Выбор Силы

7 глава Палпатин молчал, позволяя работать тишине. Энакин стоял спиной к сенатору, сцепив руки за спиной и равнодушно смотрел на скользящие между башнями потоки транспорта. Палпатин чувствовал в Силе, как присутствие юного джедая распадается на несколько слоёв: телом он был здесь, внимание витало за пределами комнаты, а мысли постоянно возвращались к одному и тому же узлу. Напряжение не выплёскивалось. Горячее и живое, оно было заперто между ним и чем-то ещё, что Палпатину пока не удалось разгадать. Его тень скользнула по полу и коснулась ног Энакина прежде, чем тот успел сделать шаг. — О чём ты хотел поговорить? — Я стал странно себя чувствовать в последнее время, — сказал Энакин, не оборачиваясь. Миллионы огней отражались в стекле, и в этом отражении Палпатин видел лицо Энакина. Брови были слегка сведены, губы напряжены. — Я вижу это, — Палпатин понизил голос, отчего слова ложились плотнее, — ты всё время прячешь что-то внутри. Это… утомляет. Энакин оторвался от окна и бросил настороженный взгляд на сенатора. — Я ничего не скрываю. Палпатин обошёл его по широкой дуге, не нарушая дистанцию, но заставляя её ощущаться кожей. — Тогда поделись со мной, — сказал он спокойно. — Что не даёт тебе покоя? Энакин сжал челюсть. Он знает? Он ощущал на себе его взгляд. Словно тот изучал редкий механизм. Каждое слово ложилось размеренно. — Ты не умеешь жить наполовину, Энакин. Ты не создан для половинчатых чувств. Когда ты любишь… ты любишь всем существом. Когда веришь, ты веришь без остатка. А когда теряешь. Чувствуешь это так, будто у тебя вырывают душу. Он остановился прямо за ним. Энакин повернулся, изумленно глядя на него. — Такие люди не могут ужиться ни с одной системой. — Но дисциплина и самоконтроль ведут к внутреннему покою. — Он начал говорить слишком быстро, словно защищаясь, но на середине его голос упал. — Только ко мне он всё не приходит. — У джедаев принято делить мир пополам. Свет или тьма. Разрешённое или запретное. Любовь или покой. Наверное нелегко быть поделённым надвое, мальчик мой? Энакин неподвижно наблюдал за сенатором, в голове крутилась лишь одна мысль: Он видит меня. Он видит это целиком. — Это не так, — вставил он тихо, — лишь привязанность под запретом. Палпатин встал рядом. — Почему они так бояться её? Привязанности сами по себе не делают нас слабыми. Но вас заставляют разрываться между тем, что вы чувствуете, и тем, что позволено чувствовать. Его холодная ладонь легла чуть ниже шеи, и дрожь прошла по позвоночнику до самых пальцев. — Но человек не устроен так. Ты не можешь вырезать любовь и остаться целым. Ты можешь лишь научиться жить без себя. Он не заметил, как Палпатин заменил одно другим. Разница стерлась почти незаметно. — Эти… чувства ведут к страху потери, — сказал он хрипло. — Нет, — тихо ответил Палпатин. — Любовь делает свободным от страха. Потому что у тебя появляется то, ради чего ты готов заплатить любую цену. Он посмотрел прямо в глаза. — А Орден этого боится. Энакин похолодел. Он хотел и боялся задать этот вопрос. — Тебе лучше спросить у своего бывшего наставника. Энакин не понял и напрягся сильнее. — Что спросить? — Прости, я не сказал? Спроси его про привязанность. Люди, которые громче всех говорят о самообладании, лучше всего знают, каково терять его. Энакину нестерпимо захотелось сжать связь, но он терпел. Не здесь. Не сейчас. — Я знаю, о чём ты хочешь спросить. Что будет, если ты выберешь другое? Энакин внимательно следил за лицом Палпатина. Его глаза изменились, стали живее. Энакин кивнул. — Тогда, — вкрадчиво начал сенатор, — ты заплатишь. Как все платят. Слова дрожали в воздухе. — И впервые узнаешь, каково это - быть цельным. Если это правда… Слова вырвались сами: — Если я… не смогу стать бесстрастным… — он услышал собственный голос как будто со стороны, — почему я в Ордене? Палпатин дал тишине впиться глубже. — Это ты должен спросить себя, — сказал он наконец. — Ради чего ты там. Ответ всплыл в голове Энакина сам собой. Ладони похолодели. Если их связь исчезнет… что останется от него? Палпатин улыбнулся едва заметно, не сводя глаз с Энакина. Он будто ждал именно этой трещины, момента, когда мысль внутри Энакина станет достаточно личной. — Ты знаешь, что меня всегда поражало в Ордене? — произнёс он почти задумчиво. — Их уверенность в собственной справедливости. Он медленно прошёл к окну, глядя на город. — Они говорят о милосердии и равновесии Силы. Но стоит кому-то выйти за границу их удобства… — он взял паузу, — и они без колебаний отрезают этого человека от себя. Ради идеи. Из-за страха потерять контроль над ним. Энакин почувствовал, как что-то внутри неприятно отзывается. Образы возникли сами. Холодные взгляды Совета. Тонкие, выверенные формулировки. Решения, принятые без него, но о нём. Если я перестану быть удобным… Мысль не оформилась до конца, но продолжала давить. Палпатин продолжал, не повышая голоса: — Скажи мне, Энакин, — произнёс он мягко, — если однажды твоя сила перестанет устраивать Орден… как ты думаешь, кого они выберут? Тебя? Или порядок? Энакин покачнулся. Он как будто уже стоял когда-то на этом краю. Как будто будущее на секунду приоткрыло занавес. Быть собой полностью. Это было таким настоящим. Его тело распрямилось, он глубоко вдохнул и в этот момент всё стало как никогда ясным. Вся его прежняя жизнь была лишь подготовкой. Внутри, где-то на границе сознания восставало безымянное нечто, превосходящее по силе всё, что он чувствовал когда-либо. И, впервые без стыда, без внутреннего одёргивания, оно нарастало, уплотнялось и не хотело снова быть загнанным в безмолвное подчинение Ордену, в который он не верил. — Свобода всегда сперва пугает, Энакин, — добавил сенатор вполголоса, — особенно, когда тебя столько лет учили отказываться от неё добровольно. Слова Палпатина окрыляли до головокружения. Он был так погружён в них, что даже забыл проверить связь. И впервые это не вызвало в нём тревогу. Сенатор был доволен своей работой. Но спустя мгновение что-то в Энакине изменилось, уголки его губ сникли, скулы выступили резче. Палпатин видел, как что-то уводило его назад. Если он выберет себя… ему придётся жить без ордена. И, возможно, без Оби-Вана. От этой мысли перехватило дыхание. Она ужасала, и, вопреки всему, манила.