее губы дрожали, глаза были широко раскрыты от ужаса и стыда. Увидев его, она попыталась быстро вытереть лицо рукавом свитера, отвернуться, сделать вид, что все в порядке. Но это было бесполезно. — Уйди, — прошептала она, голос срывался. — Пожалуйста, уйди. Но он не ушел. Он шагнул в комнату, осторожно, как на минное поле. — Что случилось? — его собственный голос прозвучал непривычно тихо, почти мягко. — Ничего. Уйди. Просто... уйди, Даниэль. — Не похоже на ничего. Кто? Она покачала головой, снова уткнулась в колени, но теперь уже не могла сдержать рыданий. Они вырывались наружу, глухие и горькие. — Никто... просто... я... Он подошел ближе, сел на корточки перед ней, стараясь попасть в поле ее зрения, но не вторгаясь в личное пространство. — Вика. Слушай меня. Кто тебя обидел? Скажи. В его голосе прозвучала та самая сталь, которая обычно была направлена против нее. Но теперь она была на ее стороне. Она подняла на него мокрое от слез лицо. — Зачем? Ты что, пойдешь ему глотку перегрызешь? — в ее словах сквозь рыдания пробивалась старая, горькая ирония. — Может, и перегрызу. Скажи кто. Она смотрела на него, и в ее глазах шла борьба — между унижением, желанием спрятаться, и дикой, животной яростью, которая, видимо, и вырвалась наружу в этих слезах. И еще — доверием? Нет, не доверием. Отчаянием. Ей больше некому было сказать. — Костя, — выдохнула она наконец, имя прозвучало как плевок. — Костя Гусев. С потока старше. Архитектурный дизайн. Даниэль знал его. Преуспевающий, нагловатый парень из богатой семьи, с репутацией бабника и любителя «покорять неприступных». Он всегда ходил с самодовольной ухмылкой, раздавал советы младшим курсам и был частым гостем на всех тусовках. — Что он сделал? — спросил Даниэль, и его голос стал низким, опасным. Вика закрыла глаза, словно ей было больно вспоминать. — Задержалась в колледже. В библиотеке. Он... он подошел, когда я уже выходила. Сказал, что хочет обсудить мой последний проект. Я... я была глупа. Пошла с ним в пустую аудиторию на третьем этаже. Там никого... Он начал говорить какие-то пошлости. Я попыталась уйти... Он схватил меня. Прижал к стене... — ее голос снова задрожал. — Целовал насильно. Руки... руки лезли под одежду. Я отбивалась, кричала... Он зажал мне рот... Сказал, что я сама виновата, что хожу такая... такая стерва неприступная, что это просто игра... Еле вырвалась. Ударила его сумкой по лицу и убежала. Она замолчала, ее тело снова затряслось от тихих рыданий. — Чуть... чуть не... — она не могла договорить. Даниэль слушал. Внутри него что-то закипало. Холодная, ясная ярость, гораздо более страшная, чем его обычные вспышки гнева. Это была первобытная, чистая злоба. Картинки вставали перед глазами: ее испуганное лицо, наглое рыло этого Гусева, его руки на ней. Его Вике. Нет, не его. Просто... на Вике. На той, что живет в его доме. На той, с которой он заключил перемирие. На той, что мыла посуду с маниакальной тщательностью и грызла ногти перед презентациями. Он встал. Движения были плавными, как у хищника. — Он тебя не тронет больше. Никогда. — Что? — она испуганно посмотрела на него, увидев выражение его лица. — Даниэль, нет! Не делай ничего глупого! Он... у него связи! Его отец... — Мне плевать на его отца, — перебил он ее, уже поворачиваясь к выходу. — Сиди здесь. Не открывай никому, кроме Себастьяна или Томуры. — Даниэль, стой! Ты куда?! Но он уже выходил из комнаты, тяжело ступая по лестнице. Он не слышал ее отчаянного шепота. В ушах стоял гул. Он знал, где живет Гусев. В элитном жилом комплексе недалеко от колледжа, хвастался этим. Даниэль даже помнил номер дома — тот самый тип как-то в баре разбрасывался адресом, приглашая «девочек в гости». Он выскочил из дома, сел на мотоцикл. Движения были автоматическими. Он даже не взял куртку, хотя ночь была прохладной. Мотор взревел в тишине спального района, нарушая покой. Он ехал, не думая о последствиях. В голове был только один образ: ее заплаканное лицо и слова: «Он зажал мне рот...» Комплекс «Гринвич» был действительно пафосным. Охраняемая территория, шлагбаум. Даниэль проехал следом за такси, не обратив внимания на сторожа. Он знал номер подъезда. Припарковался в слепой зоне камер. Вошел в подъезд — кто-то вышел, дверь не захлопнулась. Лифт. Десятый этаж. Он стоял перед дорогой дубовой дверью с номером 1004. Внутри играла музыка, слышался смех. Гусев, видимо, не один. Еще лучше. Даниэль постучал. Негромко, но настойчиво. — Кто там? — послышался голос Гусева, чуть хрипловатый от алкоголя. — Доставка. Пицца, — сказал Даниэль, изменяя голос. — Не заказывали! — закричал кто-то изнутри. — Оплачено онлайн. Проверьте. Послышались шаги, щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось самодовольное лицо Кости Гусева, раскрасневшееся от выпивки. — Я же говорю, не... Даниэль рванул дверь на себя с такой силой, что цепочка вылетела из стены с треском. Дверь распахнулась, ударив Гусева по лбу. Тот отшатнулся с удивленным воплем. В квартире было человек пять. Музыка, запах алкоголя и сигарет. Все обернулись на грохот. — Эй, ты чего, больной?! — заорал один из друзей Гусева, парень покрупнее. Даниэль проигнорировал его. Его взгляд был прикован к Костe, который, потирая лоб, смотрел на него с нарастающим пониманием и страхом. — Ты... Беккер? — пробормотал Гусев. — Вспомнил, — тихо сказал Даниэль. — А теперь вспомни, что ты делал сегодня в аудитории на третьем этаже. На лицах друзей промелькнуло недоумение. Костя побледнел, но попытался сохранить браваду. — О чем ты? Не знаю, что ты имеешь в виду. Выметайся, пока не позвонили в охрану. — Звони, — парировал Даниэль, делая шаг вперед. — Объясни им, за что тебе сейчас будут выбивать зубы. Или хочешь рассказать приятелям, как ты насилуешь девушек, когда они одни? В комнате повисла тишина. Музыка все еще играла, но уже никто не слушал. — Это ложь! — взвизгнул Костя. — Она сама ко мне липла! Потом облом получила и теперь... Он не успел договорить. Даниэль двинулся. Он был не самым крупным парнем в комнате, но ярость делала его неудержимым. Первый удар пришелся в солнечное сплетение. Гусев сложился пополам с хриплым выдохом. Второй — апперкот в челюсть. Хруст, крик. Друзья бросились было разнимать, но Даниэль, не отрываясь от Гусева, отшвырнул одного локтем в грудь, другого ударил ногой по колену. Он не хотел калечить их. Его цель был один. Он схватил Гусева за шиворот и потащил в центр комнаты, пнув ногой журнальный столик, чтобы расчистить пространство. — Встань, — прошипел он. Костя, с окровавленным ртом, пытался встать, но его шатало. Даниэль не стал ждать. Он обрушил на него град ударов. Не хаотичных, а точных, расчетливых. В живот, по ребрам, по лицу. Он бил, пока тот не рухнул на пол, прикрывая голову руками, хрипя и умоляя остановиться — Слушай сюда, — Даниэль опустился на корточки рядом с ним, схватил его за волосы и приподнял голову, чтобы тот видел его глаза. — Если ты когда-нибудь подойдешь к Вике Зориной ближе, чем на сто метров, если ты посмотришь на нее, если ты даже подумаешь о ней... я найду тебя. И в следующий раз я не ограничусь твоей жалкой физиономией. Я сломаю тебе руки. Потом ноги. Потом все, что останется. Ты понял? Гусев, рыдая от боли и унижения, кивал, захлебываясь кровью. — Понял! Понял, черт возьми! Я больше не буду! Клянусь! — И если я услышу, что ты кому-то рассказываешь про сегодняшний вечер в колледже... если хоть одно слово, один намек дойдет до Вики или до кого-то еще... ты уже знаешь, что будет. Ты теперь молчун. Навсегда. — Да! Молчун! Я ничего не скажу! Даниэль отпустил его. Голова Гусева с глухим стуком ударилась о паркет. Друзья стояли поодаль, никто не решался вмешаться. Они видели не просто драку. Они видели холодную, беспощадную расправу. Даниэль встал, оглядел комнату. Его взгляд заставил всех отвести глаза. — Уберите его. И забудьте, что здесь было. Для вашего же блага. Он развернулся и вышел, оставив за собой тишину, нарушаемую только стоном Гусева и тяжелым дыханием его друзей. В лифте он посмотрел на себя в зеркальную стенку. Рубашка была в крови (не его), костяшки пальцев содраны, дыхание сбивчивое. На лице — ни тени сожаления. Только ледяное удовлетворение. Он сел на мотоцикл и поехал домой. Адреналин начал спадать, и в голову полезли мысли. Что он наделал? Он только что избил человека. Серьезно избил. У того богатый папаша, связи. Это может обернуться серьезными проблемами — для него, для Себастьяна, для всей семьи. Но странное дело — чувство вины не приходило. Только пустота и усталость. И смутное понимание, что он поступил так, как должен был. Как... как если бы это была Томура. Или Себастьян. Или... просто кто-то из своих. Дом был тихим. Он зашел внутрь, снял окровавленную рубашку, бросил ее в стиральную машину, помыл руки и лицо. Следы на костяшках он просто заклеил пластырем. Потом поднялся наверх. Дверь в комнату Вики была приоткрыта. Он постучал костяшками пальцев по косяку. — Можно? — Входи, — тихий голос. Она сидела на кровати, уже умытая, в свежем свитере. Глаза были красными, но слез больше не было. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными страха и вопроса. Он вошел, оставил дверь открытой, прислонился к притолоке. — Все. Он больше не подойдет. Никогда. Она молча смотрела на него, потом ее взгляд упал на его руки, на пластыри. — Ты... ты что, побил его? — Мы поговорили, — сухо сказал Даниэль. — Он все понял. — О боже... — она прошептала, закрывая лицо руками. — Ты из-за меня... у него же отец... полиция... — Не будет ни отца, ни полиции, — перебил он. — Он теперь очень сознательный гражданин. И очень тихий. Он подошел, сел на стул у ее стола, не слишком близко. — Ты в порядке? Она кивнула, не глядя на него. — Да. Спасибо. Я... я не думала, что ты... — она замолчала, не в силах подобрать слова. — Что я брошу все и помчусь мстить за тебя? — он закончил за нее с легкой, усталой усмешкой. — Я и сам не думал. — Почему? — она наконец посмотрела на него. В ее глазах было не только недоумение, но и что-то еще. Что-то теплое, чего он раньше в них не видел. — Мы же... мы не друзья. Мы даже не... — Соседи, — сказал он. — Просто соседи. Но сосед — это тот, кто живет рядом. И если к соседу в дом лезут мрази, его нужно... выгнать. Так уж вышло. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что вид ее слез вызвал в нем что-то первобытное, защитное. Что мысль о том, что кто-то посмел ее тронуть, причинить ей боль, свела все его внутренние тормоза. Он сам не понимал почему. Может, правда, из жалости. Или из чувства ответственности, раз уж она живет под его крышей. Или потому, что она, несмотря ни на что, стала частью этого дома, этого странного микромира, который он выстроил вокруг себя. Чужой, но своей. — Это было глупо, — сказала она, но в ее голосе не было осуждения. Была тревога. — Очень глупо и опасно. — Знаю. Но иногда глупость — единственный правильный ответ. Они помолчали. В доме было тихо. Слышно было, как за окном шумит ветер. — Руки болят? — спросила она, кивнув на его пластыри. — Не особо. — Иди сюда. Он посмотрел на нее с удивлением. Она встала, вышла из комнаты и через минуту вернулась с маленькой аптечкой. Села рядом с ним на кровати. — Дай. Он машинально протянул руки. Она осторожно сняла пластыри. Содранные костяшки были в мелких царапинах и уже начинали синеть. Она достала антисептик, ватные диски. — Может, больно будет. — Не бойся, потерплю, — он пробормотал, наблюдая, как она сконцентрированно, с легкой дрожью в пальцах, обрабатывает его ссадины. Ее прикосновения были легкими, осторожными, почти невесомыми. От запаха антисептика и ее близости в голове слегка закружилось. — Ты... хорошо дерешься, — сказала она, не поднимая глаз. — Практика, — он пошутил мрачно. — С подросткового возраста. — Защищая кого-то? — Чаще — себя. Или Себастьяна. В наших краях, где мы росли, это было необходимо. Она кивнула, накладывая свежий пластырь. — Я никогда... мне никогда никто... — она запнулась. — Никто не делал ничего подобного за меня. Артем, конечно, но он далеко. И он... он не такой. — Не такой отморозок, как я? Она наконец подняла на него глаза. И улыбнулась. Слабо, но искренне. Ее улыбка преобразила все строгое, уставшее лицо. — Да. Не такой отморозок. Спасибо, отморозок. Он не смог сдержать ответной улыбки. Короткой, кривой. — Не за что, соседка. Она закончила с пластырями, но не отпускала его руки, держа их в своих. Ее пальцы были холодными. — Я... я боюсь идти завтра в колледж, — призналась она шепотом. — Все будут знать. Или догадываться. — Никто ничего не узнает, — твердо сказал он. — Он не посмеет. А если кто-то что-то спросит — говори, что упала с лестницы. Или что на тебя напал маньяк, которого я уже устранил. Как хочешь. Но ты не виновата. Ни в чем. Запомни это. Она кивнула, глядя на их соединенные руки. Потом вдруг сказала: — Ты знаешь, когда ты впервые наорал на меня на том концерте... я подумала: «Вот урод. Никакого самоконтроля». А сейчас... сейчас я думаю, что, может, у тебя просто слишком много самоконтроля. И он весь копится внутри, пока не вырвется вот так — на защиту кого-то. Страшно, но... надежно. Эти слова задели его за живое. Глубоко. Никто никогда не говорил о нем так. Никто не видел в его ярости что-то, кроме разрушения. — Не идеализируй, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я просто вспыльчивый тип с кучей проблем. — У кого их нет? — она пожала плечами и наконец отпустила его руки. — Ладно. Иди спать. Или дописывай свою песню. Я слышала, как ты бренчал в гараже. — Мешала? — Нет. Было... успокаивающе. Он встал, постоял немного, не зная, как закончить этот странный, интимный разговор. — Спокойной ночи, Вика. — Спокойной ночи, Даниэль. И... еще раз спасибо. Не только за... это. За то, что пришел тогда. В гараж. И сегодня. Он кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. В своей комнате он сел на кровать, глядя на заклеенные пальцы. От ее прикосновений еще осталось легкое, призрачное ощущение. Он все еще чувствовал привкус адреналина и ярости во рту. Но теперь к ним добавилось что-то новое. Чувство... правильности. И странная, щемящая нежность к той, что плакала за стенкой. Он не понимал этого чувства. Боялся его анализировать. Просто принял как факт: он встал на ее защиту. И сделал бы это снова. На следующий день в колледже ходили слухи. Костя Гусев не появился на парах. Говорили, что с ним «случился несчастный случай», что он «упал с лестницы» и сломал нос, два ребра и получил сотрясение. Его друзья молчали, отводя глаза, когда кто-то пытался выяснить подробности. Вика пришла на занятия бледная, но собранная. Даниэль, встретив ее взгляд в коридоре, просто кивнул. Она ответила тем же. Ничего лишнего. Но между ними теперь висела невидимая нить — нить молчаливого понимания и общей тайны. Вечером за ужином Себастьян, просматривая новости в телефоне, хмыкнул: — Интересно, а что это Гусев-младший так неудачно упал? Говорят, его отец в бешенстве, но сам Костя отказывается давать показания, говорит, что сам виноват, был пьян. Странно как-то. Томура внимательно посмотрела на Даниэля, потом на Вику. Вика увлеченно ковыряла вилкой в салате. Даниэль невозмутимо отрезал кусок мяса. — Мир полон странностей, — равнодушно сказал Даниэль. — Может, ему ангел-хранитель напомнил о морали. Нестандартными методами. Себастьян поднял брови, что-то понял, но промолчал. Томура же улыбнулась про себя и подлила Вике еще супа. — Кушай, милая. Тебе нужно восстанавливаться. После тяжелого дня. Вика покраснела, но кивнула. Позже, когда они мыли посуду вдвоем (теперь это стало их негласной обязанностью, когда Себастьян и Томура были заняты), Вика тихо сказала: — Он действительно не пришел сегодня. И никто не смотрит на меня косо. — Говорил же. — Да. Говорил. Она помыла тарелку, передала ему вытирать. — Твои руки... они заживают? — Да. Пустяки. Она посмотрела на его профиль, освещенный светом кухонной лампы. На упрямый подбородок, темные круги под глазами. И вдруг подумала, что этот угрюмый, колючий парень, который мог быть невыносимым хамом, оказался единственным, кто встал стеной между ней и миром, когда тот стал слишком жестоким. И сделал это не задумываясь. Не требуя благодарности. Просто потому, что... потому что он рядом. — Даниэль? — М-м? — Ничего. Просто... спасибо. Еще раз. Он фыркнул, вытирая тарелку. — Да брось ты. Надоело уже. Лучше расскажи, как у тебя с тем чертежом по динамическим фасадам. А то я слышал, преподаватель в восторге. И они заговорили об учебе, о проектах, о предстоящем просмотре. Обычные, бытовые темы. Но под ними теперь был прочный фундамент из чего-то большего. Из молчаливого договора: «Я прикрою твою спину». И Даниэль, сам того не осознавая до конца, начал привыкать к мысли, что у этой спины, которую он прикрыл, есть имя. И это имя — Вика.