Выбор Силы

Оби-Ван смотрел, как медленно раскрываются в кипятке листья чая и позволял мыслям растворятся в паре, поднимающимся над чайником. Вместо покоя пришла волна, чужая. Он прислушался: по их связи прошла рябь мыслеобразов, будто вспышки из беспокойного сна. Энакину становилось всё труднее с каждым днём, и вскоре Оби-Вану начинало казаться, что его собственная концентрация истончается, как натянутая на свет ткань. Энакин не имел ни малейшего представления, как глубоко его состояние отзывалось в нём самом, как нарастающее напряжение вплелось в его собственное дыхание. Энакин. Он почувствовал его прежде чем увидеть фигуру, неспешно идущую по садовой дорожке. Он выглядел измотанным, это бросалось в глаза даже на расстоянии. Читалось в наклоне плеч, в вымученном ритме движений. — Энакин. Что-то случилось? Оби-Ван всматривался в него с опаской. Он видел, как Энакин искал его взгляда прежде, чем заговорить. — Если не считать моей бессонницы, то всё довольно неплохо, — уголки губ криво поползли вверх. — О, Эни, — голос Оби-Вана невольно дрогнул, — если бы я знал, как избавить тебя от неё… Энакин сел рядом, сразу придвигаясь к мастеру ближе, разворачивая корпус к нему. — А я не хочу избавляться. Я верю, что это дар. Нужно лишь понять, как его читать… Оби-Ван молчал. Он понимал больше, чем позволял себе признать. — Если есть хоть один путь изменить события… я готов пойти по нему, — наконец сказал он тихо. Энакин расслабил плечи, принимая пиалу из рук мастера. «Вот бы так сидеть рядом с ним всегда», — мелькнуло у Энакина. — Мастер… можно спросить? — Спрашивай. — Вы были привязаны к Квай-Гону? Пальцы Оби-Вана едва заметно напряглись. Его взгляд скользнул мимо Энакина. Несколько долгих секунд тишины и звук переливающегося из чайника в чахэй чая. — Сильнее, чем следовало. Оби-Ван намеренно сосредоточился на ритуале разливания чая, как будто точность движений могла заслонить его от необходимости выдержать чужой взгляд. — А он… к вам? Оби-Ван наклонился, и тень от ресниц упала на скулы, пряча выражение глаз. — Я не знал. И уже не узнаю. Всё, расспросы окончены? Мы можем просто попить чай? Энакин проглотил настоявшийся напиток и мысли стали светлее. — Однажды я наткнулся на ваш старый снимок в Голонете… — начал Энакин и запнулся, будто не рассчитал, куда идёт фраза. — Когда вы были падаваном Квай-Гона. Оби-Ван приподнял бровь, не поднимая взгляда от пиалы. — И что же в нём было такого примечательного? Энакин на мгновение задержался на том, как свет ложился на его волосы, как пряди падали на лицо при наклоне головы. — Вы… выглядели иначе, — наконец сказал он. — Моложе. Острее. Как будто… меньше берегли себя. Оби-Ван усмехнулся уголком губ. — В юности мало кто бережёт себя, Энакин. Энакин помедлил. Слова рвались наружу, но он не стал их произносить. — Но вы и сейчас… — он оборвал себя, сильнее сжимая пиалу. — Вы сейчас тоже… — и замолчал окончательно. Оби-Ван наконец поднял на него весёлый взгляд, делая глоток. — Договаривай. Энакин резко опустил глаза в пол. — Неважно, мастер. Энакин наклонился к столу, чувствуя, как волнами сжимается грудь. — Я помню, как вы… горевали, когда его убили. Вы хотели отомстить? Энакин знал, что заходит на запретную территорию. Любое упоминание о Квай-Гоне делало реакцию мастера слишком… непредсказуемой. — Да. — коротко отрезал Оби-Ван, — Я сделал выбор, как любой джедай. И человек. Энакин, уже не сдерживая себя, решился задать тот самый вопрос, давно не дававший ему покоя: — Объясните, почему вы были так привязаны к нему? Кем он был для вас? — Он был тем, — сказал он не своим голосом, — кого я любил. Энакин зажмурился, словно ему плеснули кипятком в лицо. Все мышцы разом застыли. Он не видел, но чувствовал устремлённый на него взгляд мастера, считывающий каждое его микродвижение. Короткий, глубокий толчок под диафрагмой. Энакин замер, в груди быстро сжималось и разжималось поочередно. Он вывел мастера на эту топкую почву, но чувствовал, что тонет сам. В его взгляде. В этой обескураживающе-недопустимой откровенности. Невозможно. Невозможно. Перед глазами вспыхнула картинка: юный Оби-Ван в руках Квай-Гона. Уязвимо подставляющий шею, смотрящий на него так… В груди резко, неприятно стиснуло кольцами. Словно он подглядывал через щёлку двери, за которой когда-то была вся жизнь его мастера, и куда ему вход был запрещён. — Но ведь… он же был вашим… учителем. Оби-Ван кивнул. Он слышал по связи всё. Вот Энакину резко захотелось отсесть подальше. Он чувствует себя лишним. Меня ещё не существовало, а он уже был для него всем… Оби-Вана вздрогнул, на его лице что-то изменилось, всего на долю секунды, что можно было легко принять за игру света. Внутри Энакин безмолвно кричал. — Когда его не стало, — начал он безжизненным голосом, — я хотел покинуть Орден. — Я знал, что обманываю себя. Во мне было слишком много боли… и слишком много страха. Я не мог отпустить его. Именно об этом он меня предупреждал. Энакин ловил каждое слово. То, как мастер говорил это… Он сделался в этот момент слишком хрупким. Плечи поникли, на лбу выступила морщинка. — Но меня удержали. Йода почти силой заставил остаться. И… — он замолчал, — Квай-Гон дал мне поручение перед смертью. Я не мог нарушить обещание. Энакин встрепенулся. Шепотом он спросил: — Оно касалось меня? — Да. Прозрачный свет в глазах напротив околдовал Энакина. Внезапно лицо Оби-Вана разгладилось. — Я благодарен Силе за тебя. Энакин позволил себе глубокий выдох. Теперь в облике Оби-Вана появилось что-то абсолютно новое. То, что раньше было закрыто от взора, а теперь проявлялось во всём объеме, неподвластное времени. Энакин не мог услышать его эмоций, поскольку внутри всё взрывалось полярными ощущениями. Ему причиняла почти осязаемое страдание мысль, что Оби-Ван мог любить. Любить так не по-джедайски. И одновременно так без остатка. От этой мысли стало пусто — так, будто он потерял что-то, чего никогда не имел.