Бадьян и вишня

Прошло несколько минут. А может быть, полчаса. Гарри не был уверен. Он лежал в той же позе, почти не шевелясь, подтянув колени к груди, и слушал, как за стеной медленно, монотонно скрипит от ветра старый дом. Золотистый солнечный луч, который так радовал Дамблдора, уже сполз с кровати и теперь умирал на пыльных половицах, превращаясь в тусклое серое пятно. Мысли ходили кругами. Одни и те же. Без начала. Без конца. Словно кто-то запер их в тесной, душной клетке и теперь заставлял снова и снова с разбегу биться о железные прутья. Снейп не был виноват. Эта мысль возвращалась постоянно. Упрямо. Раздражающе. Невыносимо. Гарри зажмурился до болезненных цветных кругов перед глазами. То, что произошло, по-прежнему вызывало у него глухую тошноту. Он по-прежнему не мог спокойно, без дрожи вспоминать ни эти черные глаза, ни проклятый, приторно-пряный запах бадьяна, который словно въелся ему под кожу. По-прежнему вздрагивал от звука чужих шагов в коридоре. По-прежнему чувствовал себя грязным. Испорченным. Чужим самому себе. Это всё никуда не делось. Оно не могло испариться, раствориться или исчезнуть только потому, что Альбус Дамблдор посидел рядом и рассказал красивую, печальную историю о чужой жертвенности. Гарри резко, с силой потер лицо ладонью, размазывая по коже липкое онемение. Проклятье. Он резко перевернулся на спину. Старые пружины жалобно, протяжно скрипнули под его весом. — Чёрт бы вас всех побрал, — зло, сквозь зубы прошептал он в потолок. Дамблдор не сделал Снейпа хорошим. Он не заставил Гарри внезапно проникнуться к нему жалостью или, упаси Мерлин, пониманием. Снейп оставался всё тем же невыносимым, язвительным ублюдком. Но теперь у Гарри отобрали роскошь слепой ненависти. Оказалось, что в этой уродливой схеме Снейп был не палачом, а таким же человеком, которого перемололо, искалечило и намертво заклинило внутри чужого решения.  И если Снейп не чудовище, то вся эта ситуация превращалась в какой-то абсурдный, затянувшийся кошмар, из которого, похоже. действительно не было выхода. Внезапно Гарри обожгло мыслью, от которой по спине пробежал отчетливый холод. Тот, другой Гарри… он ведь тоже наверняка часами смотрел на этот потолок. Лежал здесь, на этой узкой кровати, точно так же свернувшись набок. Слушал, как сухая ветка монотонно царапает оконное стекло. Просыпался по утрам в этой душной комнате. Засыпал по ночам. Злился. Кричал. Молчал в ответ на чужие оскорбления. Ненавидел. И постепенно, день за днем, год за годом… привыкал. Гарри нахмурился. В его голове всё ещё существовала простая, понятная логика. Один человек страдает. Другой человек причиняет эти страдания. Так устроены истории, которые рассказывают детям. Так устроены войны. Так устроена сама жизнь. Но чем больше он узнавал об этой новой, изломанной реальности, тем меньше она подчинялась привычным правилам. Словно кто-то нарочно перепутал роли. Перемешал колоду карт. Трусливо стер подписи под портретами в галерее. И теперь Гарри, сколько бы ни всматривался в темноту, никак не мог понять: кто здесь несчастный герой, кто хладнокровный злодей, а кто — просто очередной дурак, который когда-то попытался сделать как лучше, а в итоге похоронил под обломками всех остальных. Дамблдор говорил о другом Гарри. Говорил о прошедшей войне. О страшном, вынужденном выборе. О ритуалах крови и далеком прошлом. Но директор почти ничего, ни единого слова не сказал о том, что было потом. О пяти годах после. Пяти. Чертовых. Лет. Гарри резко сел на постели. Пружины под его весом недовольно, звеняще скрипнули. Пять лет. Не такой большой срок, но целая жизнь. За пять лет люди успевают вырасти. Постареть. Построить дома и сжечь их дотла. Они женятся. Разводятся. До хрипоты мирятся. Начинают ненавидеть друг друга до скрежета зубовного. Перестают ненавидеть, выгорая дотла. Заводят общие мелкие привычки. Учатся дышать в унисон и делить территорию так, чтобы не сталкиваться локтями. Они меняются до неузнаваемости. А он запертый в этой душной спальне, до сих пор знал только то, что произошло в самом начале, на отправной точке. Короткую предысторию катастрофы. И абсолютно, совершенно ничего о том, что случилось с этими двумя мужчинами за те годы, что они провели под одной крышей Тупика Прядильщика. Они ведь как-то жили всё это время. Как-то спали. О чем-то молчали за завтраком. Взгляд Гарри снова, помимо воли, метнулся к тумбочке, где на аляпистых брошюрах лежал слабый, призрачный отблеск заходящего солнца. Пыль на их обложках казалась сейчас серым пеплом. Гарри медленно протянул руку и взял верхнюю книжку. Тонкий глянцевый лист неприятно холодил сухие пальцы. «Ваш вторичный пол: первые изменения и как с ними справляться». Гарри несколько секунд смотрел на подчеркнуто жизнерадостный заголовок. Потом открыл брошюру. Сначала он действительно пытался читать. Вдумчиво. По порядку. Но очень быстро выяснилось, что авторы этих статей, по всей видимости, жили в совершенно другом мире. Или, что гораздо хуже, это он всю жизнь жил не в том мире. Первые страницы были почти безобидными. О физиологических изменениях. О повышенной чувствительности. О необходимости соблюдать режим сна и питания. О возможных эмоциональных колебаниях. Гарри даже позволил себе испытать осторожное облегчение. Подумаешь, эмоциональные колебания. После Воландеморта его нервную систему сложно было удивить какими-то колебаниями.  Но облегчение испарилось, стоило ему перевернуть страницу. Почти половину разворота занимала колдография. Гарри не сразу понял, что именно его смутило. На фотографии была семья. Обычная. Настолько обычная, что от этого становилось не по себе. Высокий темноволосый мужчина в домашнем свитере стоял на коленях перед мягким креслом и, смеясь, пытался завязать крошечный голубой носок на босой ступне сидящего напротив другого мужчины. Тот тоже смеялся, безуспешно пытаясь ему помешать. Одной рукой он придерживал раскрытую книгу, второй — машинально гладил большой округлый живот. И это почему-то показалось Гарри гораздо более интимным, чем если бы они начали раздеваться прямо на странице. Он резко отвел взгляд. Потом, помедлив, посмотрел снова. Почему-то было неловко. Так, словно он случайно открыл чужой дневник. Или вошел в комнату, куда его не приглашали. Под колдографией аккуратным шрифтом значилось: "Формирование устойчивой партнерской связи способствует эмоциональному и физиологическому благополучию омеги во время беременности." Гарри отвел взгляд от колдофота и постарался глубже погрузиться в сухие, безжалостные строчки. Разделение общества на альф, бет и омег. Социальные и биологические различия. Восприятие аттрактантов, гормональные циклы, механизмы эструса и специфика сцепки. Все это было написано с той убийственной, уверенной доброжелательностью, с которой обычно объясняют правила техники безопасности или способы ухода за садовыми растениями. Кто-то очень старательно и очень доброжелательно объяснял ему, что физиологическая потребность омеги в безопасности, близости и партнерской поддержке является не отклонением, а естественным эволюционным механизмом.  Гарри замер. Потом медленно отложил брошюру на одеяло. Закрыл глаза. И прислушался к себе.  Ничего. Никакой потребности. Никакого желания искать защиты. Никакого стремления к близости. Только усталость. Голод. И желание никогда больше не видеть ни Снейпа, ни Дамблдора, ни человека, который придумал всю эту систему. Он открыл глаза и снова взял брошюру, листая ближе к концу. Взгляд зацепился за жирную надпись внизу страницы: "В период сильного стресса омега может испытывать повышенную потребность в присутствии своего партнера". Гарри несколько секунд смотрел на эту строчку. Потом очень медленно перевел взгляд на закрытую дверь спальни. И почувствовал, как внутри начинает подниматься что-то холодное и неприятное.  Потому что за последние несколько дней он действительно постоянно думал о Снейпе. Прислушивался к шорохам. Шагам. Ловил каждый звук за пределами комнаты. Только не так. Совсем не так, так предписывала эта чертова медицинская агитка. Он думал о том, как ненавидит его. Как боится. Как хочет убраться от него как можно дальше. Это была не привязанность. Не любовь. Не потребность.  Гарри еще некоторое время сидел неподвижно, уставившись в пустоту перед собой. За окном окончательно стемнело. В стекле теперь отражалась только комната: узкая кровать, облупившиеся обои и его собственный размытый силуэт. Ответов не стало больше. Наоборот. Он чувствовал себя человеком, который пытался собрать разбитую вазу, а вместо этого обнаружил под осколками еще десяток таких же. Гарри устало потер переносицу. Возможно, Дамблдор действительно хотел ему помочь. Возможно, он даже искренне верил в то, что говорил. Но после прочитанного Гарри понимал лишь одно: он совершенно не понимал того мира, в котором оказался. И уж точно не понимал человека, чье место занял. Его взгляд снова скользнул по стопке буклетов. Если все это действительно было настолько естественным для местного Гарри... Почему он был таким несчастным? В одном Дамблдор был прав: решение принял не Снейп. Решение принял сам Гарри Поттер. Другой Гарри Поттер. Никто не тащил его к алтарю силой, не держал под Империусом. Он подписал контракт добровольно. Но зачем? Чтобы просто выжить? Гарри нахмурился. В памяти всплыло изможденное лицо Снейпа в полумраке коридора. Ввалившиеся глаза. Серый, мертвенный оттенок кожи. Дерганая усталость в каждом движении. Человек, который выглядел ничуть не счастливее своего вынужденного супруга. И это тоже не складывалось в общую картину. Если брак был спасением, почему они оба выглядели так, будто проиграли войну?  Гарри закрыл глаза, чувствуя, как виски начинает стягивать тупой обруч боли. Насколько он успел узнать Северуса Снейпа, тот обладал множеством отвратительных качеств, но никогда не производил впечатления человека, который покорно позволяет другим распоряжаться собственной жизнью. И все же он согласился. Не потому, что хотел. А потому что, по какой-то причине, решил, что обязан. Гарри снова посмотрел на брошюры. Потом — на темное окно. Потом — на собственные руки.  Нет.  Причину брака он как раз понимал. Настолько, насколько вообще мог понимать чужой выбор. Война. Крестраж. Ритуал. Меньшее из двух зол. Снейп уже говорил ему об этом. И Дамблдор говорил. И даже другой Гарри, если верить их словам, прекрасно осознавал цену своего решения. Но чем дольше Гарри об этом думал, тем сильнее чувствовал какую-то неправильность. Словно ему не хватало какого-то одного, самого главного, связующего факта. В тишину дома ворвался резкий, глухой гул. Внизу, в гостиной, со знакомым тяжелым уханьем вспыхнуло и опало каминное пламя.  Гарри вздрогнул, выпрямляясь на кровати. Внизу послышались шаги. Тяжелые. Усталые. Он вдруг понял, что за последние несколько часов сделал ровно то же, что делал всю последнюю неделю: пытался понять происходящее, не приближаясь к единственному человеку, который действительно мог дать ему ответы. Он успел обвинить Снейпа. Возненавидеть его. Испугаться. Попытаться вычеркнуть из собственной жизни. Потом оправдать. Потом снова возненавидеть. И все это — ни разу по-настоящему с ним не поговорив. Мысли о другом Гарри, о войне, о браке, о Дамблдоре ходили по кругу и неизменно упирались в одну и ту же черную фигуру в конце коридора. В человека, которого он одновременно хотел видеть меньше всех на свете и о котором думал последние несколько дней почти непрерывно. И, что раздражало больше всего, директор своим визитом добился именно того, чего хотел: заставил его вариться в собственных сомнениях. Гарри скривился. Возможно, пришло время хотя бы попытаться перестать разговаривать с собственными страхами и начать разговаривать с ним. Не потому что внезапно простил Снейпа. И уж точно не потому, что жаждал очередного скандала. Просто... Он устал прятаться. Он взял миску в руки. Фарфор был уже холодным.  Гарри поднялся с кровати. Ноги все еще неприятно подрагивали после нескольких дней голодовки, но теперь хотя бы держали его вес. Медленно выйдя в коридор, он подошел к перилам второго этажа. И замер. Внизу стоял Снейп. Зеленая мантия колдомедика резко выделялась на фоне темной прихожей. Снейп снимал перчатки. Движения были привычно резкими, но в них ощущалось какое-то тяжелое, механическое утомление. Будто последние несколько суток он существовал исключительно на силе воли. Лицо казалось осунувшимся еще сильнее, чем вчера. Под глазами залегли глубокие тени.  Гарри нахмурился. Еще вчера он бы с удовольствием отвернулся и ушел обратно в комнату. Но сейчас не получилось. Он сильнее сжал пальцами холодный фарфор миски, глядя сверху вниз на человека, чья изломанная жизнь оказалась намертво сшита с его собственной. Страх, злость, упрямое гриффиндорское отрицание — всё, что защищало его эту неделю, вдруг отступило, обнажая простую и жесткую правду. Он слишком долго избегал смотреть на происходящее прямо. Снейп стянул вторую перчатку и только тогда поднял голову. Черные глаза мгновенно нашли Гарри. На одно короткое мгновение они просто смотрели друг на друга. Без злости. Без раздражения. Без готовности к очередной войне. Снейп моргнул первым. Его взгляд скользнул по миске в руках Гарри и лишь затем вернулся к его лицу. Что-то едва заметно изменилось в напряженной линии плеч. Несколько секунд никто не двигался. Потом Гарри вдруг понял, что если сейчас промолчит, то снова сбежит. А он только что решил перестать это делать. Пальцы сильнее сжались на краю пустой миски. — Я прочитал брошюры. Снейп едва заметно моргнул. — Прочитали? Или пролистали в своей обычной манере? Гарри поморщился. Конечно. Это был Снейп. Не мог же он просто один раз ответить как нормальный человек. Он резко выдохнул. — Насчет того дня. Черные глаза слегка сузились. — Боюсь, за последние несколько дней вы обеспечили нам настолько богатую палитру неприятных эпизодов, что мне потребуется уточнение. Гарри закатил глаза.  — Когда ударил вас. Снейп замер. Всего на секунду. Почти незаметно для любого постороннего глаза, но Гарри, неотрывно смотревший на него сверху, поймал это мимолетное замешательство. — Я не должен был этого делать. Слова прозвучали глухо. Неуклюже. Будто их пришлось вытаскивать клещами. Гарри отвел взгляд, уставившись на облупившийся угол рамы пустого портрета. — Так что... — он скривился. — Простите. Несколько секунд Снейп молчал. А потом очень тихо, со знакомым сухим прищуром, произнес. — Признаться, я удивлен, Поттер. Я уже начал подозревать, что способность признавать собственные ошибки отсутствует у гриффиндорцев как биологический признак. Гарри моргнул. — Вообще-то я искренне. — Именно это обстоятельство и вызвало у меня столь искреннее изумление. Гарри почувствовал, как раздражение — привычное, почти успокаивающее — наконец-то возвращается на свое законное место. — Знаете, иногда с вами просто невозможно разговаривать. На этот раз уголок рта Снейпа едва заметно дрогнул. — А между тем вы продолжаете предпринимать попытки. На несколько секунд снова повисла тишина. Странная. Не враждебная. Просто неудобная. Словно они оба оказались на территории, где раньше никогда не бывали. Гарри неловко переступил с ноги на ногу. Холод половиц пробирался выше, к щиколоткам. — У вас шишка осталась? Брови Снейпа медленно поползли вверх. — Простите? — На затылке, — Гарри почувствовал, как начинают стремительно гореть уши, а к шее подступает глухой, жаркий прилив. — Я вас довольно сильно приложил о стену. — Поттер, я заведую лабораторией Святого Мунго, — Снейп заговорил с той самой интонацией, с какой обычно читал лекции на первом куре Зельеварения. — И если бы я был не в состоянии залечить банальную гематому на собственной черепной коробке, мне следовало бы сдать свой диплом в департамент магического здравоохранения еще до вашего рождения. Избавьте меня от вашей неуместной заботы. Гарри сердито засопел, упрямо глядя на него сверху вниз. — Я просто спросил. Из вежливости. — Разумеется. И снова тишина. Мерлин. Гарри понятия не имел, зачем вообще продолжает стоять здесь, на этой темной лестнице, сжимая в руках дурацкую посуду. Он ведь вышел не за этим. Не для того, чтобы обсуждать состояние снейповского затылка. Он медленно спустился еще на несколько ступенек, чувствуя, как деревянные доски слабо прогибаются под ногами. — Кстати, — произнес Гарри, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. — Пока вас не было, ко мне заходил Дамблдор. Снейп медленно подошел к журнальному столику и аккуратно, расправляя пальцы, положил на него свои кожаные перчатки. — Мои соболезнования. Гарри невольно фыркнул. — Да. Примерно такое же впечатление у меня и осталось. Гарри остановился посреди лестницы. Некоторое время он смотрел куда-то мимо Снейпа, в темный угол прихожей. Потом тихо, без прежнего вызова, сказал: — Знаете, что раздражает больше всего? Снейп вопросительно поднял бровь, поворачиваясь к нему вполоборота. — Я больше не могу нормально вас ненавидеть. — Какая трагедия, Поттер. Напишите об этом в «Ежедневном пророке». — Я серьезно, — Гарри крепче сжал пальцы на перилах. — Раньше всё было просто. Он усмехнулся. Коротко, невесело. Снейп никак не отреагировал. Только взгляд стал внимательнее и тяжелее. — Но вы тоже оказались в этом не по собственной прихоти. — Поттер... — в голосе Снейпа глухо звякнуло предупреждение. — Нет, дайте договорить, — слова вдруг начали выходить сами, цепочкой, цепляясь одно за другое. Наверное, потому что он слишком долго держал их внутри. — Я понимаю, почему вы согласились. Понимаю, что выбора почти не было. — Почти? — сухим, бесцветным шепотом переспросил Снейп. — Не придирайтесь к словам, — Гарри раздраженно закатил глаза, а потом снова посерьезнел. — Я понимаю всё это. Правда. Он медленно покачал головой. — Но это ничего не меняет. Вообще ничего. Снейп не шевельнулся. Он замер у столика, превратившись в монолитную зеленую статую. — Каждый раз, как просыпаюсь, я готов ненавидеть то, что произошло. То, что я здесь оказался, — голос стал тише.  Гарри сглотнул вставший в горле сухой ком. — Я всё ещё чувствую себя так, будто у меня отняли что-то важное. Словно меня заперли в клетке, а ключ выбросили. И я… — он запнулся, чувствуя, как горят уши, но упрямо договорил. — И я просто не знаю, что с этим делать. Он опустил взгляд на свои босые пальцы ног. Всё. Он высказал это.  — Я не знаю, что с этим делать – повторил он. Снейп молчал долго. Так долго, что Гарри успел трижды пожалеть о том, что вообще открыл рот. Потом тяжело вздохнул и плавным, отработанным движением достал из рукава волшебную палочку. Миска в руках Гарри неожиданно дернулась и плавно выскользнула из пальцев, подхваченная бесшумным левитационным заклинанием. Не успел он опомниться, как она уже летела через прихожую в сторону кухни. Гарри проводил её растерянным взглядом. Снейп опустил палочку, пряча её обратно, и коротко кивнул: — Сядьте. Гарри замешкался всего на секунду. Потом медленно подошел к дивану и опустился на самый край. Снейп проследил за каждым его движением. Лишь убедившись, что тот действительно сел, он сам опустился в кресло напротив. Не слишком близко. Но и не настолько далеко, как обычно. Некоторое время они сидели в глухой, давящей тишине. — Вы хотите знать, что с этим делать, Поттер? — наконец произнес Снейп, плечи под зеленой мантией Мунго окончательно опустились. — Ничего. У меня нет для вас универсального рецепта. Он поднял тяжелый, прямой взгляд на Гарри. В нем не было ни капли жалости — ни к себе, ни к парню напротив. — С этим живут, Поттер. Точно так же, как живут без руки, без ноги или с неизлечимым проклятием.  — Но должен же быть способ! — Гарри подался вперед, пальцы до белизны вонзились в колени. Голос сорвался на упрямый, злой шепот. — Не делайте вид, что всё кончено. Магия не бывает абсолютной, из любой ситуации есть выход. Вы ведь умнейший человек, вы чертов мастер зелий! Вы не могли не искать лазейку. Должен быть способ разрушить эту связь. Снейп даже не шелохнулся. Он смотрел на него сверху вниз, как на тяжелобольного, который в бреду требует вернуть ему ампутированную конечность. — Разрушить? — бесцветно переспросил он. — И что дальше, Поттер? — Я вернусь обратно! — Гарри вскочил с дивана, проигнорировав то, как предательски качнулся пол под босыми ногами. — Вы ведь прекрасно знаете, что я — не он. Я не ваш муж, я не местный Избранный, я не подписывал этот чертов брачный договор и не хочу здесь оставаться! Помогите мне разорвать это и уйти в свой мир. Вы ведь тоже этого хотите. Помогите мне вернуться! Снейп молчал несколько секунд. Его лицо оставалось неподвижным, но в глубине черных глаз на мгновение мелькнула такая глухая, выжженная годами безысходность, что Гарри невольно осекся. — Заткнитесь, Поттер, — негромко произнес Снейп. — Если бы существовал способ отправить вас обратно, я бы сделал это в первую же секунду нашего знакомства.  Снейп откинулся на спинку кресла, и в его голосе снова прорезался привычный, сухой свинец.  — Но вы, с вашей поразительной способностью не видеть дальше собственного носа, упускаете одну деталь. Портал, который затянул вас сюда, — это не летучий порох. Это была древняя стихийная магия. И ритуал, к вашему сожалению, мне неизвестен.  Гарри открыл было рот, но Снейп резким взмахом ладони заставил его замолчать. — Мы с Дамблдором проверили все, — сухо произнес он. — Фолиант, который директор дал вашему предшественнику, исчез. А без него мы не имеем ни малейшего понятия о том, что именно было сделано. — …Не верю. — Это ваше право. — Нет. Нет, не может быть просто "ничего", — Гарри сжал кулаки. — Вы хотя бы понимаете, каково это?! Быть запертым в чужом теле? В чужих обязательствах? — Лучше, чем вы думаете. — Тогда почему ведете себя так, будто мне нужно просто взять и смириться?! Гарри задыхался. Весь его пройденный опыт, всё гриффиндорское упрямство сейчас разбивались о глухую стену снейповского спокойствия. Ему до судорог в горле нужен был хоть какой-то спасательный круг. Единственный ответ, который мог бы удержать его от падения в бездну. Скажи мне, что это не навсегда. Просто произнеси эти чертовы слова. Наври, пообещай, скажи, что через год, через два, через десять лет эта удавка ослабнет. Что магия истощится. Что контракт догорит и он вернётся в свой родной мир, к своей понятной, пусть и одинокой жизни. Что угодно. Что-нибудь. Снейп смотрел на него — в упор, не мигая. Черные глаза казались провалами в никуда. Потом очень спокойно произнес: — Потому что именно это вам и придется сделать. Гарри застыл, чувствуя, как воздух в легких превращается в стекло. — Что? — Смиритесь, Поттер. Внутри что-то окончательно надломилось. — Нет! — он сделал шаг назад, лицо перекосило от ярости и глухой, беспомощной боли. — Ты врешь! Врешь, чертов ублюдок! Вы все врете! Из любой клетки есть выход! Я найду его, я разнесу этот дом, я... — Сядьте! На место! Поттер! — рявкнул Снейп, тоже вскакивая на ноги. Что-то в воздухе изменилось. Резко. Незаметно. Словно перед грозой. Гарри замолчал на полуслове. Потом побледнел. Потому что запах ударил внезапно. Пряный. Горький. Душный. Что-то горячее, тяжелое и опасное. Оно не просто ощущалось. Оно давило. Вдавливало в пол. Ломилось под кожу, заставляя ослабленные колени подгибаться. Гарри судорожно вдохнул и тут же пожалел об этом. Перед глазами поплыли мутные круги. Сердце дернулось и забилось неровно. Желудок болезненно скрутило. — Поттер? Голос Снейпа донесся словно издалека. Каждый вдох становился тяжелее предыдущего. Проклятый запах был повсюду. В легких. В крови. Под кожей. Гарри пошатнулся. Пальцы вцепились в спинку софы так, что ткань затрещала. К горлу подкатила тошнота. Именно это движение заставило Снейпа резко застыть. Черные глаза сузились. Секунда. Другая. И вдруг лицо Снейпа стало абсолютно неподвижным. — Вот дьявол. Слова прозвучали тихо. Гарри попытался что-то сказать, но вместо этого лишь судорожно втянул воздух. Это оказалось ошибкой. Комната качнулась и поехала вбок. Снейп выругался еще раз. Грязно, хрипло — так, как Гарри никогда раньше от него не слышал. Через мгновение он оказался рядом. Гарри даже не понял, как именно. Только почувствовал, как сильные пальцы жестко ухватили его за локоть, не давая рухнуть. —  Сядьте. Гарри почти силой усадили обратно на софу. И только убедившись, что он действительно сидит, Снейп резко отступил на несколько шагов назад. Словно перешагнул через невидимую границу. Запах начал ослабевать почти сразу. Не исчез, нет — но перестал душить. Снейп медленно провел ладонью по лицу. — Не двигайтесь. И, не дожидаясь ответа, направлялся к двери лаборатории. Гарри остался сидеть посреди гостиной, тяжело привалившись к спинке софы. Запах постепенно слабел. Или ему только казалось. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. В ушах шумело. Прошло несколько минут. Потом дверь снова открылась. Снейп вернулся с двумя небольшими флаконами в руках. Один был из темного матового стекла. Второй — узкий, прозрачный, с серебристой жидкостью внутри. Не говоря ни слова, он поставил оба пузырька на журнальный столик. Гарри посмотрел сначала на пузырьки, потом на него. — Что это? — То, что вы должны были начать принимать еще несколько дней назад. Он указал длинным, желтоватым от зелий пальцем на первый флакон — узкий, с притертой стеклянной пробкой. — Это — принимать дважды в день. Ровно две капли на корень языка. Предупреждаю сразу: вкус отвратительный, будет сильно жечь.  Палец переместился на второй флакон, чуть пошире. — Масляная основа. Втирать в слизистую носа утром и перед сном. Гарри уставился на оба флакона. Потом медленно перевел взгляд обратно на Снейпа. — Зачем? — Зелья искусственно снижают общую восприимчивость вашей вегетативной системы к чужим маркерам. Они блокируют рецепторы, Поттер.  Снейп сложил руки на груди, спрятав ладони в широкие рукава сюртука, и замер, превратившись в выжидающую темную статую. Всем своим видом показывая, что не сдвинется с места, пока Гарри не примет лекарство. Гарри сглотнул. Дрожащая от слабости и недавнего шока рука потянулась к журнальному столику. Пальцы соскользнули по гладкому стеклу, но со второй попытки он всё же ухватил первый флакон с серебристой жидкостью. Вытащив притертую пробку, Гарри заколебался. Из горлышка тут же потянуло чем-то настолько едким и горьким, что глаза начали слезиться еще до того, как он поднес его ко рту. — Мерлин... — Две капли. — Я слышал. Гарри перевернул пузырек над открытым ртом. Кап. Кап. Жидкость коснулась языка. Первые полсекунды ничего не происходило. Потом рот словно наполнили жидким огнем. — Твою мать! Он вскочил так резко, что едва не опрокинул столик. Язык жгло. Горло жгло. Казалось, что жгло даже зубы. Гарри судорожно закашлялся, хватая ртом воздух. Снейп наблюдал за этим без малейших признаков сочувствия. — Теперь масляную основу. Не затягивайте. Гарри, всё еще задыхаясь от едкой горечи во рту, трясущимися пальцами откупорил матовый флакон. Внутри оказалась густая, прозрачная мазь. Он зачерпнул немного на подушечку указательного пальца и, морщась от отвращения, по очереди втер субстанцию в обе ноздри. Эффект наступил почти мгновенно. Сначала пришло странное чувство онемения, словно носоглотку присыпали снегом, а затем окружающий мир резко, в один щелчок, потерял все запахи. Душный, тяжелый аромат бадьяна, который до сих пор призраком висел в углах гостиной, исчез. Воздух стал абсолютно стерильным, пустым и безвкусным.  Вместе с этим ушла и давящая тошнота. Сердце в груди наконец-то замедлило свой рваный, испуганный бег. Гарри опустил руки и устало откинулся на спинку софы. Язык всё еще нещадно полыхал, словно его натерли кайенским перцем, но голова соображала значительно чище. Несколько секунд в гостиной стояла удивительно спокойная тишина. Потом желудок Гарри предательски, натужно и громко заурчал.  Гарри медленно закрыл глаза. — Сделайте вид, что не слышали. — Боюсь, это невозможно. Гарри обреченно потер лицо ладонью. Снейп, нависающий на ним, сделал несколько шагов в сторону, шурша тяжелой тканью мантии. — Идемте. — Куда? — На кухню, Поттер. Продолжим нашу беседу за семейным ужином. Гарри поморщился. Не от жжения на языке, хотя оно никуда не делось. От слов. Семейный ужин. Мерлин.  Он едва не рассмеялся.  Семья.  Он — человек из другого мира, застрявший в чужом теле. Снейп — осунувшийся, едва держащийся на чистой силе воли мужчина, который только что случайно едва не отправил его в обморок собственным запахом. Они полчаса спорили о разрушении брачного ритуала, орали друг на друга, а теперь, оказывается, должны были отправиться на семейный ужин. Если бы кто-нибудь рассказал ему об этом месяц назад, он бы решил, что собеседник сошел с ума. Снейп, по-видимому, истолковал его молчание по-своему. — Если терминология вызывает у вас столь острое отторжение, Поттер, можете считать это вынужденным приемом пищи двух людей, оказавшихся в крайне неудачных жизненных обстоятельствах. Гарри невольно фыркнул, чувствуя, как ослабевает удушающее напряжение последних дней. — Так звучит еще хуже. — Не сомневаюсь. Снейп уже направлялся к двери, ведущей на кухню. Гарри несколько секунд смотрел ему вслед. На темную фигуру в зеленой мантии. На усталые, слегка ссутуленные плечи. На человека, которого он еще утром был готов ненавидеть до конца жизни, а теперь почему-то просто… не хотел снова оставаться один. Язык по-прежнему горел. Голова все еще немного кружилась. Ответов не прибавилось. Но, по крайней мере, они не поубивали друг друга, что уже хорошо. Гарри тяжело поднялся с дивана и пошел следом в тускло освещенный коридор кухни.