Да что с ним не так?!

У них все хорошо. Вроде как, теперь действительно хорошо. По-настоящему. Без каких-либо объективных оговорок. Векна побежден, а Изнанка исчезла для их мира навсегда. Они снова живут обычной жизнью обычных школьников, без всяким там монстров и прочих неприятностей. Ну, ладно, полностью обычными им, наверное, уже никогда не стать, потому что из памяти тех самых монстров не вычеркнуть. Но они обычные настолько, насколько это вообще для них возможно. Майку и его друзьям по восемнадцать, у них выпускной год, после окончания которого они наконец смогут посмотреть мир, уехав из этого филиала ад… из Хокинса. Не поймите его неправильно, он по-своему ценит этот город и привязан к нему, просто здесь буквально были врата в другое измерение, походившее на преисподнюю, так что его вполне можно назвать филиалом ада. Но теперь эти врата закрыты навсегда, а Майк встречается с самой чудесной девушкой в мире, Эл, и еще уговаривает своего самого лучшего из всех лучших друзей Уилла вместе снимать квартиру, когда наконец поступят. Между прочим, это звучит очень удобно, учитывая, что их будущие универы находятся рядом, и он явно в своих уговорах находится на полпути к успеху. У Майка есть целый список конструктивных и взвешенных аргументов в пользу того, почему это отличная идея, и он только продолжает пополняться. Так что у Уилла просто нет причин ему отказать. Рано или поздно он поймет, что здесь вообще нет причин для споров. Очевидно. Поэтому жизнь Майка отличная. Восхитительная. Даже без каких-либо но. Вот серьезно! Все настолько хорошо, что иногда ему становится страшно – вдруг это какая-то галлюцинация, насланная Векной, чтобы усыпить его бдительность и прикончить? Бывают моменты, когда приходится просыпаться из-за такого рода кошмаров, где выясняется, что, пока он жил в своем иллюзорном прекрасном мире, все его самые важные люди погибли. А все просто потому, что он не хотел просыпаться, возвращаться в реальность и бороться дальше, предпочитая этот красивый, удобный, легкий для существования в нем обман. Из сценариев всех кошмаров, которые снятся Майку – а их, вообще-то, предостаточно – именно этот пугает его больше всего. Приводит в самый большой ужас. Тянет ли все это на какое-то но? Он так не считает. Наверняка им всем снятся кошмары, даже если они этого не обсуждают, а на фоне того, что было еще совсем недавно, это такой пустяк, что пф, едва стоит упоминания. Хотя иногда становится слишком острой потребность в том, чтобы убедиться: его реальность все-таки реальна, и в этом, как ни странно, помогают ее шероховатости. То есть, все хорошо, здорово, восхитительно, но не идеально. Иногда они ссорятся, иногда они злятся друг на друга, иногда у Майка подгорают тосты или он опаздывает на уроки, потому что вчера до ночи вел кампанию для своих друзей, которая, вообще-то, привела к катастрофе, и они почти все там погибли, так что теперь придется как-то выкручиваться. Никто из них не согласен смиряться с таким финалом и те, кто все-таки выжил, собираются бороться до конца, поэтому просто начать новую кампанию вообще не вариант. Каждый в их партии до жути упрям и сдаваться не привык. Но если бы они не были такими, то как победили бы Векну и Истязателя разума? А Майку в это время кажется, что, будь происходящее и правда всего лишь иллюзией, насланной на него Векной, просто мороком, то все оставалось бы идеальным. Без каких-либо изъянов. Все тосты всегда были бы, как с картинки; все его кампании приводили бы к оглушительному успеху, где каждый выживает, а друзья не зыркают на него раздраженно, недовольные тем, что не все пошло у них по плану; все близкие и важные ему люди не бесили бы иногда настолько, что так и хочется их огреть чем-нибудь тяжелым по башке. Сделав это со всей возможной любовью, конечно же. Наверное, в иллюзии Векны даже такого явления, как раздражение, не существовало бы по определению, чтобы не находилось ни единого повода на эту иллюзорную реальность злиться и даже на секунду не хотелось бы от нее отказаться. Таким образом теперь Майк оказывается в точке, где, как ненормальный какой-то, радуется, если кто-то его раздражает или что-нибудь в мелочах идет не так. То есть, и злится, конечно же. Но злость каким-то невероятным образом идет в нем бок о бок со счастьем, потому что, раз окружающие его близкие люди, как бы сильно он ими ни дорожил и насколько бы их ни ценил, все-таки остаются бесячими придурками – значит, все в порядке. Это реально. Векна тут ни при чем. Можно выдохнуть. Никому об этих своих страхах и кошмарах Майк никогда не рассказывал. Для него было бы предпочтительнее, чтобы никто вообще не знал, что у него в принципе есть какие-то кошмары – станет очень неловко, если вдруг выяснится, что он один тут такой, кому всякая ерунда снится. Еще хуже – если подтвердится, что он такой не один, но при этом сбросит на остальных свои глупые переживания и страхи, когда им с собственными бы справиться. Увы, полностью скрыть это оказалось невозможно.

***

Потому что… Эм… Ну как бы…

***

Теперь Майк пытается быть хорошим другом, ладно? Когда он вспоминает свое эпичное фиаско, воплощенное им в жизнь тогда, когда Байерсы жили в Калифорнии – ему хочется зарыться в бетон и больше никогда не показываться миру на глаза. Насколько мощное чувство стыда он испытывает. В то время он чуть Уилла не потерял. А потом еще раз чуть не потерял Уилла в их битве с Векной, только теперь по-настоящему, так, что ничего исправить уже было бы невозможно, и это немного вправило Майку мозги. Особенно, когда его лучший друг обрел суперспособности и, как Эл, принялся вовсю рисковать собой. Смотреть, как два самых близких и важных ему человека снова и снова продолжают ходить по грани смерти, чтобы спасти всех остальных, было отвратительным, кошмарным опытом. Минус десять из десяти. Майк не рекомендует. Оставьте себе, спасибо большое. Но теперь, воспоминая, каким отвратительным был и парнем для Эл, и другом для Уилла – особенно другом для Уилла, – он пытается это компенсировать и быть лучше, больше так не лажать, стать кем-то, кто действительно их заслуживает. По крайней мере, свою девушку Майк не игнорировал в тот самый год порознь. Продолжал отправлять письма и звонить, пусть и не мог сказать или даже написать те самые слова. А вот Уилл? С ним облажался настолько масштабно, что, если бы мог вернуться в прошлое, точно своей прошлой версии напинал бы, а лучше сразу врезал. Сейчас, когда мысленно возвращается в те дни, он даже самому себе не может объяснить того, какого черта так себя вел. Все просто было странно, ладно? С тех самых пор, как им было только по пять лет и Майк подошел к сидящему на качелях мальчику, предложив ему дружбу – они годами понимали друг друга с полуслова, никогда не ссорились, легко находили общий язык даже тогда, когда расходились во взглядах на что-то, хотя такое случалось настолько редко, что почти никогда. А потом все вдруг стало рушиться. В тот год, перед Калифорнией, он был настолько зациклен на Эл, что вообще ничего больше не замечал вокруг себя. Ладно, нет, замечал, и это становилось только еще большей проблемой, потому что, когда Майк смотрел на Уилла, вдруг принялся чувствовать себя странно, непривычно. В животе появлялось незнакомое, тяжелое чувство, и постепенно становилось все сложнее отвести от него взгляд, настолько, что в какой-то момент пришлось начать заставлять себя усилием воли это делать. А потом с еще большим усилием – заставлять себя не смотреть вообще. Так что Майк полностью переключился на Эл, пытаясь от этого, казавшегося таким неправильным чувства избавиться. По итогу они с Уиллом стали отдаляться друг от друга. Ссориться. Хотя перед отъездом Баейрсов в Калифорнию вроде бы, чисто технически, более-менее помирились – помириться по-настоящему у них просто не осталось времени, а расстояние между ними появилось уже тогда, когда они все еще оставались рядом. Сильно увеличившееся и в реальности расстояние, конечно же, ситуацию только усугубило. Когда Майк ловил себя на том, что об Уилле думает больше, чем об Эл, и опять ощущает ту неправильную тяжесть в животе из-за этих мыслей – то злился на себя и принимался особенно усиленно строчить письма своей девушке. Когда садился и пытался все-таки что-то написать для своего лучшего друга, ощущая горько оседающее внутри чувство вины за то, что его неотвеченные, зато по несколько раз перечитанные письма продолжают скапливаться на столе – то осознавал, что по какой-то причине вообще не может подобрать слов. Все они получались какими-то искусственными и фальшивыми, так что по итогу у него лишь скапливалась теперь уже куча комков бумаги, состоящая из его неудачных попыток. Когда пытался позвонить Уиллу – и когда у него действительно получалось дозвониться, потому что большую часть времени у Баейрсов было занято и это оказалось не такой уж и простой задачей, – то в ключевой момент, услышав голос ответивших Джонатана или миссис Байерс, Майк начинал паниковать и просил позвать Эл. Ощущал одновременно облегчение и разочарования, когда наконец слышал ее – и за это чувствовал себя еще больше виноватым. Какой вообще парень испытывает разочарование, разговаривая со своей девушкой? Точно не хороший. По итогу говорили они лишь те несколько раз, когда, по счастливому или ужасному – тут уж как посмотреть – стечению обстоятельств трубку брал Уилл. Но эти разговоры были катастрофически неловкими, будто плохо написанный, слишком стерильный сценарий, с уймой заминок, слишком большим количеством неуютной тишины и какими-то совсем кошмарными темами для разговоров, вроде погоды. Ну правда, кто вообще обсуждает погоду, особенно со своим лучшим другом, который находится на расстоянии миль и миль, а возможность поговорить с ним теперь не данность, а роскошь?! Так что в результате всего этого ужаса обычно Уилл, звуча отстраненно и смиренно, спрашивал, не нужно ли позвать Эл. Конечно же, Майк тут же соглашался. Ненавидел себя за это, хотел продолжить разговор со своим лучшим другом, исправить все, что незаметно для него самого сломалось – или что он сломал сам, – и вернуть к тому, как у них было когда-то. Но все равно соглашался, даже близко не представляя, а каким образом здесь что-то исправить. Ну как ему было это понять, если раньше общаться с Уиллом было проще, чем дышать. А теперь стало сложнее, чем построить звездолет? Фиаско с рукопожатием, когда они наконец встретились в Калифорнии – это и вовсе тот эпизод, за который с радостью утопился бы в ближайшей луже, если это помогло стереть его из реальности. Майк просто растерялся, ладно? Они с Уиллом столько раз обнимались, и это было так естественно, просто, не требовало никаких усилий, происходило бездумно, само собой. А теперь он вдруг начал думать даже слишком много. Каким должно быть объятие? Как долго оно должно длиться? Где и как нужно держать руки? В какую сторону дышать? Не покажется ли странным, если Майк вдруг обнимет слишком крепко или будет обнимать слишком долго? А если начнет выдыхать прямо в ухо или опустит руки слишком низко? Может, наоборот, поднимет их слишком высоко, схватит за затылок, случайно дернет за волосы? Какое расстояние нужно оставлять между ними в это время? Или вся суть как раз в отсутствии расстояния?.. …вот видите?! Оказывается, объятия – это сложно! Даже если раньше казалось, что очень, очень легко. Так что по итогу, когда Уилл потянулся обнимать его, Майк просто… запаниковал. Притворился, что не заметил этого, и протянул ему руку для рукопожатия, как самый настоящий идиот. А потом, как еще больший идиот, принялся практически полностью игнорировать своего лучшего друга, уделяя все внимание только Эл, а позже еще и начал обвинять его в том, что он, видите ли, не сияет из-за этого от счастья. Иногда Майк не понимает, почему Уилл вообще дал ему еще один шанс и не послал окончательно еще там, в Калифорнии. Но теперь он действительно пытается быть хорошим лучшим другом, ладно? Не совершать опять тех же ошибок, не наступать больше на те же грабли и все такое. У него все еще в животе появляется то странное чувство, когда Уилл рядом, и с тех пор, как им было по четырнадцать, оно только усилилось и стало еще более пугающим. Но Майк игнорирует это. Говорит себе, что это, наверное, следствие всего, через что они прошли, какое-то проявление его тревоги за лучшего друга, например, потому что, может, Изнанка и осталась теперь в прошлом, но ее отголоски продолжают по ним бить. Он, наверное, никогда не сумеет полностью перестать за Уилла беспокоиться, бояться, как бы с ним ничего не случилось, начинать переживать, если слишком надолго теряет его из своего поля зрения. На самом деле, тревога напоминает о себе, даже если это происходит на какую-то минуту, но поначалу ощущение еще можно игнорировать. А потом одна минута перетекает в две, в три, в пять, в десять, и, чем больше времени проходит, тем хуже становится, тревога принимается нарастать и ощущаться все сильнее, сильнее, сильнее, так до тех пор, пока терпеть это уже становится просто невозможно. Поэтому приходится идти и искать Уилла – до того момента, пока не найдет, собственными глазами не увидит, оказывается нереально хоть сколько-то нормально функционировать и о чем-то еще думать. Так что, да, наверняка и то странное чувство в животе – оно о беспокойстве, даже если ощущается совсем иначе. Что-то исключительно дружеское, потому что, хотя Майк считает их всех своими лучшими друзьям – и Лукаса, и Дастина, и Эл, и даже Макс, хотя ей не нужно знать. Но Уилл… Не то чтобы его любимчик. У него нет любимчиков, понятно? Просто они знакомы дольше всех и знают друг друга лучше всех, поэтому и связь между ними крепче, что вполне логично. То, что Майк умудрился ее чуть не сломать – это еще нужно уметь, конечно, немало усилий следовало приложить, но у него получилось отменно. Теперь они все вместе вновь регулярно играют в ДНД, и он не понимает четырнадцатилетнего себя, который притворялся, будто вырос из этого. Как можно вырасти из ДНД? Чушь какая-то! Особенно учитывая, что, стоило Уиллу уехать, как они с Дастином и Лукасом почти сразу присоединились к кампании пожалевшего их и приютившего Эдди. Это в то время, как сам Уилл сдержал свое слово и новую партию себе не искал. Только запоздало Майк осознает, что это был немного уродский поступок с их стороны. Сначала отталкивать своего друга и заставить его ощущать себя неправильным, когда они не хотели заниматься тем, чего хотел он – а потом тут же вернуться к этому, стоило ему исчезнуть. Отлично разыграно с их стороны, ага. Хотя о дружбе с Эдди и времени, проведенном с ним, конечно же, Майк не жалеет. Он был крутым, и они с Уиллом наверняка легко нашли бы общий язык, жаль, что так нормально и не познакомились. Все-таки, Изнанка слишком многое у них отобрала, даже если можно считать чудом, что вся их партия каким-то образом выжила. Именно то, насколько чудом такой расклад ощущается, и заставляет иногда тревожиться о том, а не иллюзия ли это Векны. Нет, Майк очень счастлив, что так вышло, безусловно. Просто он даже в самых смелых мечтах не рассчитывал на такой безоговорочно хороший финал. Даже его кампании обычно настолько идеально не заканчиваются. Так что теперь они регулярно устраивают игры в ДНД и к ним даже часто присоединяются Эл с Макс. Но если Эл изначально была настроена благосклонно и любопытно, всегда открытая к чему-то новому и хорошему, то Макс корчила рожу и демонстративно воротила нос, лишь снисходительно так-уж-и-быть позволив себя во все это втянуть. А по итогу втянулась так сильно, что теперь поклонница ДНД едва ли не еще более яростная, чем сами парни, хотя продолжает все отрицать. При этом сама пишет для них кампании и периодически отбирает у Майка звание мастера подземелий. Пф-ф. Но он не то чтобы сильно против – хотя ему нравится быть мастером и писать для них сюжеты, побыть иногда игроком также здорово, поэтому его никогда не тянет сильно сопротивляться, если кто-то другой хочет кампанию провести. Все, конечно, больше не так, как когда они были совсем мелкими и еще не прошли через этот изнаночный ад. Но, в каком-то смысле, даже круче. Осталось не так уж много времени до тех пор, когда они разъедутся по универам и колледжам, и хотя все твердо намерены связь не терять, все-таки пытаются в этот последний год как можно чаще пересекаться и тусоваться вместе. Подвал дома Уилеров остается для них негласной штаб-квартирой, местом сбора партии, а Майк, вспоминая прошлые дни, принимается как можно чаще уговаривать Уилла остаться у него с ночевкой. К слову. Возвращаясь к теме кошмаров. Вот здесь и заключается проблема – скрыть их от того, кто спит рядом, оказывается весьма… Затруднительно. Но ладно, об этом чуть позже. Вообще-то, он даже пробовал осторожно спросить у мамы и по поводу Эл, можно ли остаться ей, но в этом случае получил мягкое и бескомпромиссное «нет», из-за чего почему-то испытал облегчение. Пытается лишний раз не думать о причинах этого. Очевидно, что Майк должен быть расстроен, раз его девушка не может остаться с ним на ночь. Разве нет? Но просто… Хотя им уже по восемнадцать, дальше поцелуев они так и не заходили. Но не по причине того, что Эл этого не хочет. О, она еще как хочет, на что неоднократно намекала, то есть, в ее случае, прямо, без витиеватостей заявляла, как всегда и делает. Друзья не лгут и все такое. Фраза, которую Майк сказал ей долгие годы назад, а с тех она продолжает возвращаться бумерангом и бить его по затылку. Не то чтобы он сам не хочет Эл! Конечно же, хочет! Ну… Наверное. Теоретически. Она же все-таки его девушка. Его прямая обязанность – ее хотеть, верно? Их поцелуи вполне… сносные. Приятные. Да, никаких взрывов фейерверков, как в книгах, и прочих невероятных водоворотов чувств, но Майк уверен, что это все просто преувеличение, чтобы всякие сентиментальные дамочки поохали, а в реальности так не бывает. Так что у них все хорошо. Просто отлично. Он только… Боится, наверное? Не хочет облажаться и разочаровать Эл, все-таки опыта в этом у него нет никакого. По крайней мере, именно так Майк объясняет и самому себе, и ей то, почему продолжает со всем этим тянуть и отказывать. Еще припоминает Хоппера, который наверняка его пристрелит, если вдруг узнает. Какой удобный Хоппер! …в смысле, какой ужасный, ужасный Хоппер, не позволяющий реализовать то, чего так хочется. Было бы обидно пережить Изнанку, демогоргонов, Истязателя разума, Векну – но умереть из-за одного гиперопекающего дверь-должна-быть-приоткрыта-на-три-дюйма родителя. Пока что Эл принимает все его отговорки и не настаивает, хотя поглядывает все более подозрительно. А Майк понимает, что не сможет тянуть со всем вечность, и при мысли об этом почему-то ощущает тошноту, хотя не должен. Но все дело наверняка в том, что он просто не уверен в своих, эм, полностью отсутствующих навыках на этот поприще и вполне закономерно тревожится. Это логично. Никаких причин заморачиваться и задаваться вопросом, почему его так пугает мысль о близости с собственной девушкой. Да. Точно. Так оно и есть. Поэтому, хоть он и спросил маму, может ли Эл оставаться у него на ночь – чтобы никто не мог обвинить его в том, что он не хочет проводить ночи со своей девушкой, – все-таки испытал облегчение, когда получил решительный отказ, а вместе с ним и конструктивную причину тому, почему она не может остаться. Не вина Майка! Это все злобная мама, которая не позволяет им быть вместе! Злобный Хоппер, который грозит его убить!.. Даже если на деле ограничивается разве что периодическим подозрительными взглядами. Вообще все вокруг злобные! Мешают их с Эл счастью! Ух, зла ни них не хватает! Зато против того, чтобы оставался Уилл, мама никогда и ничего не говорит, наоборот, всегда ему рада, как и все в его семье, в общем-то. Вполне за даже отец, который, кажется, по определению не может ничему радоваться. Говорит, он единственный из этой вечно-мелькающей-здесь-оравы, кто хорошо влияет на Майка, который только активно этому поддакивает. Да-да, очень хорошо. Просто отлично. Все, что угодно, лишь бы ему можно было остаться. Хотя это, конечно, только при условии, что их совместные ночевки не будут вредить учебе. Но раз уж по всеобщему убеждению – в том числе и по убеждению самого Майка, в общем-то – Уилл очень положительно на него влияет, то нельзя забывать, что он, как очень хороший, обязательный мальчик, уж точно не допустит, чтобы их совместное времяпрепровождение плохо повлияло на учебу, тем более в последний год. Так что здесь никаких проблем.

***

Проблема возникает с совсем другой, неожиданной стороны, когда, к вящему недовольству Майка, Уилл время от времени пытается осторожно отказаться от предложения остаться у него. Каждый раз по каким-нибудь нелепым причинам. Вроде, например…

***

– Не думаешь, что мы уже выросли со всех этих совместных ночевок? – фыркает Уилл в один из вечеров, когда они сидят в подвале Майка и остальные из партии уже разошлись. Так что теперь он занят попытками уговорить своего лучшего друга переночевать здесь. Джонатан и миссис Байерс – до сих пор сложно приучиться называть ее Джойс, как бы она этого ни требовала, слишком уж это неловко – все еще иногда излишне опекают Уилла, продолжая приезжать за ним в те вечера, когда он задерживается в гостях. Может быть, вся эта история с Изнанкой и тем, как он однажды на целую неделю там пропал, никогда их по-настоящему не отпустит, и не то чтобы Майк не понимает. Ему и самому непросто справиться с потребностью постоянно защищать своего лучшего друга и присматривать за ним. А вот сам Уилл, кажется, уже изрядно утомленный тем, что его постоянно опекают – все чаще мягко, но уверенно пресекает такие порывы, напоминая о том, что он уже взрослый восемнадцатилетний парень, который вполне способен позаботиться о себе. Конечно, Майк это отлично знает! Ни секунды не сомневается! Но почему-то прикрутить уровень тревоги простое знание не помогает. Несмотря на все это, сегодня Уилл все-таки собирался отправиться домой один, на велосипеде. Потихоньку, шаг за шагом, отвоевывая себе свободу. Теперь он умеет водить, что у него отлично выходит, и Джонатан никогда не против одолжить ему свою машину, но сам Уилл все-таки предпочитает велосипед, если никуда не спешит. Говорит, так проще и привычнее. Поэтому, раз за ним никто не приедет, а еще не нужно возвращать машину на случай, если та понадобится миссис Байерс или Джонатану – Майк пользуется возможностью. Пытается уболтать Уилла остаться. Он никогда, никогда не упускает эту самую возможность, в том числе и если нужно самому позвонить Байерсам и попросить их не приезжать, чтобы лучший друг мог переночевать здесь. Все, что угодно, лишь бы его уговорить. Другой вопрос в том, что вообще уговаривать приходится и это немного оскорбительно. Что, только один Майк тут рад как можно больше времени проводить с Уиллом? Откуда такое беспочвенное упрямство? Эй! – Нельзя вырасти из ночевок со своим лучшим другом, – ворчит в ответ Майк, супясь из-за того, что ему вообще приходится озвучивать такие, на его взгляд, очевидные вещи, и продолжает, с каждым словом намеренно звуча все драматичнее: – Тем более, что мы скоро разъедимся по университетам и колледжам, ты найдешь себе новых друзей, совсем обо мне забудешь, так что я просто пытаясь заполучить любую возможность провести как можно больше времени со своим лучшим из всех лучших другом, пока еще могу… – Какие громкие слова для человека, который собирается учиться в считанных минутах езды от меня и продолжает уговаривать снимать квартиру вместе, – фыркает закатывающий глаза Уилл, выглядя совершенно невпечатленным преувеличенно-трагичной, напыщенной тирадой Майка. Который старался, между прочим! – Только ты вот продолжаешь отказываться, – бурчит он теперь уже с вполне искренним недовольством, чуть пиная собственным коленом чужое, находящееся рядом. – А я не понимаю, почему. Будто только и ждешь момента, когда сможешь наконец от меня избавиться. – Ты знаешь, что это не так, – смягчается Уилл, но вместо того, чтобы объяснить наконец, почему вообще отказывается жить вместе, возвращается к изначальной теме разговора и фыркает: – Но, вообще-то, моя семья тоже хочет провести со мной больше времени, пока я не уехал. Джонатан как раз начал шутить о том, что я уже почти живу в доме Уилеров, а к себе прихожу, как в гости – Если что, я не против, чтобы мы ночевали у тебя, – быстро находится Майк. Хотя, конечно, обычно они ночуют у него – все-таки база партии, то есть, подвал дома Уилеров, находится, собственно, в доме Уилеров. Что за удивительное совпадение, правда? Поэтому логично после того, как все расходятся, здесь и оставаться. Но и обратные ситуации иногда случаются, пусть и гораздо реже. Если для того, чтобы Уилл перестал упрямиться, нужно всего лишь вместе с ним поехать к нему домой, чтобы они могли переночевать там – то кто Майк такой, чтобы перебирать и отказываться? Он только за! Хоть и немного лениво в преддверии ночи перемешаться, конечно, но это все равно того стоит, и в остальном, на его взгляд, вариант звучит отлично. – Тебе не кажется, что это немного нелепо – ехать обоим в такое время ко мне только для того, чтобы мы могли переночевать у меня, а не у тебя? – насмешливо фыркает Уилл, и хотя это действительно звучит немного нелепо, чего уж там, Майк разводит руками и отвечает: – Любой вариант, который устроит тебя. – Меня устроит вариант самому отправиться к себе домой, Майк. – …ладно, этот вариант меня не устроит, – признает с недовольным ворчанием Майк, и, видя, что Уилл, похоже, на максимум включил свой упрямый режим, которые переупрямить сложно, решает перейти к тяжелой артиллерии. Щенячьим глазкам. Которые тут же и корчит, подаваясь вперед и чуть наклоняясь, чтобы жалобно смотреть в ясные карие глаза снизу вверх, принимаясь ныть: – Ну Уи-и-и-и-илл… Неужели, я тут единственный, кто скучает по твоей компании? – Мы проводим вместе уйму времени, – оборонительно складывает руки на грудной клетке Уилл, очевидно, отказываясь так легко сдавать позиции. – Мы проводим вместе недостаточно времени, – вносит важное уточнение Майк. – А еще постоянно в окружении остальных наших друзей. Они, конечно, классные – только не говори им, что я так сказал, особенно Макс. Она мне этого никогда не забудет. Но я к тому, что неплохо иногда побыть только вдвоем. Взгляд Уилла становится каким-то сложным, трудно читаемым, и это при том, что Майк знает его едва ли не лучше, чем самого себя, и привык к тому, что обычно может читать легче, чем открытую книгу. Но иногда, вот как сейчас, язык этой книги будто превращается в какой совсем незнакомый для него, вроде клингонского, за исключением того, что клингонский-то он как раз немного знает. А вот тут вообще теряется и оказывается не в состоянии понять ни слова. – Мне кажется, Джейн не очень приятно то, что ты проводишь со мной чуть не больше времени, чем с ней, – бросает Уилл как-то слишком небрежно для того, чтобы можно было в эти интонации поверить. Майк моргает. Оу. К такому аргументу он оказался не готов. Хорошо еще, что уже все-таки привык к настоящему имени Эл и не зависает, пытаясь понять, о ком речь, когда оно звучит. Но все равно настолько привык к прозвищу, что Джейн каждый раз его немного дезориентирует. Именно этим Майк объясняет себе то, что не сразу находится с ответом. – Это же Эл. Она бы точно сказала мне, если бы ее что-то не устраивало, – по итогу отмахивается он с куда более легкомысленным видом, чем ощущает на самом деле. – И Эл знает, что ты мой лучший друг, поэтому логично, если мы много времени проводим вместе. Я вот не возмущаюсь, когда она много времени проводит с Макс. – Больше не возмущаешься, – фыркает Уилл, делая акцент на первом слове, и Майк морщится, вспоминая те дни, когда вел себя, как придурок, и утверждал, будто Макс настраивает Эл против него. Уф. Сейчас он вообще не понимает, как его четырнадцатилетнюю версию хоть кто-то был способен выносить. Если бы ему пришлось общаться с тем собой, точно самому себе врезал бы. – Вот именно, – ворчит Майк, решая использовать эти слова себе на пользу, как очередной аргумент. – Я перерос это или вроде того. А у Эл вообще никогда не было проблем с пониманием важности друзей. И с ней я тоже провожу много времени! – считает важным уточнить он. Потому что это правда. Конечно, они уже не так зациклены друг на друге, как в четырнадцать – и слава… ну, кому-то. Возможно, здравомыслию. Потому что в бога Майк не то чтобы сильно верит, особенно учитывая историю с Изнанкой. Какой бог допускает существование такого? Тем более, что все это в каком-то смысле оказалось объяснено наукой. Ладно, неважно. В общем, конечно, они больше не проводят целые сутки вдвоем, зато все еще много общаются, так что нечего тут. Конечно, с Уиллом он, наверное, общается чаще… Но это логично! Потому что оба учатся в одном классе, его можно пригласить на ночевку, тусят они также чаще четверкой, пока Эл и Макс предпочитают иногда заняться своими девчачьими делами, подальше от этих неотесанных неандертальцев-парней. Так что, да. Все логично. – А как ты объяснишь ей то, что пришел ночевать именно ко мне, когда Джейн, вообще-то, моя сестра и живет в том же доме? – вскидывает брови Уилл, и, ладно, вот здесь логика уже подводит, почему-то Майк до сих пор продолжает забывать иногда, что эти двое теперь семья, брат и сестра, так что живут вместе. Поэтому он немного зависает, не зная, что ответить и как на этот раз выкрутиться. Очевидно, его заминка не проходит мимо Уилла, который уже хмыкает и чуть более едко добавляет: – Или, может, это на самом деле твой тайный план, как провести ночь с Джейн, пробравшись в наш дом окольными путями с моей помощью? Но тогда так бы и сказал… – Конечно же, нет! – вот здесь, в ответ на такие абсурдные обвинения, уже сразу находится с ответом возмущенно вскинувшийся Майк. – Я бы никогда не стал так тебя использовать! Я действительно хочу провести время со своим лучшим другом и мне обидно, что ты меня в таком подозреваешь! – Я просто пошутил, – смягчается Уилл. Но Майк знает его достаточно, чтобы понимать – в этой шутке была только доля шутки. Все-таки он решает не акцентировать на это внимание, градус возмущения сбавляет и уже спокойнее отвечает, небрежно пожимая плечами: – Тогда давай ничего нового не выдумывать, и ты просто останешься у меня. Вообще-то, если Уилл продолжит упрямиться, то у него есть тайный-коварный запасной план – уговорить его просто задержаться еще на чуть. А потом еще на чуть-чуть. Ну а потом еще на прям вот чуть-чуть чуть-чуть. В это время увлечь чем-нибудь, разговориться с ним, дождаться, пока отрубиться, потом тихо выскользнуть, позвонить Байерсам и предупредить, что, у-у-упс, Уилл заснул у него дома, так что мо-о-ожно он останется, ну не будить же его теперь, это как будить котенка, уснувшего на коленях, попросту бесчеловечно, пожа-а-а-а-алуйста… Это всегда срабатывает. Всегда. Да, у него уже есть опыт в проворачивании такой схемы… неважно. Хотя Майк, вообще-то, даже не самый большой фанат котов – они те еще шерстяные эгоистичные поганцы, – но будить уснувшего Уилла ему действительно кажется бесчеловечным. Так что он не виноват. Вот вообще. Кто же знал, что этим все обернется, правда ведь? Ой, какая жалость, Уилл, кажется, тебе все-таки придется остаться! Ах, какое невероятное стечение обстоятельств… Но на этот раз к такому абсолютно-непредвиденному-о-всевышний-ну-кто-бы-мог-подумать-что-так-получится плану, кажется, прибегать не придется, потому что его вновь скорченные щенячьи глазки все-таки срабатывают, судя по тому, что Уилл тяжело вздыхает и наконец отступает. – Ладно. Отлично. Я остаюсь у тебя. Доволен? – бухтит он, как кажется Майку, со слишком уж излишним недовольством, но тут главное результат. Так что вместо того, чтобы жаловаться, у него наконец есть причина расплыться в улыбке. – Ага, вполне. – Но спать я буду или в подвале, или на полу, – припечатывает твердо Уилл, конечно же, решая до последнего упрямиться хоть в чем-то. – Но Уилл… – тут же принимается ныть Майк. Вот здесь он лучше знает, как с упрямством своего лучшего друга справиться, есть уже отлаженная схема: стоит начать угрожать ему тем, что сам или будет спать с ним в подвале, или ляжет на полу, уступив свою кровать – с готовностью воплотить свои угрозы в жизнь, – как Уилл с ворчанием отступает, соглашаясь лечь вместе. Потому что в его представлении, видите ли, нелепо, если хозяин дома будет спать в подвале или на полу, и он от одной мысли чувствует себя виноватым. Конечно, Майку не нравится заставлять его ощущать вину, тем более так необоснованно, но тут уж приходится использовать доступные методы, чтобы переупрямить упрямца. Тем более, что для него действительно не проблема спать на полу или в подвале. Он точно не позволил бы Уиллу испытывать неудобства одному. Так что и сейчас его давно проверенный метод без особых усилий приводит к успеху, когда Майка, победоносно сияющего, простреливает немного раздраженным, но нежным взглядом таких детально изученных карих глаз. – Ты всегда добиваешься того, чего хочешь, да? – недовольно спрашивает Уилл, и Майк улыбается шире. – Ну не прям всегда, – пытается изобразить скромность он. – Но стараюсь.

***

Кажется, скромность удается изобразить не очень хорошо, судя по тому, как Уилл закатывает глаза. Возможно, мешает широкая, довольная улыбка на собственном лице и невозможность ее прогнать. Но это уже неважные детали.

***

Вот таким образом они наконец оказываются не просто ночующими в одном доме, но и на одной кровати. Возможно, когда Уилл утверждает, что уж это они точно переросли, то не так уж и неправ. Возможно. Только вот Майк ни за что не согласится, чтобы тот спал на полу или в подвале, а Уилл, в свою очередь, ни за что не согласится, чтобы он спал на полу или в подвале; есть еще, конечно, вариант с диваном… Но какой вообще смысл совместной ночевки, если спать они будут в разных местах? Так что вариант остается один. Кровать Майк. Что уж тут поделать. Наверное, четырнадцатилетний он был бы в ужасе от перспективы спать в одной кровати с Уиллом, но этот придурок был, как бы, придурком, так что кого волнует его жалкое мнение. Нынешний Майк не заморачивается – очень, очень усиленно не заморачивается – по поводу своих иногда, возможно, чуть-чуть странных реакций на лучшего друга. Все они наверняка объясняются исключительно дружеским образом. И то, как рядом с ним странно скручивает желудок; и то, как пересыхает в горле; и то, как сложно бывает оторвать от него взгляд… Все это обосновано. Каким-то образом. Майк не уверен, каким – но обосновано. Вот и сейчас, когда они заваливаются в кровать с твердым намерением тут же уснуть – а по итогу болтают, пока уже не становится сильно за полночь – Уилл привычно отрубается первым, как происходит почти всегда. А в это время Майк… Ну… То, что его лучший друг всегда был милым симпатичным ребенком – ни для кого не секрет. Как и то, что вырос он в милого симпатичного парня… ладно, в красивого, и, может быть, даже горячего парня. Это простые факты. Исключительно объективная точка зрения, ничего личного! Так что, если Майк чуть-чуть засматривается на уснувшего рядом с ним Уилла, то в этом нет чего-то особенного. Просто на него сложно не засмотреться. У него красота не яркая, сходу бросающаяся в глаза, а более тихая, мягкая, спокойная. Чтобы его по-настоящему рассмотреть, к нему нужно для начала присмотреться, но, как только это произойдет – и взгляд уже сложно будет оторвать. К огромному ужасу Майка, многие девчонки, похоже, просекли этот факт. Теперь он куда лучше понимает, почему в четырнадцать Уилл так бесился, когда они с Лукасом вдруг стали помешаны на одних только девчонках, полностью игнорируя остальные аспекты жизни. Это и впрямь раздражает, когда твой лучший друг вдруг оказывается окружен целой оравой таких, строящих ему глазки и чуть не виснущих на нем. Пока что самый катастрофичный сценарий продолжает обходить стороной, и никто из них, похоже, по-настоящему внимание Уилла не привлек; он продолжает вежливо и тактично всем отвечать, но ни к кому интереса не проявляет. При мысли о том, что однажды все-таки проявит, Майк ощущает даже большую дурноту, чем при мысли о том, чтобы, ну, зайти дальше с Эл. Но и у этой реакции есть логичные объяснения! Какие-то. Он просто боится потерять своего лучшего друга, вот и все. Точно! Звучит убедительно! В конце концов, когда Майк помешался на Эл в четырнадцать, их дружба действительно чуть не разрушилась, поэтому у него есть вполне обоснованные причины опасаться повторения истории, но теперь если уже Уилл начнет с кем-то встречаться и помешается на девчонке. Конечно, он заслуживает быть счастливым, встретить ту, которая его счастливым сделает, ну и всякие такие, важные штуки. Но у Майка есть стойкое ощущение, что для него самого такой расклад не будет значить ничего хорошего, будто его обязательно вышвырнет из жизни лучшего друга, как только это произойдет. Да, теперь он точно лучше понимает, почему Уилл тогда злился – тот еще ни с кем не встречается, а уже хочется злиться, от одной мысли о такой перспективе. Все-таки из Майка кошмарный лучший друг. Хотя правда пытается быть лучшим другом получше… ну, как-то так. Выходит у него, кажется, не особенно. Конечно же, он желает Уиллу счастья, правда, сильнее всего на свете! Просто… Неужели, одного Майка недостаточно, чтобы его счастливым делать? Конечно, он понимает, насколько это эгоистично, особенно учитывая, что у него самого есть Эл. Но все равно. Ну, да, он эгоист. Это не то чтобы сильно новость. А сейчас Майк просто лежит и смотрит на Уилла, отслеживает мягкие, расслабленные во сне черты его лица, скользит взглядом по взъерошенным волосам, все еще подстриженным под горшок, но, каким-то образом, всего лишь легкий беспорядок типа я-только-встал-с-кровати придал этой стрижке совершенно другие интонации и вместо того, чтобы испортить образ горячего парня, только его дополнил. Просто абсурдно. Как у Уилла вообще это получается? Вот долговязый несуразный Майк все еще, кажется, девчонкам совершенно не интересен – не то чтобы ему это и нужно, на самом деле, но сам факт. В это время Уилл начал притягивать внимание чуть не каждой, просто проходя мимо. Не то чтобы их можно за это винить. Взгляд сам собой опускается на его губы, чуть приоткрытые, пухловатые, и Майку вдруг очень хочется узнать, как они будут ощущаться под его пальцами – наверняка очень, очень приятно, потому что даже на вид кажутся таким мягкими… Осознав эту мысль, он быстро отрывает от них взгляд. Ощущает, как сердце начинает отбивать лихорадочный ритм в барабанных перепонках. Ладно, может быть, это совсем чуть-чуть слишком для просто дружеского. Чуть-чуть. Несущественно. Наверняка также объяснимо, как и все остальное, пусть Майк и не знает, каким образом, и ему сложно вот так сразу конструктивную дружескую причину собственного внимания к губам Уилла придумать. Вместо этого он решает переключить свое внимание, отвлечься… Поэтому просто принимается пялится на веер его пушистых, разбросанных по щекам ресниц. Вполне логичное переключение внимания. Абсолютно. Всего лишь взять – да и отвернуться от Уилла, перестав пялиться на него вообще? Пф-ф, нелепо! Нет, надо начать пялиться на ресницы. По-дружески. Ага. Уф. Только вот на этот раз удержаться все-таки не удается, так что Майк, завороженный этим видом, протягивает руку, чтобы провести по ним пальцем. Очень. Очень. Очень осторожно. Так, чтобы не разбудить. Но Уилл, очевидно, все равно касание во сне чувствует, потому что очаровательно морщится, хотя все-таки не просыпается, так что замерший Майк расслабляется и ощущает, как по губам от этого вида расползается улыбка, а сердце сжимается мягко и трепетно. Нет ничего такого в том, чтобы считать своего лучшего друга милым, когда он и есть милый! У Майка в наличии глаза! Он может видеть очевидное и называть вещи своими имена. Но Уилл, все еще явно не просыпаясь, вдруг принимается во сне ворочаться, затем пододвигается чуть ближе, утыкается лицом Майку под подбородок, зарывается в него весь, а приятно-тяжелую руку закидывает на бок, притягивая к себе ближе, и, оу. Оу. То, что он во сне тактильный и часто начинает тянуться к объятиям, вообще не новость – сколько раз они просыпались, переплетенные конечностями, и Майк с нежностью смеялся над смущенно заливающимся краской Уиллом, который во сне практически обездвиживает его руками-ногами. Так что это не удивляет его. Абсолютно. Такое случалось уже уйму раз. Но сердце, только-только угомонившееся после странного, точно дружеского внимания к губам, все равно почему-то принимается грохотать в ребра так, что кажется – один его звук мог бы разбудить. К счастью, этого все-таки не происходит. Опять замерший Майк даже дышать перестает, чтобы случайно не разбудить. Все еще существующая где-то внутри него четырнадцатилетняя версия сейчас вопит вовсю, паникуя и требуя вскочить на ноги и рвануть в противоположном от Уилла направлении. Желательно к Эл. Почему-то. Целоваться с ней и что-то там, непонятно что, самому себе доказывать. Но Майк хмурится и поджимает губы. Он больше – не собственная четырнадцатилетняя версия и те ошибки повторять не собирается. Опять вести себя, как придурок и добровольно отказываться от объятий Уилла, руша все между ними? Ага! Вот прямо сейчас! Не дождешься, четырнадцатилетний Майк, редкостный ты идиот. Так что он упрямо втягивает носом воздух – но так, чтобы неслышно, – и набирается решимости, осторожно опуская руку на плечо Уилла, мягко приобнимая его и притягивая к себе ближе. На что тот реагирует очень одобрительно, сам прижимается ближе, обнимает крепче, трется лицом о грудную клетку Майка, заставляя его внутренне умирать: и в хорошем, и в кошмарном смысле. Он не понимает, почему так себя ощущает – будто весь мир у него переворачивается и вот-вот ему на голову обрушится. Сейчас Майк одновременно в таком ужасе, но так счастлив, что это не может сочетаться. А все равно каким-то образом сочетается. Сердце продолжает грохотать, а в горле пересыхает. Вопреки любой логике и собственному сопротивлению этому, он все равно начинает ощущать себя четырнадцатилетним собой, который вдруг не знал, как обнимать Уилла Байера, боялся, что это будет слишком долго, слишком крепко, слишком… очевидно. В каком смысле очевидно? Майк не знает. Не уверен, что хочет знать. Это же всего лишь объятия с лучшим другом! Все друзья обнимаются! Нет никаких причин так реагировать, такую драму из этого устраивать! Да, точно. Это нормально для друзей – обниматься. В том числе и для друзей-парней. В том числе и для восемнадцатилетних друзей-парней, которые спят в одной кровати и обнимаются во сне. Вернее, пока один из них спит, а второй сталкерит… то есть, пялится… то есть, просто не может уснуть, ага. Все в порядке. Никаких причин для паники. Они столько раз вот так обнимались! Хотя следует уточнить, что каждый из этих раз Майк теперь паникует, если не спит в тот момент, когда Уилл прижимается к нему и обхватывает руки. Но это уже детали. Так что и сейчас он может с этим справиться. Проблема в том, что, когда ему удается отодвинуть панику и ужас в сторону, позволяя себе насладиться этими секундами, пока лучший друг – лучший друг, почему-то приходится себе об этом напомнить – вот так его обнимает, им на смену приходит чувство вины. Будто Майк на самом деле не должен этим наслаждаться, будто в этом есть что-то постыдное и неправильное. Но почему? Это всего лишь объятия друзей, в этом не может быть ничего неправильного! Наверняка это опять его четырнадцатилетняя версия пытается подать голос и настроить Майка против происходящего – и против самого себя – по своими каким бы то ни было идиотским причинам. Но он упрямо задвигает и это подальше, в сторону, к ужасу и панике, увереннее обнимая Уилла и зарываясь лицом ему в макушку, в эту его до абсурдного идущую ему стрижку под горшок, пф-ф. Наконец, Майк ощущает, как начинает успокаиваться, расслабляется, нутро его согревается и этим моментом, и теплым, прижатым к нему телом, а уголки губ приподнимаются. Все-таки, как во сне, так и осознанно, а обнимается Уилл лучше всех. Его объятия – самые уютные, комфортные и безопасные. Чувствовать себя в них плохо попросту глупо. Так что Майк наконец позволяет себе в объятия и в момент погрузиться, прикрывая глаза, чувствуя, как на смену панике, ужасу и вине приходят комфорт. Уют. Мягкость.

***

Вот так хорошо. Вот так правильно. Вот так и должны объятия Уилла ощущаться. Наконец, он и сам следом, с наверняка донельзя глупой улыбкой на лице, проваливается в сон…

***

…чтобы утром вновь добродушно хохотать над смущенным, краснеющим и чуточку раздраженным этим смехом Уиллом, который опять обнаружил себя, облепившим всего Майка конечностями, как какой-то осьминог. – Вот поэтому я и говорю, что нам нельзя спать в одной кровати, – ворчит Уилл, несильно треснув Майка подушкой по башке, от чего он, действительно пытающийся успокоиться, принимается хохотать еще сильнее – вполне закономерный исход, не его вина! – Тебя самого-то не раздражает, что спящий я использую тебя, как какую-то подушку для объятий? – О, из меня самая лучшая подушка для объятий! – весело отвечает Майк. – Ни в чем себе не отказывай, Уилл. Используй меня, как тебе вздумается. Можешь еще попробовать поспать на мне, уверен, из меня и матрас выйдет отменный, потому что я хорош во всем. – Особенно в том, как быть придурком, – закатывает глаза Уилл, но уголки губ у него приподнимаются в улыбке, из-за чего Майк сияет. Так что все у них идет хорошо, ладно? Просто отлично. Всякие странные проявления в своем отношении к лучшему другу он предпочтет так и продолжать упрямо списывать исключительно на дружеские и старательно не обращать на них внимание. Как делает вот уже годами, так что метод проверенный и рабочий! Особенно с тех пор, как они наконец победили Векну, с исчезновением которого не осталось больше отвлекающего факта, который позволял действительно всех этих странностей не замечать. Удобный был Векна. Ужасный, но удобный.

***

Но дело в том, что старательно не обращать внимание становится все сложнее и сложнее. Например, у привычки Майка уговаривать Уилла переночевать у него есть свои минусы. Как все те же кошмары.

***

Да, он бы предпочел, чтобы о них вообще никто не знал, но когда спишь с человеком в одной кровати, сложно скрыть от него, если по этой самой кровати начинает от очередного кошмара метать. Майк же это не контролирует и не может остановить! Он вдруг начинает завидовать тем, кто в такие моменты ведет себя тихо, просто замирает, запираемый в своем ужасе Вот как, например, Уилл Он обычно так незаметно переживает свои кошмары, что, если бы Майк инстинктивно не научился их отслеживать и какая-то настроенная на лучшего друга чуйка из сна его сама собой в такие моменты не вырывала, то вообще о них не знал бы, наверное. Но его собственное тело ужас будто пытается выплеснуть. Его мечет из стороны в сторону, швыряет так, будто кошмар пытается из него вырваться, спасибо хотя бы, что он обычно остается тихим и не вопит вовсю, а то так каждый раз будил бы весь дом и все уже давно знали бы о его снах. Но, когда Уилл рядом, очевидно, что и воплей не нужно. Такое сложно не заметить прямо рядом с собой. Несколько раз Майк во сне бушевал настолько, что оставлял ему, пытающимся как-то успокоить, синяки, за что продолжает чувствовать себя виноватым. Хотя Уилл никогда за это не винил, урок выучил и теперь вместо того, чтобы резко будить, пытается из кошмара вытащить осторожно, мягко зовя по имени, пока наконец не дозовется, что удивительным образом всегда срабатывает. Каждый раз осторожный, но настойчивый, ласковый голос пробивается прямиком в кошмар, а дальше нужно только следовать за ним, чтобы проснулся. Почти как было с Векной, когда спасением могла стать только музыка. Просто в случае Майка его музыка – это голос Уилла. Который всегда мягко говорит, что он может рассказать, о чем кошмары, поделиться всем, если ему нужно. Но при этом, тактичный, бережный, никогда не настаивает, и просто обнимает, обнимает, обнимает, позволяя отдышаться, вернуться в реальность, убедиться, что вот это – настоящее, а не то, из чего только что вырвало. Почему-то Майк глубинно убежден, что никакой Векна не смог бы повторить в иллюзии истинные объятия Уилла Байерса. Не сумел бы сделать их такими же комфортными, теплыми и безопасными. Успокаивающими. Единственные причины, по которым он мог бы отказаться спать с Уиллом в одной кровати – это либо его действительно твердый, серьезный отказ, либо как раз кошмары, чтобы не будить ими постоянно и не пугать, не заставлять потом себя чуть не часами успокаивать. Но Майк слишком, слишком эгоист для того, чтобы добровольно отказаться. Тем более что, когда они спят вместе, кошмары пусть не уходят полностью и иногда все-таки накрывают, но все-таки почему-то куда реже. Будто Уилл – его спасение и панацея. Хотя почему будто? Таковым он и есть. Но, по крайней мере, сам Майк может ответить тем же, утешать, успокаивать, держать в руках, пока его лучшего друга посещают его собственные кошмары, так что благодаря этому он может чувствовать себя чуть менее виноватым. Мысль о том, что, когда они не вместе, с кошмарами Уиллу приходится справляться одному, совсем не радует. Все это еще ладно. Хотя бы логично. Было бы странно, если бы после всего пережитого им не снились кошмары, правда? Вряд ли они полностью исчезнут даже спустя десятилетия, когда воспоминания об Изнанке и всем, с ней связано, наконец начнут тускнеть. Ведь должны же потускнеть, да? Хотя бы немного. Есть логика в том, что рядом с лучшим другом куда легче справляться со своими кошмарами.

***

Хуже то, что странности в отношении Майка к Уиллу не ограничиваются этим, проявляя себя уймой других. Куда менее логичных образов.

***

Вот, прямо сейчас, например, они играют в ДНД, проходят кампанию, написанную Макс, которая жутко собой гордиться за проделанную работу – хотя Майк не признает этого вслух, но ей действительно есть, чем гордиться, получилось и правда круто. По правую руку от него – взбудораженная, увлеченная происходящим Эл, типа, его девушка, с которой они, типа, обнимаются. Без типа. Действительно его девушка, действительно обнимаются. Правда, есть одно но. Или даже несколько но. Теоретически это значит, что внимание Майка должно быть приковано именно к ней, верно? Он действительно то и дело напоминает себе уделять ей внимание, реагировать на все ее воодушевленные возгласы, поддерживать в то время, когда она должна бросать кубик и выбирать действие, периодически прижиматься губами к макушке. В том и проблема, наверное – что приходится именно напоминать. А в это время Майк постоянно ловит себя на том, что взгляд продолжает соскальзывать к Уиллу, сидящему по левую руку, губы сами собой расползаются в улыбке, когда ходит Уилл Мудрый, и сам он то и дело бессознательно к своему лучшему другу наклоняется, чтобы что-то прокомментировать, от чего они оба постоянно переговариваются, фыркают и смеются. Все это ему нужно делать с Эл. Со своей девушкой. Но она, кажется, совсем не против, чтобы он уделял внимание Уиллу, так что… Это же нормально, верно? Абсолютно нормально. Они лучшие друзья, мыслят в одном направлении, Эл и половины его комментариев, ремарок и отсылок не поймет. Не потому что глупая, конечно, она очень и очень умная, но, хотя и сама увлеклась ДНД, все еще мало об этом знает, а их интересы остаются достаточно разными. Тогда как с Уиллом Майк может сказать одно слово, а иногда и вовсе просто нужным образом посмотреть, и все, и они уже договаривают мысли друг за другом, хохочут под недоумевающими взглядами остальных, обмениваются никому больше непонятными шутками. А иногда и вообще одними взглядами целые огромные беседы ведут, из-за чего Макс периодически раздраженно на них зыркает, обвиняя в том, что они сговариваются и мухлюют. Чем заставляет только громче хохотать. Так что это вполне логично и закономерно, если Майк куда больше во время кампании общается с Уиллом, а не с Эл. Своей девушкой. Почему ему приходится постоянно напоминать себе, что она его девушка? По крайней мере, это все объяснимо, здесь в наличии рациональное звено. Но есть и такие моменты, в которых что-то рациональное отследить гораздо сложнее – вот, например, то, что Майк не только общается с Уиллом больше, но и смотрит на него чаще. Это просто получается само собой, ладно? Майк не в состоянии такое контролировать! Никто на его месте не смог бы! Не он тут во всем виноват, если Уилл так ярко и тепло улыбается, что на это невозможно не засмотреться. А как не начать пялиться, когда у него азартом и весельем вспыхивают глаза? Или когда он принимается заливисто смеется, и этот звук приятно проходится как по барабанным перепонкам, так и по пространству за ребрами? Не говоря уже о виде, который открывается… Или когда, пытаясь решить, атаковать или защищаться – в задумчивости прикусывает губы, а у Майк почему-то язык непроизвольно проходится по собственным, а сердце отбивает ритм где-то в затылке? Хуже становится, когда Уилл чуть наклоняется, и собственный взгляд вдруг основательно прикипает к идеально-ровной, плавной линии его шеи, к капле пота, по ней стекающей. Почему-то ему вдруг отчаянно хочется наклониться вперед и слизать эту каплю, попробовать на вкус. И. Типа, фу? Разве это не должно быть мерзко? Да кто вообще хочет узнавать вкус чужого пота, тем более, когда речь идет о лучшем друге? Что с Майком не так?! Но ему почему-то не мерзко, ему интригующе, предвкушающе, у него в горле пересыхает и он, совершенно завороженный этой каплей, кажется, даже начинает подаваться вперед… Как раз в этот момент очень, очень вовремя ощущает тычок под ребра, который заставляет его немного встрепенуться, прийти в себя и повернуться к озадаченно нахмурившейся Эл, которая, похоже, уже давно пытается до него дозваться. Спасибо господу – ну или кому там – за Эл! А то было бы неловко, если бы Майк вдруг… Что? Действительно начал лизать шею своего лучшего друга? Он непроизвольно вздрагивает от этой мысли. Бр-р. Ничего такого не собирался делать, конечно же. У него просто появился странный научный интерес к чужому поту. Может, ему пить хочется. Да. Точно. Пить хочется. Подходящее объяснение. Соленый пот лучшего друга, конечно же, способен отлично утолить жажду! Да что за… Выбросив все лишнее из головы, Майк заставляет себя полностью сконцентрироваться на Эл, чтобы попытаться загладить перед ней вину за то, что не обращал на нее внимание, принимаясь с даже излишним вниманием слушать то, что она хотела сказать, и с даже излишним энтузиазмом ей отвечать. К счастью, это срабатывает, и подозрительность из ее взгляда быстро уходит. Она вновь концентрируется на кампании…

***

…а взгляд Майка вновь скашивается сам собой на Уилла.

***

Обычно он не матерится – по большей части потому, что его лучший друг не особенный фанат мата и, хотя никогда не отчитывает, всегда морщится. Но. Да бля-я-я-я-ядь!

***

Ладно, возможно, Майк готов признать, что даже по всем меркам исключительно дружеских странностей, проявляющихся в его отношении к Уиллу, это уже были прям совсем-совсем странности. Ему годами удавалось притворяться, будто ничего особенного не происходит, но в последнее время это начинает переходить какую-то иллюзорную грань адекватности. Сколько себя не убеждай, что просто пить хотел, но чуть не приняться слизывать каплю пота с шеи своего друга – это уже не совсем нормально. Тем более, что по отношению к Эл он никогда таких порывов не ощущал. А должен был? Типа, а должен ли парень хотеть пробовать на вкус пот своей девушка? Даже так нормально это, в общем-то, не звучит. Похоже, здесь в дело вступают личные странные странности конкретно Майка. Почему он вообще мысленно сравнивает свое отношение к Уиллу со своим отношением к Эл? Здесь вообще никаких пересечений нет и быть не может! Один – его лучший друг, а вторая – его девушка! Хоть и она в каком-то смысле лучший друг… Но это не то же самое! Ладно. Ладно. Возможно, Уилл в чем-то чуть-чуть прав и им действительно следует некоторые вещи начать понемногу в их дружбе, ну, перерастать или вроде того. Как, например, совместные ночевки. Хотя Майк ощущает воющую тоску при мысли о том, чтобы от этого отказаться, наверное, так будет правильно. А вдруг его как-нибудь ночью накроет, и он примется шею Уилла вылизывать? Как какой-нибудь вампир, но помешанный на поте вместо крови. Жуть какая. Конечно, Майк не собирается отдаляться от своего лучшего друга и совершать ошибки себя четырнадцатилетнего! Ни за что! Но, возможно, будет только полезно, если сегодня, после этих совсем уж странно-странных мыслей в адрес своего лучшего друга, он не станет уговаривать его остаться переночевать здесь. Даже если хочется. Очень-очень хочется. Но Майк – сила. Сталь. Кремень. Он непоколебим и тверд. Уверен и спокоен. Он может смотреть на свою девушку вместо своего лучшего друга. Правда может!

***

…ну или нет. Потому что опять осознает, что пялится на улыбку Уилла, сам чуть не начав пришибленно улыбаться. Ну это просто объективно приятная улыбка, на которую объективно приятно смотреть, потому что она объективно приятно согревает внутренности. Ух. Неважно.

***

Но Майк полон благих намерений поступить правильно – даже если правильно это не ощущается, – так что, когда ребята начинают расходиться, он улыбается Уиллу и говорит: – Ну, увидимся завтра… Вот только что-то сходу идет не так. Потому что в ответ тот моргает и вдруг начинает выглядеть неуверенно, странно мяться, когда после секундного колебания произносит немного сбивчиво: – Вообще-то… Я надеялся, что сегодня смогу переночевать у тебя. Мне подойдет и подвал! – быстро добавляет Уилл. – Или я могу уйти, если нужно. Просто… Сегодня ночью ни мамы, ни Джонатана не будет дома, так что… Конечно, я могу и один переночевать, но… Внутри Майка моментально включается режим защитника, который всегда у него настроен на лучшего друга. Ему не нужно слышать продолжение. И так понимает, какое именно но там последует. Он знает, что Уиллу до сих пор некомфортно спать в доме, где больше никого нет. То есть, да, он действительно вполне способен переночевать и один, но Майку известно, что это будет для него очень беспокойная ночь, почти лишенная сна, зато переполненная тревогой. На самом деле, учитывая все, что Уилл пережил – одна только неделя на Изнанке, когда они еще ничего об этом не знали, чего стоит, – он считает, что тот справляется просто отлично, всего-то предпочитая спать в доме, где есть кто-то, заслуживающий его доверия, и с включенным светом. Еще с сомнительным подарком в виде кошмаров, конечно, но это уже не выбор, а данность. Они есть, наверное, у всех них. Сам Майк вряд ли на его месте справился бы настолько же хорошо. Так что, конечно же, он не собирается выгонять своего лучшего друга и заставлять спать дома в одиночестве; не позволит ему и остаться здесь, в подвале. К черту все выдуманные благие намерения! Сейчас они явно не благие. Оборвав его обрывистые объяснения, Майк распрямляет плечи и припечатывает: – Конечно, ты останешься здесь, Уилл. И спать будешь со мной, а не в каком-то там подвале. Это не обсуждается. – Какой властный, – добродушно фыркает Уилл уже спокойнее и ровнее, с таким очевидным облегчением, будто и правда думал, что Майк способен его прогнать – эта мысль совсем не нравится. – Но мне правда подойдет подвал… – Неа, – отмахивается от него Майк и принимается толкать Уилла в спину, выталкивая его из подвала. – Мы идем ко мне в комнату. Точка. Можешь начинать считать меня тираном и деспотом. Ответный смех заставляет что-то внутри приятно вздрогнуть, как оно всегда и бывает со смехом Уилла.

***

Вот так все его благие – или как их все-таки назвать? – намерения перестать приглашать своего лучшего друга к себе на ночевку и истлевают раньше, чем могли бы во что-то оформиться. Ну туда им, в общем-то, и дорога.

***

Утром они просыпаются, лежащие лицом к лицу. Конечно же. Насколько ужасным другом это делает Майка, если он, отрывший глаза первым, какое-то время просто пялиться на лицо мягкое во сне лицо Уилла с его трепещущими ресницами, приоткрытыми губами и скулами, на которых уже полностью сошедшая детская припухлость теперь сменилась едва проступающей щетиной? Да ладно, все иногда пялятся на своих лучших друзей! Может, Майк просто завидует и хочет столько же внимания от девчонок. Даже если ему на самом деле плевать на внимание от девчонок… Знаете, что? Неважно. Его мозг еще слишком сонный, чтобы самому себе придумывать оправдания, так что он просто пялится, потому что пялится, вот и все. Просто на Уилла приятно смотреть, как на какую-нибудь красивую картину, например, и в этом нет ничего особенного. Так почему бы не начать свое утро с того, чтобы посмотреть на что-нибудь, ну, красивое? Тогда день должен пройти хорошо, а этого точно хотелось бы! Вот. Да, это объяснение отлично подойдет. Совсем Майк не разочарован тем, что этим утром они оказываются лежащими просто рядом, а не переплетенными руками и ногами. А если и разочарован, то только потому, что, когда ресницы Уилла наконец вздрагивают и веки приподнимаются – и приходится притворяться, будто не пялился на него последние пять минут… или пять часов… сложно сказать с уверенностью, – то на этот раз нет повода добродушно посмеяться над ним и его привычной превращаться в жадного до объятий осьминога во сне. Что, очевидно, замечает и Уилл, который уже расплывается в ликующей улыбке и провозглашает торжествующе: – Ха! Не такая уж из тебя и хорошая подушка для объятий, Майк, раз сегодня я не утащил тебя во сне обниматься! Совсем не справляешься со своей ролью. Очевидно, ты все-таки недостаточно хорош для меня. Так что и матрас из себя наверняка выйдет так себе. Не позволяя себе отвлечься на сияющую улыбку Уилла – на которую отвлечься так, так легко, – Майк щурится и хмыкает: – Значит, так, да? Ну, такие заявления нельзя оставлять безнаказанными! Верно он говорит? Верно! Даже не пытайтесь спорить, тараканы у него в голове! Так что по его собственным губам расползается мстительная, угрожающая ухмылка, которая, очевидно, не проходит мимо внимания Уилла, которую уже улыбаться перестает и настороженно хмурится. – Майк. Ты что задумал? – Я? Задумал? Не представляю, о чем ты, – корчит из себя непонимающую невинность Майк, но этому, вероятно, немало мешает так и сияющая на его губах предвкушающая, чуть мстительная ухмылка, с которой он начинает пододвигаться ближе, так что Уилл медленно отстраняется и немного нервно отвечает: – Знаешь… Э-э-э… Пойду я, наверное… Ну там, умоюсь… Позавтракаю… Куплю билет на другу планету… – и принимается активнее от Майка отползать. Но тот перехватывает его, подтягивая обратно, и довольно, мрачно провозглашает: – Поздно уже сбегать, Байерс. А в качестве акта своей угрожающей, кошмарной, ужасной мести… принимается щекотать. О том, что Уилл боится щекотки ему известно с тех пор, как им было, вроде как, по пять лет, и с того времени в этом смысле ничего не изменилось К восторгу Майка. Который, конечно же, неоднократно этот факт использовал в своих коварных злодейских целях. Вот и сейчас Уилл, конечно же, тут же запрокидывает голову и принимается хохотать, слабо пытаясь отпихнуть от себя Майка и сквозь смех выдавливая сбивчивое: – Прекрати… Пощади… Майк… Я признаю… Поражение… Белый флаг! Белый флаг! – Скажи, что самая лучшая подушка для объятий – это я, и тогда, может быть, я тебя пощажу. Если буду достаточно милостив, – ухмыляется Майк в ответ, продолжая беспощадно щекотать его и наслаждаясь минутой своего триумфа. Ну, или секундой. Потому что длится это недолго. Все-таки нельзя забывать, что Уилл Байерс, может быть, и кажется теплым, мягким и добродушным – таким, в общем-то, и есть. Но это еще тот парень, который в двенадцать лет выживал неделю на Изнанке и отбивался от демонгоргона, стреляя в него из дробовика. Так что его никогда, никогда нельзя недооценивать. Обычно Майк такую ошибку и не совершает… Но только не в этот раз. Потому что он успевает лишь заметить расчетливый, азартный блеск в глазах Уилла и отстраненно подумать о том, что вряд ли это сулит ему что-то хорошее, когда тот уже вместо того, чтобы и дальше трепыхаться беспомощно под Майком – вдруг обхватывает его бедра своими, а руками плечи, и одним слитным движением меняет их местами. Иногда он продолжает забывать о том, что, хотя Уилл ниже него, мускулатура у него выражена сильнее и есть немалая вероятность, что в драке ему вполне удалось бы победить. Конечно, ни один из них не собирается проверять это на практике… Но теория убедительная. А сейчас Майк и вовсе подвоха не ждет, уже считая себя победителем, так что повалить его Уиллу и вовсе, кажется, не стоит никакого труда. Так что вот тот уже возвышается над ним с торжествующей, освещающей, кажется, целый мир улыбкой, и довольно интересуется: – Что я там должен был сказать, повтори-ка? Что ты самая отстойная в мире подушка для объятий, а я требую новую, улучшенную версию? Майк мог бы ответить что-нибудь в тон. Язвительное и колкое, но добродушное, дружелюбное, под стать всем их привычных несерьезным перепалкам. Мог бы. Если бы вдруг не осознал остро, в каком положении они находятся. Потому что Уилл нависает над ним, седлая колени, стискивая их своими сильными бедрами и этим пресекая попытки к сопротивлению, ладони его прижимают руки Майка к матрасу за запястья у него над головой, и весь он сейчас выглядит таким нахальным, ликующим и попросту горячим, что просто… Просто… Сердце принимается колотиться в ребра так сильно, что странно, как еще их не проломило, и кажется, этот грохот должен слышать весь дом. Или весь мир. В горле пересыхает, в голове пустеет, там, кажется, гребаная Сахара, в которой один только бесполезный песок и остался. Никаких мыслей. Никаких слов. Все, на что он сейчас способен – это только завороженно пялиться на Уилла, пялиться, пялиться и пялиться, вдруг особенно отчетливо ощущая его приятную тяжесть на себе, приятную хватку его рук на своих, приятную тягу его взгляда, примагничивающего к себе. Единственное, что мелькает там, среди песков Сахары – это очень, очень некстати всколыхнувшаяся мысль, что ему приходилось оказывается в схожем положении с Эл. Не в точно таком же, конечно. Но она неоднократно сидела у Майка на коленях, пока они целовались, и это всегда было… Ну, никак. Просто спокойно, привычно, ничего внутри не задевало и не будоражило. Точно не вызвало такую реакцию, как сидящий у него сейчас на коленях Уилл. Который, кажется, все внутренности ему сносит, переворачивает, скручивает, оставляя растерянным, разбитым, непонимающим… …желающим. Чего-то отчаянно желающим так, как это никогда не было с Эл. Видимо, Майк зависает на достаточное количество времени, потому что ухмылка Уилла соскальзывает с лица. Сначала его взгляд становится просто вопросительным, непонимающим, но затем вдруг соскальзывает на губы и немного темнеет, от чего сердце пытается грохотать только еще сильнее. Атмосфера между ними, совсем недавно легкая и веселая, теперь тяжелеет, становится давящей, вопящей о чем-то, чего Майк совсем не хочет знать. Не ощущает себя готовым к этому знанию. Когда они вновь смотрит друг на друга, он судорожно сглатывает. Глядя снизу вверх, все равно умудряется провалиться в глаза Уилла, которые никогда еще не смотрели на него так. Обычно его взгляд светлый, добрый и теплый, но сейчас он кажется почти хищным, от чего эффект примагничивания только усиливается. Майк – тот самый компас, который вдруг поймал мощное электромагнитное поле Уилла, заставившее забыть обо всяком Севере, указывая только на него одного. Когда приходит смутное осознание, что тело само, непроизвольно, по наитию потянулось к нему, и, кажется – кажется – тот начинает потянуться навстречу… до ушей вдруг доносится треск сработавшей рации и это надежно приводит Майка в себя. Переключает те странные и неположенные ощущения, которые он испытал сейчас к лучшему другу – и которые все сложнее называть только дружескими – на панику и ужас, с которыми он вскидывается, вскакивая на ноги и опрокидывая Уилла на кровать рядом. Ну, или Майк думает, что опрокинет на кровать. Но он не учел того, что, пока они барахтались и валяли друг друга по постели, то оказались у самого края, и по итогу теперь он спихивает Уилла не на ту сторону, сваливая его на пол, а осознает это только тогда, когда слышит исходящий от него болезненный звук, который заставляет резко обернуться. Паника ужаса из-за странного, только что случившегося момента, теперь сменяется паникой вины, потому что Майк, очевидно, уронил своего лучшего друга на пол. Вау. Отлично сыграно, Уилер. Еще раз. Да что с ним не так?! – Черт. Черт, прости, Уилл! Я не хотел… Просто рация сработала, а я не ожидал, вот и… – Мог бы просто попросить меня подняться вместо того, чтобы сбрасывать на пол, – добродушно фыркает Уилл, прерывая эти сбивчивые, панические объяснения, и цепляется за протянутую ладонь, с преувеличенным кряхтением поднимаясь на ноги. Так что Майк морщится и виновато, чуть ровнее повторяет: – Прости. Я думал, что сбрасываю на кровать. Ты нигде не ранился? Ничего не ушиб?.. – Да ладно тебе, Майк, я в порядке, – отмахивается от него поднявшийся и теперь разминающий плечи Уилл. – Тут падать-то всего пару футов, ты ж меня не с небоскреба свалил, правда. Не о чем так переживать. Но Майк все еще не ощущает себя убежденным, а чувство вины продолжает царапать его изнутри. Это должен был быть просто дружеский веселый момент, но получилось что-то… Что-то. – Не хочешь проверить, кто там вызывал тебя по рации? – вскидывает бровь Уилл, только тогда Майк вспоминает – точно. Рация. То, что привело его в себя прежде, чем сделал бы… что-то. О чем не будет думать. Благодарный за напоминание и отвлечение, он тут же разворачивается и хватает рацию, выясняя, что связаться с ним пыталась Эл, чтобы уточнить, собираются ли они еще сегодня встретиться, или у него изменились планы. Почему-то от звука ее голоса чувством вины скручивает внутренности только сильнее. Четырнадцатилетний паникующий Майк требуется тут же сорваться и ломануться к ней, затащить ее к себе на колени, поцеловать, полностью этим стереть только что случившийся эпизод. Но ему больше не четырнадцать, ладно? Он в состоянии свою панику контролировать и с ней справляться. Тем более, что ничего особенного сейчас и не случилось. Так, небольшой эпизод для того, чтобы позже, вспоминая об этом, над ним посмеяться. Майк Уилер так испугался звука сработавший рации, что свалил сидящего у него на коленях Уилла Байерса на пол. Хахаха. Очень смешно.

***

Только смеяться почему-то не хочется.

***

Тем не менее, Майк все-таки сдерживается от того, чтобы прямо сейчас побежать к Эл, и лишь спокойно подтверждает, что, да, их встреча в силе, а потом он также спокойно общается с Уиллом, спокойно завтракает, спокойно прощается с ним, когда они разъезжаются каждый по своим делам. Просто само воплощение спокойствия. По крайней мере, внешнего. Он надеется. Сам Майк действительно планировал этот день провести с Эл, а Уилл… Ну, они же не обязаны знать все о том, что делают и с кем проводят время, отчитываясь друг перед другом, верно? Так что он сдерживается и не спрашивает. Даже если очень хочется.

***

Когда же приезжает к Эл, оказывается, что дома они одни, а значит, можно игнорировать правило трех дюймов и в целом расслабиться. Отлично. Просто прекрасно. Восхитительные новости… За исключением того, что так они не ощущаются. По итогу очень скоро она оказывается на коленях Майка, от чего он чувствует себя… Хорошо. Замечательно. Лучше всех на свете. Это же его девушка, с которой должен чувствовать лучше всех на свете. Только вот, если сравнивать с тем, что ощутил еще несколькими часами ранее, когда это Уилл сидел у него на коленях, прижимал запястья к кровати, нахально ухмылялся и обездвиживал одним только взглядом, сейчас Майк ощущает себя… Никак. В тот момент у него кровь вскипала, а сейчас ему в лучшем случае немного приятно, нормально, еще почему-то чуть-чуть тревожно, и именно это ощущение продолжает нарастать. От чего он начинает чувствовать себя виноватым, неправильным, даже грязным. Что с ним вообще не так? Почему Майк совсем не чувствует со своей девушкой того, что чувствовать должен, обязан, зато вот с Уиллом чувствует… Чувствует… Что-то. Кошмарное, накрывающее его что-то, которое во многие разы сильнее всего, что когда-либо чувствовал с Эл. А ведь даже ничего не было! Всего лишь Майк немного пощекотал Уилла, а тот опрокинул его на кровать и подмял под себя – звучит, как что-то, что должно было вызвать у него возмущение и жажду реванша, а не вот… это. Вообще никаких причин чувствовать себя так. Нет, у него есть девушка. Это с девушкой у него должна вскипать кровь, и он должен ловить сознанием залпы взрывающихся фейерверков или как там в книжках описывают. Так что Майк, полный благих намерений ощутить с Эл то, что ощущать должен, целует ее глубже, прижимает к себе крепче, подаваясь вперед. Обычно он мало проявляет инициативы в такие моменты – что, наверное, в очередной раз доказывает, какой из него так себе парень получается, – но прямо сейчас перехватывает контроль, перетягивает на себя. Судя по тому, как Эл издает довольный звук, под ритм подстраиваясь, ее все устраивает. Поэтому все идет хорошо. Отлично. За исключением… Ладони Майка забираются к ней под футболку – чего обычно себе не позволяет. Оглаживают теплую, мягкую кожу, плавные изгибы тела. Но он ловит себя на том, что представляет себе что-то более… твердое, жесткое? Кажется, силу мышц под пальцами, которой у Эл нет. Думает о том, каково было бы поцеловать чуть грубее, немного сильнее – хотя она вряд ли была бы против такого. Но что-то внутри Майка всегда повторяет, что с девушками нужно быть бережным, осторожным, ласковым, никакого намек на хоть какую-то грубость. Не то чтобы ему хочется быть именно грубым, в полном значении этого слова. Нет, не хочется. Но просто… Совсем немного… Чтобы прочувствовать ярче, не напоминая себе каждую секунду о том, что нужно все под контролем держать и себя не отпускать… Он думает о сильных бедрах, сжимающих его собственные, о грубоватых, узловатых пальцах, вплетающихся ему в волосы и дергающих за них, о позвонках, проходящихся через косые мышцы спины, о ключицах, которые можно прикусить, о низком голосе у своего уха, о том, как звучали бы его стоны, о чуть обветренных губах на своих, потому что у Уилла они всегда почему-то немного обветренные, возможно, стоит присмотреть для него какой-то крем или еще что… – Уилл… – вырывается из горла Майка бессознательное. Он даже не понимает, что именно выдыхает… как в этот момент все вдруг обрывается. Потому что Эл тут же поцелуй обрывает и отстраняется, смотрит на него немного затуманенным, но серьезными, пораженными глазами, и тихо спрашивает немного сбитым голосом: – Как ты меня только что назвал? Несколько раз Майк только непонимающе, дезориентированно моргает, пытаясь осознать, о чем она, а затем ощущает, как его будто в прорубь опрокидывает, полностью сметая любой намек на возбуждение, которого и так почти не ощутил; разве что коротким проблеском на последних своих смазанных мыслях. Нет. Не может быть. Он точно не называл только Эл Уиллом, пока целовал ее. Что за чушь? Это невозможно. Наверняка только померещилось… – А как я тебя назвал? – криво улыбается Майк, пытаясь скорчить из себя еще большего идиота, чем тот, которым является, и притвориться, будто не понимает, о чем речь. – Ну, если только мог назвать Джейн вместо Эл, но это вряд ли… – Майк. Не надо, – строго обрывает все его попытки выкрутиться нахмурившаяся Эл, припечатывая и подписывая тем самым ему приговор: – Я уверена, что ты назвал меня Уиллом. Ага. Все. Теперь уже попробуй выкрутись. Кривая улыбка Майка примерзает к его губам. Сердца отбивает марш ужаса по ребрам. Вот оно, сказанное вслух, так, что теперь от этого не сбежать, но он все равно пытается. – Тебе, наверное, послышалось. Эл и Уилл… Очень похоже звучит, – и правда похоже, наверное, теоретически, так что действительно могло послышаться. Как и ему самому. Ага, им обоим послышалось. Одновременно. Очень убедительно. Потому что не существует такого мира, где Майк назвал бы свою девушку именем своего лучшего друга прямо во время поцелуя. Не должно существовать. – Майк. Друзья не лгут, – отвечает ему твердо Эл, очевидно, ни на секунду не верящая в эту отмазку. Ауч. Да когда уже эти слова перестанут возвращаться бумерангом и бить Майка по затылку?! – Ну, я твой парень, а не лучший друг, – фыркнув, пытается неловко отшутиться он, но Эл только подозрительно на него щурится. – Значит, парни могут лгать? – делает она в общем-то, вполне закономерный вывод. Рот Майка открывается и закрывается. Сложно найти на такое ответ. Эл его определенно подловила. – Нет, я не это… – пытается он и совсем беспомощно вздыхает: – Слушай, я… Я наверняка действительно называл тебя Эл, – чуть не умоляюще произносит Майк и выдавливает из себя неестественный смешок: – Ну с чего бы мне называть тебя Уиллом? Лучше бы он этого не говорил, потому что Эл в ответ мрачно на него сморит и интересуется сухо: – Действительно. С чего бы? Какой все-таки хороший вопрос, на который у Майка нет ответа. Или ему не хочется этот ответ искать и знать, вместо этого остается только продолжать загонять себя все дальше в тупик. – Давай просто… Эм… Посмотрим что-нибудь, ладно? – теперь он и впрямь уже почти умоляет, потому что ему больше нечего обо всем этом сказать, некак выкрутиться даже перед самим собой, а атмосфера точно испорчена и к поцелуям они уже не вернутся. К счастью. …черт. Хороший парень так не подумал бы, да? Даже просто нормальный парень точно так не подумал бы. Хотя Эл бросает на него хмурый и подозрительный, недовольный взгляд, который так и вопит, что этот разговор не окончен, она все-таки вздыхает и поднимается с колен Майка, усаживаясь рядом. После этого между ними все становится неловко и напряженно, зато вернувшийся домой Хоппер, обнаружив их чинно смотрящими телевизор на приличном расстоянии друг от друга, ухмыляется до неприличия радостно и оказывается вполне доволен. Ну хотя бы кто-то здесь доволен.

***

Нет, Майк совсем не сбегает оттуда раньше, чем мог бы вернуться Уилл, потому что не знает даже, как теперь собственной девушке в глаза смотреть, и не выдержал бы испытания еще и взглядом своего лучшего друга. Или все-таки сбегает. Неважно.

***

Конечно же, дальше все становится странным. Сложным. Или это сам Майк делает все странным и сложным. Хотя он так долго пытался этого избегать, но его четырнадцатилетняя версия, к собственному отчаянию, начинает побеждать. Вдруг его снова тянет избегать Уилла – даже если на самом деле это последнее, чего ему хочется, – и проводить все свое время с Эл, доказывая неизвестно кому, себе, видимо, свою нормальность, в чем бы она ни заключалась. Но дело в том, что, может, Майк и трус, готовый сбежать в прошлое и начать повторять те ошибки, которые клялся себе больше никогда не повторить. Эл, очевидно, отказывается делать то же самое. Она не собирается к себе четырнадцатилетней возвращаться и проводить все время с ним, лишь бы ему было проще. Нет, у нее теперь есть свои друзья, которых она очень ценит и рада с ними общаться. В их числе и Уилл, который ей не просто друг, а брат. Более того, Эл сейчас не очень-то довольна своим типа парнем – потому что он, увы, ведет себя, именно как типа, – по очевидным причинам, так что сама явно предпочитает не слишком с ним пересекаться, и уж точно не собирается позволять использовать себя в вине щита против остального мира. Справедливо. Так что Майк остается против того самого мира в одиночестве… и вот это уже, вообще-то, как раз не совсем справедливые слова. Или даже совсем несправедливые. Потому что Эл, может, и не слишком довольна им, на что имеет полное право. Но в остальном-то у него все нормально! Все относятся к нему по-прежнему, тот же Уилл, что особенно важно – не злится на него, даже не представляет, что есть причины злиться, и остается в его компании таким же, как обычно: дружелюбным, приветливым, теплым. Это только сам Майк начинает вести себя с ним, как придурок. Опять. Ну конечно же. Здравствуйте, старые ошибки. Здравствуйте, старые грабли. Давно не виделись, я готов снова радостно набить себе о вас шишки. Аллилуйя! При том, что виноват только он один, и даже толком не понимает, в чем именно виноват, что с ним такое происходит. В четырнадцать Майк просто сбежал от всех тех странностей, которые начали в нем появляться при общении с Уиллом, сначала став грубым и несносным с ним, а потом просто переключившись на угрожающую им опасность – Векну, и притворившись, будто никаких странностей и нет, это всего лишь дружеские проявления, ну да. Звучит невероятно убедительно. Очевидно, что это не могло работать вечно, рано или поздно должно было сломаться, подвести. Что, собственно, теперь и произошло. А Майка вновь откатывает к его четырнадцатилетней версии, которая беспричинно паникует рядом со своим лучшим другом и не знает, как общаться с Уиллом, как обнимать Уилла, как смотреть на Уилла без того, чтобы казаться невероятно странным и на каждом шагу лажать. Он не хочет этого. Правда совсем не хочет! Но опять начинает грубить и несносно себя с ним вести, как только замечает, что опять засмотрелся на Уилла или поймал себя на какой-то неположенной мысли о нем, которую о своем лучшем друге настоящие, хорошие друзья не думают. Все-таки Майку уже не четырнадцать, так что теперь он осознает, как себя ведет, и, только заметив уязвленный, непонимающий, раненный взгляд Уилла в ответ на собственное придурковатое поведение – тут же ощущает себя виноватым, извиняется, придумывает какие-то нелепые отговорки, а тот, потому что сердце у него огромное, продолжает прощать и только вздыхать. В это время взгляд Эл на него становится все более грустно-понимающим, что-то знающим, из-за чего Майку хочется начать избегать и ее. Как же все сложно. Вот недавно вроде бы было хорошо, не идеально, но так только лучше, потому что доказывает реальность происходящего. Векна побежден, у него замечательная семья, самые прекрасные друзья, чудесная девушка, дружба с Уиллом восстановлена из тех обломков, которые чуть от нее не оставил. Прекрасная реальность, вот пусть бы так и оставалось! А теперь все вдруг начинает на ровном месте разваливаться на куски. Да, Майка хотел признаки не-идеальности настоящего. Но не такие же! По итогу он опять, как и в четырнадцать, принимается все рушить, и рушить, и рушить, на зная, как этот процесс остановить. Будто со стороны наблюдает за катастрофой, в которую превращается собственная жизнь, не в состоянии что-то исправить. Все должно быть просто – всего лишь смотреть на своего лучшего друга исключительно, как на друга, без всех этих странностей, и не называть свою девушку его чертовым именем, пока с ней целуется. Казалось бы, куда уж легче-то? Но на деле все очень, очень сложно. Майк просто не знает, каким образом это убрать, выкорчевать из себя, вернуть к тому, как было. Вот только… А к чему возвращать-то? Это же, вообще-то, не вчера в нем появилось, а тянется еще с тех самых четырнадцати, и из-за того, что он продолжал все игнорировать, ничего не исчезало. Оно просто продолжало нарастать, и нарастать, и нарастать внутри, незаметно для него самого. Пока теперь наконец не начало взрываться. Так что Майк оказывается в точке, где ему хочется выбраться из собственной кожи, лишь бы перестать чувствовать то неправильное, грязное, что ему чувствовать не положено. Приказать своему сердцу прекратить сходить с ума рядом с Уиллом, своему горлу пересыхать из-за Уилла, своему взгляду прикипать к Уиллу, любуясь его улыбками, заслушиваясь его смехом, проваливаясь в его глаза. Снова и снова Майк пытается вспомнить, чувствовал ли хоть когда-нибудь себя так с Эл, смотрел ли на нее так… Но не может. То есть, когда они были еще совсем мелкими, сердце рядом с ней действительно сбивало ритм, но они же тогда даже таких чувств еще не знали и не понимали, так что это не могло оказаться тем самым. Теперь, когда думает об этом… Не было ли все это просто восторгом из-за крутых суперспособностей Эл, которые как раз и заставляли сердце восхищенно колотиться? Это же как ожившая сцена из комикса, как тут не восхищаться! Похоже, просто он, мелкий и тупой, принял это за что-то большее. А дальше по инерции продолжил принимать, превращаясь уже во взрослого и тупого. Принялся прятаться за этим от того, что начало в нем планомерно нарастать по отношению к Уиллу… Нет. Стоп! Нет там ничего, что могло бы нарастать! О чем вообще думает?! Они просто друзья. Чувства Майка к нему исключительно дружеские. Если повторить себе это достаточное количество раз, то, может, оно станет реальностью? Хотя так-то он с четырнадцати лет как раз и повторяет. Особенно-то это ему не помогло. Сделало только хуже. Но благодаря тому, что сейчас Майк хотя бы понимает, как себя ведет, признает ошибки и раскаивается – при этом не особенно исправляет собственное идиотское поведение, – они с Уиллом отдаляются не так сильно, как могли бы, и вроде бы продолжают дружить. Вроде бы. Только вот лучше ситуация не становится и долго так продолжаться не сможет. Сколько еще он выдержит режим придурковатого Майка Уилера, пока наконец не пошлет его? Сколько все вокруг выдержат режим придурковатого Майка Уилера, прежде чем послать его? Потому что он со всеми теперь ведет себя, как придурок. Во имя воцарения справедливости, ага. Если уж ломать психику и нервную систему – то всем разом! Восхитительная логика, разве нет? Но остальные пока что достаточно тактичны, чтобы просто намекать на то, каким отвратительным он стал. Кроме Макс, конечно, которая прямо и жестко заявляет: – Ты ведешь себя, как придурок, и если так продолжишь, я точно тебя пошлю. Хотя первым тебя послать должен Уилл, потому что с ним ты ведешь себя, как самый огромный придурок из всех огромных придурков. А все остальные у тебя, похоже, так, по инерции идут следом. Хотел бы Майк в ответ огрызнуться, как всегда делает в диалогах с Макс, но ему в тот момент остается только поморщиться. Потому что это, как бы, справедливо. Все было бы настолько проще, если бы Майк относился к Уиллу также, как к Лукасу или Дастину! Потому что его уж точно не тянет слизать каплю пота с шеи Лукаса или попросить Дастина оседлать его и прижать ему руки к матрасу. Фу. От одной мысли омерзительно. Вот! Это – правильная реакция на такие размышления о своих друзьях! Так почему с Уиллом иначе?! С добрым, мягким, теплым Уиллом, который – как утешительная гавань Майка, его остров спокойствия, тихого и уютного рая, но его же вулкан, извергающейся на внутренностях. Тот, кто может быть самой лучшей поддержкой, опорой, но умеет и огрызнуться, разозлиться, съехидничать, когда ситуация к тому располагает. Уилл с его стрижкой под горшок, которую так и хочется взъерошить сильнее ладонями; с его добрыми и светлыми глазами, которые так и хочется вновь увидеть наполненными тем мимолетным хищным блеском; с его обветренными губами, которые увлажнить бы собственными... …как раз так о своих лучших друзьях не думают! Черт. Черт. Черт. Что Майку с этим делать?! Он пытается продолжать общаться с Уиллом, чтобы все не разрушить, но это становится все сложнее и сложнее, особенно учитывая, что, похоже, один только собственный взгляд на лучшего друга уже способен все разрушить. Ему самому кажется, что невозможно быть еще очевиднее, чем это получается у него, так что по одному слову, взгляду, интонации, уже можно понять вообще все, как бы сильно ни пытался сдерживаться и быть нормальным. Если только Уилл каким-то образом узнает, догадается, как именно, что именно Майк о нем думает – наверняка тут же возненавидит и будет прав… Хотя нет. Возненавидит вряд ли. Не потому, что Майк ненависти не заслуживает – заслуживает, еще как. А потому что у него слишком теплое, понимающее и большое сердце для этого. Наверняка Уилл примет его даже такого, неправильного и грязного, с такими мыслями о своем лучшем друге, но это в любом случае все разрушит, потому что иначе не может быть. Наверняка все между ними станет неловко и напряженно, чтобы планомерно, шаг за шагом приняться рассыпаться и распадаться до тех пор. Пока наконец уже ничего не останется. …а сейчас что, ты уже не делаешь все неловко и напряженно? – ехидничает внутренний голос, отчего-то интонациями очень уж походящий на Макс – по всей видимости именно она отвечает за то, чтобы швырять в лицо Майка всю неудобную для него правду. Но он пытается. Правда, очень сильно пытается! Пытается быть хорошим другом для Уилла, пытается быть хорошим парнем для Эл, пытается не быть придурком для всех вообще. Получается так себе. Как не быть придурком в мире, где назвал свою девушку именем своего лучшего друга во время поцелуя? Сколько бы Майк не убеждал как себя, так и Эл – но больше все-таки себя, – что назвал тогда ее имя, он не то чтобы сам хоть сколько-нибудь в это верит. Чем больше убеждает – тем меньше верит. Это будто разрушило внутри него какую-то плотину, которой отгораживался годами от всего того, что у него к Уиллу, притворяясь, будто это нормально и по-дружески. А теперь оно хлынуло наружу, погребая Майка под собой. Так, что ему. Нечем. Дышать. Теперь находиться рядом с Уиллом становится все сложнее и сложнее, Майк постоянно дергается в близи с ним, отшатывается, держится на расстоянии, фальшиво улыбается, искусственно смеется, несет какую-то наигранную чушь, вроде попыток обсуждать гребаную погоду. Даже когда вроде бы не грубит, все равно ведет себя, как придурок. Не хочет всего этого, но иначе просто не получается.

***

Хотя Уилл пока что ничего не говорит, никак происходящее не комментирует, по одним его непонимающим, уязвленным глазам видно, что ему от всего этого больно. Больно. Больно. От этого больно самому. Знать бы еще, как все остановить!

***

Когда Майк в один из дней заходит в кабинет и видит там Уилла, стоящего на носочках перед шкафом и пытающегося дотянуться до коробки на верхней полке, то глубоко вдыхает, медленно выдыхает, сдерживая желание развернуться и тут же сбежать до того, как опять где-то облажается. Все нормально. Он может быть нормальным. Не зависать сейчас и не пялиться на своего лучшего друга – делать это он себе запрещает, – а подойти, пошутить, помочь, ограничить все привычными для него дружескими действиями Да, это вполне под силу Майку. Определенно. Так что, нацарапав кое-как какие-то ошметки решимости, он делает шаг вперед и подходит к Уиллу, становится позади него, придерживая коробку, которая вот-вот норовит упасть ему на голову, и спрашивает, пытаясь изобразить легкомысленный и веселый тон: – Что, росточком не вышел, Байерс, до какой-то коробки дотянуться не можешь? – У меня-то как раз нормальный среднестатистический рос, это просто ты – долговязая каланча, Уилер, – не остается в долгу хмыкнувший Уилл, и хотя все еще стоит спиной, Майк все равно почти может увидеть, как он закатывает глаза и чуть ухмыляется, от чего непроизвольно ухмыляется сам. – Это просто зависть в тебе говорит, Байерс. Ты и сам хотел бы быть таким же высоким и шикарным. Похоже, Уилл что-то отвечает ему, но Майк уже этого не слышит. Потому что в этот момент осознает свою ошибку. А было огромной, огромной ошибкой подходить вот так к нему и становиться у него за спиной, потому что теперь расстояние между ними совсем мизерное, они едва не соприкасаются, а Майку открывается отличный вид на плавный изгиб бледной шеи. В ушах у него вдруг появляется белый шум, в котором различается только заполошный грохот сердца. Язык непроизвольно проходится по губам. Сейчас капель пота на шее Уилла нет, но отчаянное желание наклониться и попробовать его кожу на вкус – вот же оно, просыпается, накаляется, кроет все сильнее. Дыхание сбивается. Хочется прижаться губами, лизнуть, прикусить, остаться следом, узнать, какая будет реакция, а потом развернуть в своих руках и… И… …и Уилл разворачивается сам, смотрит хмурым, непонимающим взглядом, и Майк осознает, что он так и продолжал говорить что-то, а, не получив реакции на свои слова, очевидно, решил обернуться и проверить, что не так. Поэтому теперь они оказываются нос к носу, едва ими не соприкасаясь, и огромные, ясные глаза напротив распахиваются шире, а слова, которые он там собирался сказать, умирают на его чуть распахнутых губах, к которым взгляд тут же и прикипает. Удерживаться от того, чтобы наклониться и коснуться их своими, становится почти невозможно. Атмосфера между ними опять принимается накаляться и становится тяжелее, совсем как тем утром, когда все началось со щекотки, а привело к тому, к чему привело. Когда Майк заставляет себя перевести взгляд на глаза Уилла, но вновь видит след чего-то хищного в его обычно добрых и ясных радужках, и это совсем делу не помогает, потому что тащит к нему все сильнее. Сильно настолько, что этому невозможно сопротивляться. Сильно настолько, что Майк начинает наклоняться с явным намерением узнать то, что ему, кажется, хочется узнать уже не первый год. Каково это – целовать Уилла Байерса… – Майк, – доносится до него сквозь белый шум и грохот сердца хриплое, хрупкое, озадаченное, вырывающееся из этих приоткрытых обветренных губ. Тех самых, о которых думал, пока целовал свою девушку. Это воспоминание в сочетании с собственным именем, сказанным таким восхитительно сбитым голосом, возвращает Майка в себя, заставляя его резко отшатнуться, отпрыгнуть так, что он, паникующий, в ужасе, врезается в стол позади. Пару секунд они просто смотрят друг на друга, пока он, тяжело дышащий, не осознает, что все, конечная, дальше бежать уже некуда. Только что Майк наконец подумал ту самую, запретную мысль. Что он хочет поцеловать Уилла. Это катастрофа. Крушение. Лайнер затонул, выживших нет, обломки сгинули в бездне. Мистер Уилер, вы стали причиной гибели всех собственных мозговых клеток, которые пали в этой катастрофе смертью совсем не храбрых. Какое наказание считается соразмерным такому? – Майк… – мягко выдыхает Уилл вновь, глядя теперь отчего-то совсем тоскливыми, теплыми и все еще непонимающими глазами; делая к Майку шаг вперед, как к загнанному в угол зверю, которого пытается не спугнуть случайно. Но он не может. Не может. Не может сейчас выдержать тепло Уилла, сочувствие Уилла, мягкость Уилла, поддержку Уилла, не тогда, когда чуть не сделал то, что, собственно, чуть не сделал. Так что Майк срывается с места и уносится оттуда, игнорируя прилетающее в спину собственное имя.

***

Ему нужно что-то сделать. Как-то излечить это в себе, искоренить, опять стать нормальным.

***

Он не понимает, куда в панике его несут ноги, пока наконец не оказывается у дома Байерсов, осознавая, что, да, именно здесь находится ответ. Но ответ этот не в Уилле – даже если так отчаянно хочется, чтобы в нем, – а в Эл. Той, к кому Майк должен такое чувствовать. Только она может это исправить. Только с ней… Нормальным получится быть только с ней, да? Сделать себя нормальным. Или хотя бы притвориться… Когда Майк звонит и даже в нетерпении колотит в дверь, ему открывает озадаченная, немного встревоженная Эл, которая тут же пытается спросить: – Майк, что… – Кто-то дома есть? – прерывает ее Майк лихорадочно, потому что это единственный здравый вопрос, на который сейчас способен. Когда он получает в ответ отрицательное покачивание головой и хмурый взгляд, то словесного ответа уже не дожидается. Не может. Не в состоянии для этого. Только делает шаг вперед и захлопывает за собой дверь, после чего набрасывается на Эл. Буквально набрасывается. Иначе это очень сложно назвать. Может быть, все дело в интенсивности, в панике думает Майк. Или в намеренном усилении мощи тяги между ними. Что, если он просто был недостаточно напористым, хотя Эл сама говорила, что она только за, и потому между ними никаких искр и фейерверков никогда не случалось? Но если ему удастся исправить это… Если прислушаться к ней… Если… Может быть, если они все-таки переспят… Это исправит самого Майка? Сделает его наконец-то нормальным? Заставит почувствовать то, что он должен чувствовать, к своей девушке, а не к своему лучшему другу? Как ему поступить, чтобы быть обычным?! Без всего этого… Без всего… Когда Майк вжимает Эл в стену собой, сминая ее губы своими, он отчаянно ждет чего-то, ну хоть чего-нибудь, какого-то всполоха, вспышки внутри себя, хотя бы намека на жар. Ждет пусть и отдаленного зарева того, что ощущает от одной только близости Уилла. Но ничего. Ничего нет. Ничего нет, когда Майк целует ее, когда скользит ладонями по изгибам тела, когда вклинивается коленом между ног. Это не то. Все не то. Ему нужно не это. Не мягкое, теплое и податливое. Ему… Ему нужно не это. Он хочет твердости, силы мышц, хищного блеска в глазах. Он хочет Уилла. Он хочет Уилла. он хочет Уилла Уилла Уилла Он хочет всего именно от Уилла – как мягкого, так и твердого, как грубого, так и ласкового, как теплого, как и обжигающего. Потому что дело совсем не в интенсивности, не в грубости, не в том, чтобы искусственно усиливать мощи тяги между ними. Такое невозможно создать искусственно. Либо есть – либо нет. Так уж вышло, что с Эл – нет. Но вот с Уиллом… Эти мысли, страшные осознания приводят Майка в отчаяние, топят его в ужасе и отвращении себе, заставляют целовать Эл еще настойчивее, стечь поцелуями на ее шею, понимая, что это совсем не та шея, которую ему хочется целовать, пробовать на вкус, оставаться на ней следом. Но ему нужно… Нужно… Может, если постарается, приложит больше усилий – но получится переделать себя, это в себе изменить… Сделать себя нормальным… Нормальным… – Майк, – доносится до ушей тихое, и даже это – не то. Не хватает мягкой хрипотцы в голове. Не хватает нежности в силе имени. Не хватает Уилла. Тут руки Эл вдруг сжимаются на его рубашке сильнее, чуть отталкивая от себя, а ее голос становится тверже и увереннее, когда она произносит: – Майк. Остановись. Это действительно его останавливает. Надежнее, чем если бы Эл отшвырнула своей силой. Всего лишь два слова – а они прилетают оплеухой по лицу, и он сам отшатывается, самого себя отшвыривает от нее, врезаясь в противоположную стену и с ужасом глядя на нее, пока тяжело, загнанно дышит, и его паника, отвращение к себе обретают новые грани по мере того, как мозг наконец вновь включается. А вместе с этим начинает накрывать осознанием всего масштаба того, что сейчас делал. Что сейчас чуть не сделал. Ужас мешается с тошнотой и вдруг хочется проблеваться от омерзения к самому себе. Майк же даже… Даже не спросил разрешения… Просто ворвался, прижал ее к стене и набросился, как какой-то урод… Да он и есть урод, который даже сделал это не потому, что так отчаянно ее хочет – а потому, что так отчаянно хочет ее брата. Как невероятно логичное следствие этого – решил потрахаться с ней, чтобы попытаться это в себе исправить. Эл заслуживает большего. Уилл заслуживает большего. Все они заслуживают большего, а Майк просто урод, который должен держаться от них подальше. – Проси меня. Прости, Эл. Прости, – надломленно, рвано выдыхает он, хотя даже не думает, что прощения заслуживает. А если бы Эл не сумела сказать ему остановиться? А если бы сказала, но Майк не стал слушать? А если бы… Если бы… – Прости, – почти скулит он, а Эл, не выглядящая ни испуганной, ни обвиняющей, лишь встревоженной и запыхавшейся, делает шаг к нему, почти такое же осторожный, как и Уилл до этого, будто к загнанному зверю, и мягко говорит: – Не нужно, Майк. Все в порядке. Ты же остановился, когда я сказала тебе остановиться. Очень правильно считывает она ход его мыслей, понимая без лишних объяснений, за что именно так отчаянно прощения просит – по крайней мере, частично правильно, потому что Майк в ужасе от самого себя не только из-за того, что вот так ужасно себя с ней повел. Но еще… Еще… – Мне жаль, – рвано выдыхает он, хотя не считает, что сможет заслужить прощения, даже если будет десятилетиями снова и снова эти слова произносить. Смутно понимает, что перед глазами вдруг отчего-то начинает туманиться и фокус мира все сильнее теряется, размывается, но ему все равно удается уловить тоску и понимание в глазах Эл, когда она делает еще один шаг к нему, отвечая тихо: – Из-за чего тебе жаль, Майк? Потому что ты на самом деле хочешь целовать не меня? Вновь попадает она в самую точку. Из горла Майка вырывается какой-то странный, жалобный скулеж и он оседает, почти рушится на пол, запоздало осознавая, что туман перед глазами – это на самом деле влага, которая теперь льется по его щекам, пока он уже совсем тяжело дышит, захлебывается сбивчивыми, судорожными вдохами, которые совсем не доставляют кислород в легкие, и ощущает себя так, будто сейчас задохнется. То, что должна сделать Эл – это развернуться и уйти. Оставить его здесь подыхать, потому что только этого он не заслуживает. Всем, наверное, станет легче, если Майк Уилер сдохнет уже наконец. Разве нет? Но вместо этого он сквозь пелену перед глазами замечает, как она присаживается на корточки напротив и обеспокоенно спрашивает: – Это паническая атака, да? Джойс учила меня… Ну же, Майк. Тебе нужно дышать со мной, ладно? Потому что Майк безоговорочно ей доверяет, ему удается кое-как к Эл прислушаться, полностью, бездумно подчиниться ее словам, потому что сам соображать сейчас не способен. Какое-то время они просто синхронно дышат, пока наконец не уходит ощущение, что он сейчас задохнется, и дыхание более-менее выравнивается. – Так лучше? – осторожно спрашивает она, когда изменения к лучшему становятся относительно стабильными. – Мне все еще хочется сдохнуть, но я больше не чувствую себя так, будто и правда сейчас сдохну, – хрипит криво дернувший уголком губ Майк, считая успехом уже то, что опять может проговаривать такие длинные предложения и даже вкладывать в них легкий сарказм, пусть на самом деле это и полная правда. Посерьезнев, он как может сейчас твердо и уверенно, уже куда более осознанно произносит: – Мне правда очень жаль, Эл. – Да, ты что-то такое уже упоминал, – невесело улыбается ему Эл, и с грустью и тоской отвечает, глядя внимательными, какими-то невыносимо мудрыми глазами: – Думаю, на этом все, да? Для нас с тобой, как для пары. На самом деле, давно уже нужно было поставить в этом точку, но я все еще на что-то надеялась. Глупая. – Никакая ты не глупая, – хмурится Майк. – Это я урод. Я… Четырнадцатилетний Майк Уилер требует начать убеждать ее, что ничего не изменилось, что они все еще могут и должны быть парой, что им суждено быть вместе, что у него есть к ней те самые чувства, о которых ему так сложно говорить. Но хватит. Ему уже не четырнадцать. Пора начинать нести ответственность как за свои действия, так и за свои чувства. Хватит притворяться. Хватит прятаться за происходящим между ними от самого себя. Эл заслуживает правду, так что хватит, хватит, хватит ее мучить и использовать в качестве щита против. В общем-то. Как раз самого себя. Той части себя, которую так страшно признавать. – Я так сильно хотел бы любить тебя так, как ты заслуживаешь, как я должен, – рвано и безысходно выдыхает Майк. – И мне очень жаль, что я не могу. Это правда. Полностью, от первого до последнего слова. Он любит Эл, правда любит, просто… не так. Не так, как хотелось бы. Не так, как ему положено. Видимо, это никогда не было так, просто удобным казалось себя обманывать, притворяться обычным, нормальным с ее помощью. Теперь это не может продолжаться. Она заслуживает большего, лучшего, чем и дальше тратить время на Майка, который никогда не почувствует к ней этого, как бы ни пытался и ни хотел. Все было бы настолько проще, если бы он был на это способен. – Тебе не за что извиняться, Майк, – хмурится Эл. – Нет никакого способна, которым ты должен меня любить, и это не твоя вина, если твои чувства ко мне другие. Ты же не можешь заставить себя любить меня так, я это понимаю и не виню тебя, – хотя она выглядит все более и более невыносимо грустной, в ней нет ни следа обвинения или обиды, только тихое смирение и понимание, и от этого становится лишь хуже, вина душит лишь сильнее. Может, если бы Эл наорала на него и ударила так, как он заслуживает, Майку стало бы немного легче. Может быть, если бы хоть так на совсем небольшую долю расплатился за все, что натворил, то хватка вины чуть ослабла бы. Какой же он все-таки эгоист. – Надо было просто отшвырнуть меня своей силой, когда я полез к тебе, приложить меня тупой башкой хорошенько, – хрипит он, и попытка изобразить шутливый тон выходит не очень-то успешной. Наверное, потому, что Майк серьезен. А Эл просто коротко дергает уголками губ, качая головой: – Я знала, что мне это не понадобится, и, даже если ты сегодня чуть-чуть сошел с ума – остановишься, стоит попросить. Чувство вины продолжает нарастать. Такое доверие с ее стороны кажется ужасно незаслуженным. – Я даже немного завидую Уиллу, – тоскливо улыбается она. – Из-за меня ты никогда так с ума не сходил. – А при чем здесь Уилл? – голосом на пару тонов выше выпаливает дернувшийся Майк, совсем такой реплики не ожидая, а теперь ощущая, как начинают гореть щеки, пока Эл невпечатленно на него смотрит и твердо припечатывает: – Майк. Друзья не лгут. Нет, ну серьезно. Теперь вот до конца жизни будет по затылку этой фразой бить, да? Но он сдувается, понимая, что отрицать и дальше поздно, да и Эл заслуживает правды после всего, что Майк ей сделал, так что вздыхает безнадежно: – Я настолько очевидный? – Если вспомнить, что ты назвал меня его именем, когда мы целовались? Очень, – вскидывает бровь Эл, и пока Майк виновато морщится от воспоминаний, она фыркает, продолжая: – Говорю же, мне давно нужно было все прекратить. Но я твердила себе, что, может, мне только мерещится то, как ты на него сморишь и как загораешься рядом с ним. Пыталась поверить в то, что мне и правда тогда только померещилось Уилл в Эл. Но нужно было давно уже перестать обманываться. Наверное, ему не стоит удивляться, что она заметила и догадалась даже без того фиаско с вырвавшимся из Майка именем. Эл всегда была очень наблюдательной и проницательной. Хотя она не всегда правильно умеет интерпретировать свои наблюдения из-за недостатка знаний во всяких социальных взаимодействиях, но это дается ей все лучше и лучше, а в данном случае и вообще нигде не ошиблась. – И ты… Не злишься? – осторожно спрашивает Майк, и когда Эл качает головой, бросает ей ее же обожаемую фразу: – Друзья не лгут. Невесело фыркнув, Эл исправляется: – Ладно, чуть-чуть злюсь и мне чуть-чуть больно. Но это вы вдвое, – мягко улыбается она с теплом в глазах. – Ты – мой лучший друг, первый поверивший в меня и поддержавший меня человек, а Уилл – мой брат, человек, ставший мне семьей. Я хочу, чтобы вы оба были счастливы. Если вы будете счастливы друг с другом, то я рада за вас. Из Майка вырывается горький смешок и он больше инстинктивно, чем осознанно, припечатывает: – Нет. Это невозможно. Уилл точно не чувствует ко мне того же. Чтобы даже на секунду не позволить себе поверить в обратное. Что ему потом делать, если вдруг поверит, но тут же придется столкнуться с реальностью, которая полностью эту веру разбивает? Без того чувствует себя так, будто вот-вот рассыплется, новых ударов ему точно не нужно. Взгляд Эл становится каким-то сложным и недоверчивым, она внимательно смотрит на него пару секунд прежде, чем вздохнуть. – Я знаю, что ты умный, Майк, но иногда ты такой дурак. – Я, конечно, не могу оспаривать это утверждение, – удивленно моргает Майк и хмыкает. – Ну, вторую его часть. Но к чему конкретно оно относится? На это он получает только еще один тяжелый вздох и недоверчивый, мягко-раздраженный взгляд. Вместо того, чтобы напрямую ответить, Эл хмурится и уверенно произносит: – Расскажи ему, Майк. Хотя бы потому, что Уилл имеет право знать. Поморщившись, как от зубной боли, Майк вынужден признать, что так и есть. Конечно же, так и есть, он и сам это отлично понимает. Ощущает, как чувство вины уже вгрызается клыкасто в кости при мысли о том, что скрывает от лучшего друга что-то настолько… Существенное. – Ты права. Я знаю это. Знаю, – признает он, но тут же добавляет тише и узявимее: – Просто… Это сложно ладно? – безнадежно выдыхает Майк, почти умоляя Эл понять, и отчаянно зарывается пальцами себе в волосы, продолжая: – Я годами это отрицал. Все еще не полностью осознал и принял. Мне так страшно, Эл. Так страшно. Это же неправильно, грязно, уродливо… – Что неправильно, грязно и уродливо? – хмурится Эл. – Иметь чувства к Уиллу? Любить Уилла? Думаешь, он этого не заслуживает? Майк дергается от того, как просто она допускает – почти констатирует – то, какие именно чувства он к Уиллу испытывает, так легко конкретизируя то, о чем ему даже думать страшно и больно. Но его внимание тут же переключается на саму суть ее слов, из-за чего удается быстро отвлечься на то, чтобы ответить: – Нет! Конечно, нет! – искренне выпаливает он. – Уилл заслуживает всего лучшего, но в этом и проблема. Ужасно, когда это испытывают к нему именно я… – То есть, убеждать себя в том, что ты любишь так меня, и лгать как самому себе, так и окружающим – это нормально? Но действительно любить так Уилла – уже уродливо и неправильно? Ты же понимаешь, что это нелогично, Майк? – хмурится Эл, озадаченно указывая на этот очевидный изъян в рассуждениях. Потому что даже спустя все эти годы ее сознание остается свободно от всяких глупых предрассудков, так что она рассуждает ясно, трезво, как адекватный человек. Теоретически, здравой частью себя Майк понимает, что она права и здесь. Но другая его часть, годами скрывавшая это от самого себя и уверенная в гнилостности таких чувств, убежденная сотнями, тысячами, миллионами голосов других людей, утверждающих, что это мерзко, чувствовать такое к кому-то своего пола – побеждает. Перекрывает собой здравое и заставляет стыдиться себя и этих чувств, испытывать к такому себе отвращение. Когда Майк ничего не отвечает, лишь стыдливо на нее глядя, Эл вздыхает и тише, грустнее спрашивает: – Это из-за того, что остальной мир плохо принимает таких людей, как ты? Мне рассказывала Макс. Я не понимаю, почему любить кого-то своего пола это что-то плохое, но мир иногда такой странный и не всегда в хорошем смысле, – в очередной раз попадает она в точку, морщась, и, не дожидаясь от Майка подтверждения, серьезно произносит: – Но ты же знаешь, что Уилл не будет одним из таких людей? Даже если ты прав, и он не испытывает к тебе того же, точно не станет относиться к тебе хуже. – Да. Да, я знаю, – сипло признает Майк. Потому что даже его внутренний страх перед этой частью себя не может перекрыть все то, что он знает об Уилле, и заставить верить, будто он стал бы вести себя, как какой-то урод. Как сам Майк, например. Хах. – Но все равно страшно, – совсем тихо выдыхает он. Вместо того, чтобы продолжить настаивать и убеждать, Эл только грустно, с пониманием на него смотрит какое-то время и наконец убежденно произносит: – Тогда просто помни, что у тебя всегда буду я. Я никогда от тебя не отвернусь, Майк. Я знаю, что иногда это очень сложно – справляться с собственными страхами. Даже если осознаешь, насколько они нелогичные, это еще не значит, что их легко победить. Так что, если тебе нужно время, дай себе время. Но не тяни слишком долго, или можешь все потерять. – Я боялся, что потеряю и тебя. Когда ты все поймешь, и мы уже не будем… Знаешь… Эл-и-Майк, – виновато признает он, и Эл качает головой, уверенно отвечая: – Конечно, ты меня не потеряешь. Это глупо. Ты важен мне, так будет всегда. Я даже думаю, что это пойдет нам на пользу. Когда тебе больше не придется притворяться, будто ты ко мне что-то чувствуешь, а мне, будто ты хорошо целуешься, – вскидывает она бровь, и Майк удивляет себя тем, что у него находятся силы сипло рассмеяться, отвечая в попытке изобразить возмущение: – Эй! Я не настолько плох! Но Эл просто ему ухмыляется, а затем вдруг подается вперед, обнимая, осторожно, мягко и тепло, и Майк с готовностью обнимает ее в ответ, осознавая, насколько это приятнее теперь, когда не нужно делать вид, будто у этого больший контекст, чем дружеский. Насколько это облегчение. – Мы будем в порядке, Майк. Даже если нас больше нет. Может быть, как раз потому, что нас больше нет. Я не жалею о том, что мы были, но хорошо, что это закончилось, потому что так должно быть. Если бы мы тянули дальше, думаю, только сделали бы друг другу больнее. Так что. Да. Мы будем в порядке. В этот момент Майк в эти слова верит. Верит, что это к лучшему.

***

Верит. По-настоящему верит, а не только себя в этом убеждает.

***

Когда он просит Эл повременить с тем, чтобы рассказывать остальных об их расставании, та хмурится озадаченно и не слишком довольно, но не настаивает. Майк просто не готов рассказать. Он понимает, что это нелепо, и у их расставания могла бы быть уйма причин, и эти причины, в общем-то, ничье больше дело, кроме них двоих, а друзья у них хоть и любопытные, все-таки знают, когда не нужно лезть не в свое дело. Но у него внутри живет иррациональный, глупый страх, будто, как только все узнают об этом, то поймут и все остальное о нем. Потому что это же Эл. Она замечательная, чудесная, добрая, умная, хорошая, и единственная причина, почему такую девушку можно добровольно упустить – это только если девушки не нравятся в принципе. Ему это кажется настолько логичным, что странно, если кто-то не придет к той же мысли. Потому для остальных они пока что еще вместе, но зато между ними двумя неловкость очень быстро уходит и все на самом деле довольно скоро становится куда легче и приятнее, чем было когда-либо. Теперь, когда Майку не нужно притворяться ни перед Эл, ни перед самим собой рядом с ней, даже дышать свободнее и приятнее. Сейчас он жалеет о том, что не сделал этого раньше. Что сделал таким ужасным способом. Им давно следовало расстаться и остаться друзьями, оказывается, попытка построить отношения все для них только портила. Но, с другой стороны, в таких условиях Майку не за чем было бы прятаться от самого себя и своих настоящих чувств, и, как бы эгоистично и по-уродски это ни было, но он не знает, как тогда со всем справился бы. Не знает, как справиться с этим сейчас, когда прятаться больше не за чем. Если с Эл все становится легче. То с Уиллом – только напряженнее. Конечно, Майк понимает, что он сам – причина этого. Понимает – его лучший друг даже не знает, в чем проблема, из-за чего так явно растерян и так явно можно увидеть его боль. Понимает – действительно нужно все ему рассказать. Просто не знает, как это сделать, ничего не разрушив и самому не разбившись в процессе.

***

Но по мере того, как все ярче становится привкус их грядущей потерянной дружбы, Майк с отчетливым ужасом осознает, что тянуть и дальше нельзя. Нужно рассказать. А иначе он в попытке свои глупые чувства скрыть как раз придет к тому, чего так боится, и точно потеряет лучшее, что в его жизни когда-либо было. Дружбу Уилла.

***

В последнее время он, по понятным причинам, совместные ночевки не предлагал. Но решает предложить в этот раз. Чтобы обо всем рассказать, открыться, дать Уиллу возможность вдоволь наораться на него, врезать ему, что там еще он захочет сделать. Правда, слишком громко орать все-таки нельзя, остальная семья дома… Но вот бьет пусть, сколько захочет, Майк приложит все усилия к тому, чтобы оставаться тихим. Но он понимает, как это нелепо. Потому что Уилл – не тот человек, который попусту размахивает кулаками даже с теми, кто этого заслуживает. Для такого нужно, чтобы как минимум угрожали близким ему людям и выбора действительно не осталось. Так или иначе, но Майк набирается решимости рассказать. Он сможет. Наверное. Теоретически. Точно сможет!..

***

…сдохнуть в процессе, пока будет пытаться признаться. Уф.

***

Когда Майк предлагает на этот раз Уиллу переночевать у себя, нетипично для себя в такой знакомой ситуации нервничая – хотя еще недавно все было так легко! – то вместо привычного добродушного спора получает лишь пронзительный, немного подозрительный взгляд. – Допустим. Посмотрим, что из этого выйдет, – по итогу только произносит серьезно Уилл. Чем, сам того не зная, заставляет нервничать только сильнее. Когда он уходит в душ, Майк заваливаться на кровать. Пялится пустым взглядом в потолок. Нервно дергает коленом и пытается как-то справить с тошнотой. Мысленно проматывает все то, что собирается сказать, снова, и снова, и снова, чтобы точно не сбиться, не облажаться, не забыть в ключевой момент все нужные слова. Хотя все равно почти уверен, что забудет. Хах. Да, он знает, что Уилл не станет испытывать к нему отвращения, не возненавидит, не будет относиться хуже, но страх от этого никуда не уходит, так что Майк проводит время до его возвращения за тем, что его от предполагаемой речи швыряет к простому прокручивает в голове панических мыслей. Швыряет от… …я точно могу это сделать. До… …я никогда и ни за что не смогу это сделать, надо выйти из окна, пока еще есть такая возможность, ай нет, здесь слишком низко, все равно выживу, только что-нибудь себе сломаю, а тогда уже от Уилла будет некак бежать. В общем, это сложные несколько дней. То есть, несколько часов. То есть, несколько минут, которые проходят до того момента, пока вновь скрипит дверь и заглянувший Уилл смущенно произносит: – Эм… Ты обещал принести мне и положить под дверь чистую одежду, но не сделал этого, а свою я отправил в стирку, так что мне, вроде как, нечего теперь надеть. Ты, наверное, на что-то отвлекся, но… Хм… Может, сейчас что-нибудь?.. Встрепенувшийся Майк тут же подскакивает на ноги, запутываясь в них и чуть не падая. Только теперь он понимает, что, да, действительно обещал, но потом так погрузился в свои панические мысли, что обо всем на свете забыл – Черт! Да! Прости! Я сейчас! – принимается частить он. Лезет в шкаф, чуть не пропахивая носом пол по пути, и принимается подыскивать подходящие футболку и брюки. А когда возвращается с найденным к Уиллу, открывая рот, чтобы вручить одежду и опять извиниться – то так и остается с челюстью, которая отвисает настолько сильно, что вот-вот коснется пола. Потому что, когда он заглянул и привлек внимание, Майк не смотрел в его сторону, разве что вскользь мазнул взглядом, тут же ломанувшись искать одежду. Зато смотрит на него сейчас, неловко мнущегося у двери, одетого в одно полотенце, низко висящее на бедрах. К такому жизнь Майка не готовила. Его гейское сердце для испытаний такого рода не тренированное. Только запоздало он осознает, что впервые мысленно, пусть и косвенно, признал себя геем. Но ему прямо сейчас не до паники на этот счет, потому что он паникует из-за полуголого мокрого Уилла, стоящего посреди его комнаты. По одной панике за раз, ладно? А то Майк не вывозит! Не в эти секунды, когда слишком уж отчетливо, так сказать, наглядным путем выясняет и осознает, что от худощавого мальчишки, которого когда-то знал, уже почти ничего не сталось, и хотя он теоретически понимал, что Уилл немного подкачался, ощущал это под своими ладонями, когда они обнимались, но впервые видит так… Опять же. Очень наглядно. Так что никто не может винить его за то, что связь между его ртом и мозгом теряется, ладно? – Я… Эм… Это… – очень внятно и конструктивно выдавливает Майк из себя, являя собой образчик великого красноречия, лишь смутно помня, что, вроде, должен был что-то сделать, что-то Уиллу отдать, но что именно память подсказывать отказывается. У него все микросхемы в голове перегрелись и вот-вот взорвутся! Не вините его, ладно? Зато при этом рука, игнорируя сигналы мозга, уже поднимается, большой палец стирает каплю, текущую на скуле Уилла, пока сам Майк будто со стороны восторженно за этим наблюдает – пусть не пот, а вода, но и это катастрофически горячо. – Ты мокрый, – хрипло выдавливает он из себя. – Гениальное наблюдение, – хмыкает сухо Уилл, принимаясь насмехаться над ним, хотя щеки его почему-то чуть-чуть заливаются румянцем. – Возможно, я шокирую тебя этим, Майк, но люди, выходящие из душа, иногда бывают… ну, знаешь… мокрыми, – делает он преувеличенно большие глаза и это приводит Майка в себя достаточно для того, чтобы фыркнуть и с нежностью покачать головой, отвечая: – Иногда ты такой придурок. – О, я учился у лучших. – Благодарю на комплимент… – Лукас, Дастин, Стив, Робин, еще уйма кандидатур, выбирай, какую захочешь. – Говорю же – придурок, – смеется Майк, ощущая такое сильное облегчение из-за того, что они все еще могут шутить друг с другом, а значит, их дружба не полностью потеряна, он сам еще не все потерял и разрушил. Но, похоже, твердо намерен это сделать. Потому что в следующую секунду его взгляд опускается на губы напротив, уголки которых приподняты в такой прекрасной, дразняще-теплой улыбке, а смех застывает на собственных, пока сердце срывается в безумный ритм. Майк не железный, ладно? Ему и перед обычным-то Уиллом сложно устоять, а когда он стоит весь такой горячий, мокрый, в одном полотенце… Он не отслеживает то, как руки вновь поднимается и тянутся к лицу напротив, как пальцы благоговейно к нему прижимаются, как большой проходится, почти не касаясь, по губам, от чего они чуть приоткрываются, и Майк гулко сглатывает. Когда он вновь поднимает взгляд и смотрит в глаза Уилла, то видит, что они уже знакомо потемнели и в них мелькает то хищное, к чему так сильно, непреодолимо тянет. Воздух между ними накаляется, кажется, почти физически ощутимо сбоит электричеством. А потом это просто происходит. Они тянутся навстречу друг другу одновременно, и теперь нет ни треска рации, ни мягкого Майк, ни каких-либо еще посторонних факторов, которые смоги бы привести в себя. Когда их губы встречаются – это взрыв. Это фейерверк. Это то самое, которое описывается в книжках – только намного, намного лучше, мощнее, такое, что кроет с первых же секунд и неотвратимо. Это то самое, чего никогда не было с Эл. Пропадает Майк в поцелуе вот так, сходу, просто ныряет – и тут же оказывается покружен в это по самую макушку. Уилл на вкус как свобода, и жизнь, и его летальный финал, потому что это точно приведет к чему-то катастрофическому, даже сейчас, в такой момент, совершенно не соображая, это он отлично понимает чем-то инстинктивным. Как понимает и то, что это точно будет того стоить. Здесь Майк уверен. Летального исхода для него самого – точно будет стоить. Но вот дружбы Уилла… Но в эти секунды он не способен рационально, здраво мыслить, полностью погружаясь в процесс, подаваясь ближе, устраивая руки на чужих бедрах и притягивая к себе сильнее, прижимаясь губами крепче, углубляя поцелуй, пытаясь распробовать новые оттенки вкуса, взять от этого все, что будет позволено… Когда вдруг сильные ладони его отталкивают, их поцелуй разрывается и, пока он еще дезориентированно моргает, пытаясь понять, что сейчас произошло, разъяренный Уилл уже выплевывает: – Что ты вообще творишь?! Это надежно приводит его в себя, прилетает хуком по диафрагме, заставляя включиться в реальность и ощутить, как от центра грудины растекается боль, сменяя собой все успевшее нахлынуть наслаждение. Ох. Ауч. Отшатнувшись и с ужасом начиная осознавать, что именно сейчас натворил, Майк сбивчиво произносит: – Уилл… Мне так жаль… Прости меня… Я… Я не… – Не передо мной извиняйся! – рычит в ответ Уилл и ощущение такое, что его еще никогда, даже перед Векной не приходилось видеть настолько в гневе, с такими ярко полыхающими яростью – красивыми – глазами. – А перед Эл! Ты вообще о ней подумал?! Что ты… Как ты можешь… Я бы подумал, что я это я тебя… Но ты же сам, первый… Она моя сестра! – по итогу этой сбивчивой, разъяренной речи, зло припечатывает он. А Майк, до которого медленно доходит все услышанное и он начинает понимать, что происходит, даже ощущает крохотное облегчение. О. Так вот, в чем дело. Не в том, что Уиллу было мерзко – или, по крайней мере, не только в этом. Так что облегчение становится сильнее, накатывает мощнее, и он не отслеживает тот момент, когда оно вырывается из него немного нервным смехом. Ничего удивительного, что в ответ Майк получает только больше злости, какой-то болезненной, уязвленной, вместе с рычанием: – Смешно тебе, да? Смех тут же обрывается, облегчение сменяется паникой, и он спешит ответить, наконец-то прояснить то, что, видимо, давно уже следовало прояснить: – Нет. Нет, Уилл, это… Мы с ней расстались. Еще несколько недель назад. Просто не рассказывали. Ярость моментально сходит с Уилла, сменяясь удивлением, он пару секунд просто пораженно смотрит, явно осознавая новую информацию и все, что она значит, пока наконец не выдыхает тихо: – О… Вот как… А затем он переходит в знакомый режим заботливого Уилла Байерса, всегда думающего о других больше, чем о себе, когда, кажется, совсем забывает о том, как злился на Майка считанные секунды назад, и скользит к нему ближе, а беспокойством спрашивая: – Как ты? Ты поэтому был такой странный в последнее время? О… Это объясняет, почему ты… Почему ты меня только что… – по лицу его расплывается горькая, грустная улыбка, а взгляд оттеняет разбитым небом. – Нужно было догадаться, да? С чего бы тебе еще меня целовать, если не потому, что ты ищешь какого-то утешения после разрыва с Эл? Теперь уже Майку требуются несколько секунд на то, чтобы осознать услышанное, а потом из его рта опять вырывается смех, на этот раз совсем тихий, натужный, невеселый. От иронии ситуации и того, как всегда проницательный Уилл смог попасть в цель… Но в ровно противоположном направлении. Когда тот отшатывается с болезненным, уязвимым выражением на лице, смех Майка затихает, и он морщится, вскидывает руки и спеша объяснить, пока его не поняли еще сильнее не так: – Нет, Уилл, ты все не так понял. Я… Ну, теперь уже поздно отнекиваться, притворяться, придумывать оправдания, да? Без того уже достаточно времени этим страдал. Тем более, что… – Я попросил тебя сегодня остаться у меня, потому что как раз хотел тебе все рассказать… Но тут он очень ярко и отчетливо осознает тот факт, что Уилл так и стоит перед ним в одном только полотенце, которое, кажется, только чудом все еще держится на бедрах, а это немало отвлекает Майка. Опять же, он не железный! А для такого разговора ему нужна более-менее ясная голова. Так что ему приходится наконец вспомнить, зачем вообще подошел к Уиллу, и поднять с пола одежду, которую уронил, пока они, ну, вот это самое, о чем лучше не думать во имя сохранения собственного хладнокровия. Какого-то его подобия. Протянув одежду ему, Майк неловко прокашивается: – Не мог бы ты одеться, пожалуйста? А то я… Ну… Отвлекаюсь… При этом он чувствует, как щеки у него по-глупому теплеют, и Уилл хмуро, озадаченно на него смотрит, но все-таки кивает, и Майк добавляет: – Тебе не нужно уходить. Я просто… Я отвернусь, ладно? – и тут же действительно отворачивается. Понимает, что это было так себе решение, когда слышит возню и шорох одежды позади себя, очень ясно осознавая, что в какой-то момент Уиллу пришлось убрать полотенце, так что позади оказался полностью – или почти полностью, если успел надеть футболку – голый Уилл Байерс, от чего щеки теплеют еще сильнее. О, это пытка! Прекрасная, ужасная пытка. – Я все, – наконец, произносит Уилл. Когда Майк оборачивается, из хороших новостей – он одетый, значит, можно вновь соображать. Из плохих новостей – Уилл в его одежде, а это каким-то образом всегда действовало Майка, пусть он и не понимал, почему. Зато понимает теперь. Черт. Но все-таки, сейчас сконцентрироваться получается лучше, так что, когда Уилл складывает руки на грудной клетке и спрашивает: – Ну и? О чем ты хотел поговорить? Майк заставляет себя все лишнее отбросить и сосредоточиться, потому что разговор ему предстоит не из легких. Тревога и паника опять подступают к горлу, душат, но он шумно выдыхает и наскребает всю свою – как сейчас кажется, несуществующую – храбрость, чтобы шумно вдохнуть. Наконец начать говорить: – Ты все понял правильно, но в противоположную сторону. Потому что это не тебя я целую, чтобы отвлечься от расставания с Эл. Это ее я целовал в попытке отвлечься от чувств к тебе, – горько и виновато улыбается он, ощущая, как гулко колотится в ребра сердце от силы и тяжести и собственных слов, и все нарастающей, мешающейся с ужасом паники. – Что?.. – пораженно выдыхает Уилл, глаза которого округляются. – Ладно. Ладно... – панически выдыхает Майк, понимая, что этого недостаточно, и, раз уж начал, нужно выкладывать все, а то от такого обрывка информации его можно только еще сильнее не так понять. – Нужно рассказать все по порядку, да? Хорошо. Я попытаюсь. Вполне предсказуемо все те слова, которые у себя в голове репетировал, теперь испаряются, забываются, несколько секунд он медлит, принимаясь рвано менять шагами комнату перед Уиллом. Пытаясь понять, как это сказать… Пока не осознает, что каких-то чудесных, все объясняющих, правильных слов, наверное, и не существует, а если и существуют, ему недоступным. Так что, нервно зарываясь пальцами в волосы, Майк просто принимается излагать, позволяет словам вырываться из рта и, кажется, откуда-то из грудины. – Наверное, если начинать прямо с начала-начала, то стоит вспомнить, каким придурком я был по отношению к тебе, когда нам было четырнадцать. Ну, ты помнишь, да? Моя зацикленность на Эл, то, как я грубил тебе и сколько всего ужасного наговорил, как игнорировал тебя, не писал и не звонил, пока ты был в Калифорнии… На самом деле, я писал, и звонил. Просто все мои попытки написать отравлялись в мусорку, такими фальшивыми и вымученными они мне казались, а когда я звонил к тебе, то начинал в ключевой момент паниковать и просил позвать Эл. А то, как я пожал тебе руку вместо того, чтобы обнять, когда приехал в Калифорнию? Это было ужасно, Уилл. Но я просто… Я вдруг не знал, как тебя обнимать, и запаниковал. Боялся, объятия будет слишком крепким, или слишком долгим, или еще по каким-то причинам странным, поэтому сдал назад и пожал тебе руку, как настоящий тупица. Тогда я не понимал, в чем моя гребаная проблема. Или не хотел понимать, как и следующие несколько лет. Но правда в том, что… Что у меня к тебе чувства, Уилл. Совсем не дружеские чувства. Вот оно. Произнесено вслух. Вытащено из препарированной грудины. Глаза Уилла пораженно распахиваются еще шире, но Майк не дожидается его реакции или ответа, ему нужно высказать все прямо сейчас, пока еще хватает храбрости, а слова вдруг сами начинают наружу рваться, так что он спешно продолжает: – Слушай, мне жаль, ладно? Я знаю, что это неправильно, мерзко и… И я пытался. Я так пытался почувствовать это к Эл. Стать нормальным. Но это просто не работало, понимаешь? Я убеждал себя годами, будто работает и все в порядке… Но все не было в порядке, а мой самообман наконец начал рушиться. Я больше не мог убеждать себя в том, что это все просто дружеское – то, как я пялюсь на тебя, как у меня пересыхает в горле из-за тебя, как сердце сбивается с ритма рядом с тобой. Всего этого не было с Эл. Даже наши с ней поцелуи… Это было приятно, нормально, терпимо, но и все на этом. Зато с тобой сейчас? Ты просто взорвал мне мозг, Уилл. Это было лучшее из всего, что я испытывал в жизни. Так что я… Я больше не могу от этого бежать. Не могу… Слова вырываются обреченным хрипом, и Майк ощущает себя так, будто вот-вот сломается. Но ему пока что нельзя. Нужно закончить, раз уж начал, сказать все, объяснить… – Мы с Эл… Она все поняла, так что мы расстались. Так было правильно, – горько, но светло улыбается он. – Давно нужно было это сделать. Я поступал мерзко, прикрываясь ею и пытаясь за ее счет притворяться, что я нормальный. Но я просто… Я решил все тебе рассказать, потому что ты заслуживаешь знать. Понимать, с кем ты общаешься. Но это никак ничему не помешает, Уилл! Клянусь, я научусь себя контролировать, не заставлю тебя плохо себя ощущать из-за того, что испытываю к тебе. Обещаю! Так что… Я не могу потерять твою дружбу, Уилл. Просто не могу. Я знаю, что все это мерзко, и неправильно, и я не должен к тебе этого испытывать, и… …и Майк опять принимается задыхаться, совсем как тогда, во время разговора с Эл, но сейчас прежде, чем это успело бы перерасти в полноценную паническую атаку, Уилл уже оказывается рядом, берет его лицо в свои ладони и, серьезно глядя ему в глаза, решительно спрашивает: – Ты считаешь меня мерзким и неправильным, Майк? Это быстро возвращает его в реальность, выбивает из близости панической атаки для того, чтобы возмущенно ответить, пока все его нутро ощетинивается в ответ на услышанные слова: – Конечно же, нет! – А если скажу, что я такой же, как ты? – криво дергает уголками губ Уилл. Майку требуется несколько секунд на то, чтобы понять значение этих слов, а когда доходит, первый его порыв – попросить перестать так шутить, но Майк знает, что он не стал бы, да и встревоженная, решительная серьезность в его глазах только подтверждают это. Следующие твердые, уверенные слова вырываются сами собой. – Неважно, кто тебе нравится, парни или девушки, ты все равно остаешься самым замечательным, светлым и хорошим человеком во всем мире, Уилл. Без единого сомнения, которых и не может быть. Он осознает, насколько Уилл напряжен был в ожидании ответа, только тогда тот расслабляется и коротко улыбается, спрашивая: – Ну и почему тогда ты – неправильный и мерзкий? – Потому что… – Майк морщится. – Я должен быть твоим лучшим другом. Годами ты верил, что я отношусь к тебе по-дружески, а я обманывал тебя, и… – Ну, тогда и я обманывал тебя, – пожимает плечами Уилл с явно обманчивой небрежностью. – Все-таки у меня к тебе чувства с… – он задумывается на секунду прежде, чем продолжить: – На самом деле думаю с первого дня нашего знакомства. Просто со временем они из платонических и детских стали чем-то гораздо большим. – Подожди… Что? – хрипло переспрашивает Майк, оторопело глядя в глаза Уилла. Видя там тепло, мягкость и тонны, тонны искренности. Был бы это кто-то еще – заподозрил бы шутку или жестокую насмешку. Не видел бы отражение услышанных слов во взгляде напротив, который так, так хорошо изучил – решил бы, что просто померещилось, услышал то, что хотел услышать. А так… У Майка земля ускользает из-под ног, но в каком-то очень приятном смысле, и из всех возможных ответов он выпаливает возмущенное: – У тебя ко мне чувства? Почему я об этом не знал?! – В свое оправдание могу сказать только то, что я, по-моему, был предельно очевиден, – криво и ласково улыбается Уилл, так, что гейское сердец сжимается, но Майк не перестает бухтеть: – Это я был предельно очевиден! – Возможно мы оба были предельно очевидны, но еще оба были слепыми идиотами. Давай сойдемся на этом. Они смотрит друг друга несколько секунд прежде, чем синхронно прыснуть, а затем и расхохотаться, немного истерично, но искренне, ярко. А Майк смотрит на него, не веря своему счастью, вспоминает слова Эл о том, что он… …умный, но иногда такой дурак. Она это имела в виду? Неужели, она знала? Ладно, сейчас это неважно. Но прежде, чем спрашивать, хочет ли Уилл чего-то большего между ними, хотя вопрос так и рвется наружу, Майку нужно еще кое-что важное сказать, и пока что не может позволить счастью от такого неожиданного и восхитительного подарка изнутри себя затопить. Так что он тихо и серьезно произносит: – Послушай, Уилл. Я… Я только недавно начал смиряться с этой частью себя, принимать ее, и мне очень, очень страшно. Я не знаю, когда смогу это преодолеть и смогу ли. Я знаю, что ты заслуживаешь большего, но я… Я буду стараться. Клянусь, что я буду стараться стать лучше, принять себя, перестать так к этому относиться, как к чему-то неправильному и мерзкому. Потому что чувства к тебе не могут быть неправильными или мерзкими. Ты восхитительный. Ты – лучшее, что со мной случалось. И ты стоишь того, чтобы пытаться быть лучше. Так что… Если ты готов потерпеть это… Пока я наконец научусь не бояться этой части себя… Шумный вдох – медленный выдох. Только тогда Майк наконец решается хрипло произнести: – Я бы очень хотел чего-то большего с тобой, Уилл… – Майк, все в порядке, я все понимаю, отлично знаю, как это сложно. Я готов ждать столько, сколько понадобиться, и помочь тебе всем, чем смогу, – мягко отвечает Уилл, когда Майк опять начинает задыхаться в накатывающей паники. – И я сам очень хочу большего с собой. Только тогда Майк наконец позволяет себе отпускает панику, счастливой улыбке расползтись по лицу, и свету растечься у него в грудине. Такого исхода этого разговора он никак не ждал. Но теперь, когда смотрит в глаза Уилла и видит в них свои звезды, то понимает, что ради него готов, в общем-то, вообще на все, а принять эту часть себя – вообще не цена. Ради него готов бороться с собой столько, сколько понадобится. Пока наконец не получится перестать это делать. По лицу напротив расползается такая же счастливая улыбка, которую Майк тут же пробует на вкус, прижимаясь к его губам собственными и выясняя, что поцелуи Уилла на вкус сами, как звезды. Это лучшее чувство в мире. Если вдруг окажется, что все это какая-то иллюзия Векны… Что ж, тогда Майк, как бы ужасно и эгоистично это ни было, не хочется из этого выбираться. Но тогда, чтобы прийти к настоящему, ему бы не пришлось через столько боли пройти, разве нет? Кто вообще создает идеальный мир с таким количеством испытаний?! Но и сам Уилл в его руках настолько реальный, такой, что никто никогда не смог бы повторить ни в одной иллюзии, что именно в этот момент Майк наконец полностью убеждается – нет, это все-таки… – Реально. Это реально, – выдыхает он завороженно Уиллу в губы, и тот с улыбкой отвечает: – Очень реально, Майк.

***

Так что Майк наконец позволяет себе отпустить свой самый главный кошмар и перестать бояться, что его мир разрушится и рассыплется в песок. Чтобы быть счастливым по-настоящему.