Последние доверие

Слова Вики, холодные и точные, как скальпель, повисли в воздухе коридора и проникли глубоко внутрь Даниэля. Он стоял в темноте, ощущая, как жар стыда поднимается к вискам, а в груди клубится знакомая, бесполезная ярость. «Мелкий. Злобный. Жалкий». И самое ужасное — «обиженный ребенок». Каждый эпитет находил отклик в какой-то части его души, которую он тщательно скрывал даже от себя. Он не двинулся с места, пока за ее дверью не зажегся свет и не послышался сдержанный, но яростный стук по клавиатуре — она заново начинала работу. Его ноги сами понесли его обратно в комнату. Он сел на кровать, сжав голову руками. Что он наделал? Испортил чертеж. Из-за чего? Из-за желания досадить? Утвердить свое мнимое превосходство на руинах чужой работы? Это было низко. Даже по меркам их холодной войны. Но признаться в этом? Подойти, извиниться? Нет. Это было выше его сил. Это означало капитуляцию. Опустить флаг перед той, которая уже видела его сломленным однажды. Он не мог позволить ей увидеть его снова слабым, на этот раз — от стыда. Утром он проснулся с тяжестью на сердце. На кухне Вика уже пила чай, уткнувшись в планшет. Ее лицо было бледным, с синевой под глазами. Она явно не спала большую часть ночи. Она не посмотрела на него, когда он вошел. Игнор был теперь абсолютным, ледяным. Не враждебным, а... отстраненным. Как будто он перестал существовать в ее вселенной. — Привет, — пробормотал он себе под нос, больше для галочки. Она не отреагировала. Он приготовил кофе, стараясь производить как можно меньше шума. Ему вдруг стало неловко от привычного грохота посуды. Странное, неприятное чувство — видеть последствия своей пакости. Он украдкой посмотрел на нее. Она концентрированно что-то читала, изредка потирая переносицу. Без ее обычной колючей собранности она выглядела... уязвимой. И от этого его стыд лишь усиливался. В колледже в тот день был групповой просмотр эскизов по новому проекту. Преподаватель ходил между столами, делая замечания. Даниэль, закончив раньше, от нечего делать позволил взгляду бродить по аудитории. Он заметил, как преподаватель остановился у Вики. На ее ватмане был набросок, динамичный и смелый, но с заметной нервностью линий — след поспешной переделки. — Зорина, концепция интересная, но проработка хромает. Линии нечеткие, детализация слабая. Это не ваш уровень. Что-то случилось? — спросил преподаватель, не без sympathy. Вика лишь плотнее сжала губы. — Нет, все в порядке. Доработаю. — Посмотрим на следующем этапе. Не подведите. Когда преподаватель отошел, Даниэль видел, как ее плечи на мгновение ссутулились, а затем снова выпрямились с привычным упрямством. Он быстро отвел глаза, когда она подняла голову, но было поздно — она поймала его взгляд. В ее серых глазах не было ничего, кроме усталого презрения. Она отвернулась первой. После пар он собирался быстро улизнуть, но его задержал одногруппник вопросами по проекту. Выйдя в коридор, он увидел, как Вика, уже в куртке, разговаривает с кем-то около расписания. Ее собеседник, парень с другого потока, жестикулировал, явно пытаясь flirt. Вика слушала с тем же отсутствующим видом, что и на кухне, изредка отвечая короткими фразами. Даниэль замедлил шаг, почему-то наблюдая за этой сценой. Он видел, как она в конце концов вежливо, но твердо кивнула, развернулась и пошла прочь, оставив парня с разочарованным выражением лица. Ее походка была быстрой, угловатой, словно она хотела поскорее оказаться в одиночестве. Он вдруг подумал: а ведь она и правда всегда одна. Брат за границей, соседи... ну, какие из него соседи. В колледже она ни с кем не сходится близко. Такая же крепость, как и он. Только его крепость — из агрессии и хамства, а ее — из молчания и колючек. Эта мысль засела в голове и не давала покоя. Теперь он, сам того не желая, начал за ней наблюдать. Не как за врагом, а как... за интересным, сложным объектом. Он замечал, как она на лекциях, слушая, всегда что-то чертит на полях — не doodles, а какие-то геометрические фигуры, паттерны. Как она, когда думала, что ее никто не видит, слегка покусывала кончик карандаша. Как в столовой она всегда выбирала самый дальний, угловой столик. Как ее сумка была всегда идеально упакована, в отличие от его вечного творческого хаоса. Дома его наблюдения стали еще более вынужденными. Они жили на одной лестничной клетке. Он слышал, как она спускается на кухню, как тихо закрывает дверь своей комнаты, как иногда поздно ночью из-под двери пробивается свет и слышится скрип пера по бумаге. Он больше не устраивал диверсий. Даже стирал свою посуду сразу после еды, не оставляя на раковине. Но он и не пытался заговорить. Их редкие встречи в коридоре или на кухне проходили в гробовом молчании, прерываемом лишь необходимыми, односложными фразами: «Передай соль», «Занято» (про ванную, теперь уже без ехидства), «Выхожу». Однажды вечером, когда Себастьян задержался на репетиции, а Томура уехала к клиенту, они остались в доме вдвоем. Даниэль сидел в гостиной с книгой, но не читал, а прислушивался к тишине. Наверху была тишина. Необычно долгая. Его что-то забеспокоило — не она сама, а именно нарушение привычного ритма. Обычно в это время она либо шуршала бумагами, либо спускалась за чаем. Он не выдержал, поднялся наверх. Свет из-под ее двери не пробивался. Он прислушался. Ни звука. Странно. Он уже собирался вернуться вниз, когда услышал слабый, сдавленный звук. Что-то вроде... всхлипа? Нет, не может быть. Вика? Плачет? Эта мысль показалась абсурдной. Она же скала. Но звук повторился. Тихий, отчаянный. Даниэль замер. Рука сама потянулась постучать в дверь, но он остановил себя. Какое он имеет право? После всего? Он стоял, не зная, что делать, чувствуя себя подлецом и шпионом одновременно. Потом звуки прекратились. Послышались шаги, шуршание. Через минуту дверь распахнулась. Вика вышла, одетая, с сухими, но чуть покрасневшими глазами. Увидев его стоящим в двух шагах от своей двери, она вздрогнула, и в ее глазах мгновенно вспыхнули защитные огоньки — уже не презрение, а что-то вроде паники и гнева. — Ты что здесь делаешь? Подслушиваешь? — ее голос был хрипловатым. — Нет! Я... — он запнулся. — Я просто... свет не горел. Подумал, что ты уже спишь. — Ага, конечно. Твой неуемный интерес к моему распорядку дня трогателен, — она язвительно фыркнула и прошмыгнула мимо него к ванной, громко щелкнув замком. Даниэль остался стоять, чувствуя себя окончательно идиотом. Он вернулся в гостиную, но покоя не было. Он видел эти красные глаза. Что-то случилось. Может, с братом? Или с учебой? Или... просто накопилось? Ведь она тоже человек, а не робот. И он своими выходками только усугублял ее положение. Он сидел, кусая губу, когда в дом вернулась Томура. — Привет, ты один? Вика дома? — Наверху, — буркнул он. Томура посмотрела на него внимательно, сняла пальто. — Что-то случилось? Ты вид какой-то... странный. — Да нет, ничего, — он сделал вид, что углубился в книгу. Томура покачала головой и поднялась наверх. Через некоторое время Даниэль услышал приглушенные голоса из комнаты Вики. Томура говорила мягко, успокаивающе. Потом голоса стихли. Через полчаса Томура спустилась, ее лицо было серьезным. Она села напротив Даниэля. — Дани, нам нужно поговорить. Он внутренне сжался. Знал, о чем. — О чем? — О Вике. И о тебе. — Я ничего не делал, — автоматически защитился он. — Вот в этом-то и проблема последние несколько дней. Ты «ничего не делаешь». Но атмосфера в доме... она ледяная. И я вижу, как ты на нее смотришь. — Я не смотрю, — быстро сказал он, но под взглядом Томуры опустил глаза. — Смотришь. Не так, как раньше. Раньше ты смотрел как на врага, которого нужно выжить. Теперь... я не знаю как. С интересом? С любопытством? Но при этом ты продолжаешь вести себя с ней как с прокаженной. Почему? Даниэль молчал, перебирая страницы книги, которой не читал. — Она сегодня плакала, — тихо сказала Томура. — Артем позвонил. У него там проблемы с визой, бумаги застряли. Его задерживают минимум на месяц, а то и больше. Он не мог говорить долго, был на совещании. Сказал только, чтобы она не волновалась, что все решится. Но она... она держалась все это время. Из-за тебя, из-за учебы, из-за тоски по брату. А сегодня, видимо, чаша переполнилась. Она же не железная, Дани. Он почувствовал, как в горле встал ком. — И что, я во всем виноват? — Не во всем. Но ты внес свою немалую лепту, — Томура говорила без упрека, констатируя факт. — Ты выстроил стену и требовал, чтобы она на своей стороне тоже клала кирпичи. И она клала. А теперь, когда ей плохо, она оказалась в ловушке собственной крепости, которую ты же и помог ей построить. И выйти не может, потому что снаружи — ты. — Я не просил ее строить стены! — вырвалось у него, но звучало это слабо. — Нет? А постоянные колкости? Игнор? Пауки в банках и отключение электричества? — Томура пристально посмотрела на него. — Ты думаешь, я не знаю про свет? Себастьян все проверил. Автомат был выключен. И мыши в нашем доме водятся только двухногие и очень упрямые. Даниэль покраснел. Оправдываться было нечем. — Мне... стало стыдно, — наконец выдавил он, глядя в пол. — После того, как она это сказала. Про то, что я мелкий и жалкий. Она была права. — А почему тогда не извинился? Не попытался как-то... исправить? — Потому что я не могу! — он вскочил, начал нервно ходить по комнате. — Я не могу подойти и сказать «извини». Она же... она видела меня. Видела, как я разваливался из-за Леры. Видела меня слабым. А теперь она должна увидеть, как мне стыдно? Как я признаю, что был сволочью? Это... это как снова оказаться голым перед ней. Хуже того. Потому что тогда я был жертвой. А теперь я — палач. Мелкий, злобный палач, как она и сказала. Томура слушала, кивая. — Понимаю. Гордыня. Очень знакомое чувство. Но, Дани, посмотри на это с другой стороны. Она уже видела тебя «голым», как ты говоришь. И что? Она не стала презирать тебя за слабость. Наоборот, помогла. А теперь она видит твое палачество. И знаешь что? Она тебя уже презирает за него. Так чего же ты боишься? Ты уже получил самый сильный удар — ее презрение. Что может быть хуже? Разве что... так и остаться в этом презрении навсегда. Потому что гордый, но честный поступок может что-то изменить. А упрямое сидение в своей норе — нет. Она сделала паузу, давая словам проникнуть вглубь. — И еще... ты наблюдаешь за ней. Зачем? Если она тебе так противна, ты бы просто игнорировал ее, как мебель. Но нет. Тебе интересно. Может, потому что вы... очень похожи? Два одиноких волка на разных берегах одной реки? — Мы не похожи, — пробормотал он, но без прежней уверенности. — Как знаешь. Но подумай. Ей сейчас тяжело. И ты, хоть и косвенно, в этом виноват. Даже если не извинишься, ты мог бы... перестать быть частью проблемы. Хотя бы начать с ней разговаривать. Не как враги. Как... соседи. Которые вынуждены жить вместе. Хоть какое-то человеческое общение. Ей оно нужно. Да и тебе, похоже, тоже, хоть ты в этом и не признаешься. В этот момент зазвонил домашний телефон. Томура подняла трубку. — Да? Артем! Здравствуй!.. Да, она здесь, все в порядке... Да, я передам... Конечно, не волнуйся... Да, он здесь. Позвать? — она посмотрела на Даниэля. Он нахмурился, но кивнул. — Даниэль, тебя. Он взял трубку с неохотой. — Алло. — Даниэль, привет, это Артем, — голос в трубке звучал устало и озабоченно. — Слушай, я только вкратце. Меня тут задерживают. На месяц, может, полтора. С бумагами кошмар. Я не могу пока забрать Вику. Вы уж... извините за беспокойство. И... присмотри за ней, а? Она сильная, но... я знаю, у вас там не все гладко. Но ты же парень взрослый. Потерпи, пожалуйста. Она... она не такая плохая, как может казаться. Особенно если дать ей шанс. Даниэль слушал, чувствуя, как его внутреннее сопротивление тает под напором стыда, логики Томуры и теперь еще этой беспомощной просьбы брата. — Ладно, — хрипло сказал он. — Не волнуйся. Все будет... нормально. — Спасибо. Огромное спасибо. Я скоро позвоню. Передавай привет Себе и Томуре. — Передам. Он положил трубку. Томура смотрела на него вопросительно. — Задерживается. На месяц-полтора. — Значит, Вика остается. — Значит, остается. Он глубоко вздохнул. — Ты права. Насчет... всего. Я попробую. Но не жди чудес. — Чудес и не жду. Жду просто человеческого отношения. Начни с малого. На следующий день Даниэль проснулся с твердым, но тревожным решением. Он должен что-то изменить. Но как начать? Просто заговорить? Сказать «доброе утро»? После недель молчания и пауков это казалось нелепым. На кухне Вика, как обычно, сидела у окна с чаем. Он вошел, кивнул (она не ответила), принялся готовить кофе. Тишина давила. Он чувствовал, как слова застревают в горле. Вместо этого он, закончив с кофе, поставил на стол рядом с ней пакет с круассанами, которые купил по дороге вчера, специально думая об этом моменте. — Держи. Лишние, — буркнул он, не глядя на нее, и быстро вышел из кухни, прежде чем увидеть ее реакцию. Позже, проходя мимо, он заметил, что один круассан исчез. Маленькая победа. Или, по крайней мере, не поражение. Вечером того же дня он застал ее в гостиной. Она читала какую-то книгу по архитектуре, подчеркивая что-то карандашом. Он сел в кресло напротив, взял свой планшет. Молчание. Но теперь оно было не таким враждебным. Просто два человека, занятых своими делами. — Ты знаешь, — неожиданно сказала она, не отрываясь от книги, — круассаны были несвежие. Он поднял глаза, застигнутый врасплох. — Что? — Круассаны. Черствые. В следующий раз, если уж решишь изображать жест доброй воли, покупай в той пекарне на углу Лесной. Они там до вечера свежие. Он смотрел на нее. Она все еще не смотрела на него, но уголок ее губ дрожал. Это не была улыбка. Скорее, едва уловимая гримаса. Но это было что-то. — Запишу, — сказал он, и в его голосе прозвучала тень былой иронии, но уже без яда. — А то, не дай бог, жестокому диктатору подадут черствую выпечку. Бунт обеспечен. Теперь она подняла на него глаза. Серые, все еще холодные, но без ледяной корки. — Диктатор? Скорее, полоумный садовод, коллекционирующий членистоногих. — Эй, я изучал фауну! Это научный интерес! — Научный интерес к тому, как довести соседку до белого каления? Довольно узкая специализация. Они смотрели друг на друга. И вдруг Даниэль почувствовал, как что-то сдвигается. Не растаяло. Но треснуло. — Ладно, — сказал он. — С пауком... это было тупо. Признаю. Она отложила книгу, завернула карандаш в прядь волос — жест, который он замечал раньше, но только сейчас осознал, насколько он... человечный. — Принято. А со светом? Он вздохнул. — И со светом. Я... я испортил тебе чертеж. Это непростительно. Извини. Он сказал это. Просто сказал. И мир не рухнул. Наоборот, в груди стало немного легче. Она внимательно посмотрела на него, как бы оценивая искренность. — Чертеж я восстановила. Получилось даже лучше, в итоге. Но ночь, конечно, была веселая. — Знаю. Я слышал. — Подслушивал? — Нет! Просто... дом тихий. Все слышно. Она кивнула, снова взяв книгу, но уже не читая. — Артем звонил. Его задерживают. — Я знаю. Он мне тоже звонил. Просил... присмотреть. — За кем? За мной? — в ее голосе вновь зазвенели колючки. — Я в няньках не нуждаюсь. — Я не предлагаю. Просто... если что. Чай, например, заварить. Или сказать, что круассаны черствые. На этот раз она все-таки улыбнулась. Слабо, едва заметно. — Ладно. Договорились. Перемирие? Настоящее, на этот раз. — Перемирие, — согласился он. — Со строгим запретом на саботаж электроснабжения и энтомологические эксперименты. — И на ядовитые замечания за обеденным столом. — И на них. Они снова погрузились в молчание, но теперь оно было другим. Не враждебным. Не неловким. Просто... спокойным. Двое людей, которые перестали быть врагами и еще не стали друзьями, но нашли шаткую нейтральную полосу, на которой можно было просто существовать, не причиняя друг другу боли. Это было начало. Маленькое, хрупкое. Но начало. И для Даниэля, который всю жизнь либо атаковал, либо отгораживался, даже этот шаг навстречу нейтралитету казался огромным. Он посмотрел на Вику, склонившуюся над книгой. Ее профиль был резким, сосредоточенным. Но теперь он видел не «противную гримершу» или «непрошеную жиличку». Он видел просто... Вику. Сложную, колючую, талантливую, одинокую. Почти такую же, как он сам. И впервые мысль о том, что ей предстоит прожить здесь еще месяц-полтора, не вызвала у него приступа раздражения. Скорее, легкое, непонятное любопытство. А что будет дальше?