Игра на чувства

      Операционная №3.              Казалось бы, несложная операция. Чонгук — ведущий хирург, Тэхён — ассистирующий. Они работали общаясь исключительно через старшую операционную медсестру и инструментальщицу. Всё шло по плану, пока не наступил ключевой момент. Требовалась идеальная синхронизация: один отводит ткань, другой накладывает зажим.       — Ставь зажим, — тихо сказал Чонгук, не глядя на Тэхёна.       Ким молча поставил инструмент. Их пальцы в стерильных перчатках не столкнулись, просто — скользнули латексом.       Замкнуло.       Даже через слой оно ударило, как разряд. Чонгук замер, его рука, отодвигавшая плоть пациента, не двигалась. Тэхён не мог разжать своих пальцев с зажима. Они так и стояли, склонившись над операционным полем. В глазах Чонгука, видимых только над маской, вспыхнула знакомая им паника. В глазах Тэхёна — та же паника, смешанная с ужасом. Они зависли. Секунда. Две. Пять.       Монитор пациента запищал, сигнализируя о скачке давления.       — Доктор Чон? — неуверенно позвала анестезиолог.       Её голос окатила обоих будто ледяной водой. Тэхён рванул руку назад. Так и не поставленный зажим с глухим стуком упал на инструментальный столик. Чонгук отпрянул на шаг, натыкаясь на стену.       Операцию пришлось срочно завершать, вызывая дежурного хирурга. Молчание в операционной было настолько плотным, что его можно было потрогать.       Кабинет главного врача. Час спустя.       Ким Намджун придавил тяжелым взглядом этих двоих, стоящих перед его массивным столом по стойке смирно.       — Объясните, — он говорил очень тихо, отчего становилось только страшнее. — У нас в больнице исчезли практиканты? Или, может, медсёстры? Или в городе во всех клубах и барах внезапный карантин объявили?       Чонгук и Тэхён молчали, уставившись в одну точку на полу.       — Меня, — чеканил каждое слово Намджун, — абсолютно не касается, почему вы внезапно переключились с покорения всего движущегося и не движущегося на… На изучение особенностей анатомии друг друга.       Они вздрогнули, но главврач лишь приподнял бровь.       — Но то, что я видел сегодня в записи с камеры операционной, и то, что я слышу во всех углах от персонала третью неделю, уже вышло за рамки личных отношений. Вы представляете прямую угрозу жизни пациентов. Вы — как две ходячии бомбы в моём отделении.       Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком:       — У вас есть один шанс. Вы быстро, тихо и самое главное не на территории больницы разбираетесь со своей… «проблемой». Любым способом, не касающимся меня и отделения. И возвращаетесь к нормальной работе. Без инцидентов, без зависаний, без драк, без… — Он сделал паузу, давая словам улечься.       — Либо… — Намджун выдержал ещё одну паузу, — либо вы оба едете в командировку. Очень длительную. В район Йондынпо. Точнее, не в сам район, а в подшефный пункт в деревне Чхонсон-ри. Вы знаете, где это? Правильно. Никто не знает. Там нет стабильной мобильной связи. Там нет нормальных дорог. Зато там есть четыре сотни человек, которым требуется медицинская помощь.       Он посмотрел на них по очереди.       — И вы пробудете там минимум три месяца. В одном доме. На двоих. Лечить всё: от зелёных детских соплей и похмелья местных мужиков — до геморроя. Без операций. Без славы. Без вашего драгоценного Олимпа. Будете выковыривать занозы и ставить капельницы от давления. Понятно?       В кабинете повисла тишина. Угроза была реальной и, что хуже всего, — абсолютно выполнимой. Это была карьерная смерть для высококлассных хирургов, которыми они были.       — Так что решайте, господа, — заключил Намджун, указывая на дверь. — Или вы находите способ ужиться здесь, или отправляетесь в отпуск за государственный счёт в глушь, забытую Богом и медициной. Времени у вас до конца недели. Отстранены. Свободны.       Они вышли из кабинета, не глядя друг на друга, с приговором от начальства. Теперь это был не просто личный кошмар. И времени на его решение почти нет. Разойтись по своим углам как раньше было уже нельзя. Но и разговор лицом к лицу… Они оба знали, что он грозил полной потерей контроля.       Инициативу проявил Тэхён. Вечером, когда Чонгук уже был дома и пялился в потолок, на его телефон пришло сообщение:       Тэхён. Работа: Мы должны это обсудить. Словами. Но не лично.       Чон. Хирургия: Понял. Говори.       Начали они, как и всё в их жизни, с выяснения отношений:       Тэхён. Работа: Это из-за твоего идиотского пари. Из-за того парня.       Чон. Хирургия: Ты первый начал строить ему глазки у палаты его бабки! Ты, как всегда, лезешь на мою территорию!       Тэхён. Работа: Территория? Ты о живом человеке говоришь! Ты совсем ебанутый?!       На какое-то время чат замолчал. А затем, почти одновременно, пришли два сообщения.       Тэхён. Работа: Но… это ненормально. То, что происходит. Я проверял. Гормоны, МРТ. Всё в порядке. Физически я здоров.       Чон. Хирургия: Я тоже. И у меня нет истории психических заболеваний в семье. Это не болезнь.       Вновь наступила пауза. Каждый подбирал слова. Три точки говорящие о наборе сообщения то мигали, то пропадали.       Тэхён. Работа: В больнице… ходят слухи.       Чон. Хирургия: Какие.       Тэхён. Работа: Что нас… свели. Или сглазили. Та медсестра из кардио, которую ты бросил. Говорят, её бабка в деревне шептунья.       Чон. Хирургия: Бред.       Тэхён. Работа: А бабка из палаты 314? Пак Мёнхи? С бубенчиками. Ты помнишь её взгляд? Она же настоящая ведьма.       Чонгук помнил. Этот острый взгляд, видящий насквозь. И её странные слова о «пустых сердцах». По его спине пробежали мурашки, от суеверного страха.       Чон. Хирургия: Ты к чему ведёшь?       Тэхён. Работа: Ко мне сегодня в шкафчик подсунули визитку. Без подписи.       Фотография визитки прилетела в чат. Кричащий жёлтый фон, готический шрифт, адрес в старом районе. Выглядело как откровенное шарлатанство. Но в их ситуации теперь даже соломинка казалась спасительным канатом.       Чон. Хирургия: И ты веришь в эту хрень?       Тэхён. Работа: Я верю в то, что через три дня мы можем оказаться в дыре, где лечим свиней от чесотки. Я готов пробовать что угодно. А ты?       Чонгук закрыл глаза. Перед ним вставали образы: бесконечные очереди бабушек, вонючие сельские туалеты. И спутник во всём этом — Тэхён. В одном доме. На три месяца. В их нынешнем состоянии это было равносильно смертному приговору.       Чон. Хирургия: Когда?       Тэхён. Работа: Завтра в 19:00. После смены. Придёшь?       Чон. Хирургия: Приду. Даже если мы зависнем и убьём друг друга — в любом случае вопрос решится.       Это был даже не план, а какой-то жест отчаяния. Два хирурга, верившие только в скальпель и науку, договорились идти к гадалке. Потому что их собственная реальность перестала объяснятся логическими законами. Им оставалось только одно винить в этом магию и надеяться на то, что она же их и спасёт.       Они договорились встретиться сразу на месте.       Кабинет «специалистки» располагался в полуподвале старого дома. В центре круглого стола мерцал хрустальный шар. Вокруг него горели чёрные и кроваво-красные свечи, отбрасывающие на стены тени.       Ведунья, женщина с пронзительными чёрными глазами, молча махнула рукой на два стула. Они сели, строго напротив друг друга. Хрустальный шар между ними создавал барьер.       — Молчите, — проскрипела она и начала действовать.       Она обходила их кругами, окуривая комнату чашей с тлеющими травами. Едкий дым заставлял глаза слезиться. Потом уселась уставившись в глубину шара. Чонгук изучал трещинки на столешнице. Тэхён считал капли воска, стекавшие по свече.       — Смотрите в шар, — скомандовала ведунья, не отрывая от него взгляда. — Сосредоточьтесь. Но не на друг друге, а на нём.       Это была их ошибка. Они так старались избежать прямого контакта. Не смотрели друг на друга. Они смотрели в одно и то же место. И этого оказалось достаточно.       До этого слабо мерцающий шар вдруг взорвался изнутри молниями. По его поверхности запрыгали искры. Пламя свечей взмыло вверх тонкими языками, залив комнату светом.       И сквозь этот треск и светопреставление раздался смех — чистый, почти детский. Ведунья хохотала, запрокинув голову. Она смеялась и от этого становилось ещё страшнее.       — Ой, — выдохнула она, вытирая слёзы. — Ой, бедные мои птенчики… Как же вас… Да… Профессионально вас обработали!       Потребовалось несколько минут, чтобы она смогла успокоиться. Когда смех наконец то стих её глаза блестели восхищением.       — Ну-с, — протерла она глаза. — Кого же это вы так обидели? Надо же было так постараться!       — Мы не… — начал Чонгук, но она резко взмахнула рукой, обрывая.       — Не виляй. Вижу всё. Это заклятье — не дешёвый «приворот-отворот». Оно точечное. Изысканное. Ядовитое. Оно не влюбляет. Оно оголяет самое примитивное, звериное желание и бьёт вас им же по вашим же мордам. Красиво.       Она снова фыркнула, качая головой.       — И сильное, птенцы. Очень. Оно может сломать не только карьеру. Оно может убить. Зависимость, ненависть к себе, провал в критический момент… Вы уже подходите к краю, я чувствую.       Ледяная дрожь пробежала по их спинам.       — Как снять? — голос Тэхёна прозвучал чужим, натянутым.       Ведунья посмотрела на них по очереди, и последние следы веселья угасли.       — Снимается… в теории, просто. Нужно дать ему то, чего оно хочет. Физическую разрядку. Вам нужно переспать. Воздух в комнате, и без того тяжёлый от трав и дыма стал совсем невыносимым.       — Но, — она подняла костлявый палец, — условие. Не из-под палки. Не «лишь бы отвязалось». Не как акт отчаяния. А желая этого. По-настоящему. Всем сердцем. Особенно… — её взгляд скользнул, будто взвешивая, кто из них будет — особенно тому, кто окажется… внизу. Его желание, его внутреннее «да» должны быть чистыми, без единой капли фальши. Иначе… все станет только мучительнее.       Она откинулась на спинку стула       — Ах, какая работа… Какая тонкая, злобная работа… Кого же вы так допекли, соколы ясные? Мечтательно произнесла ведунья.       — Если по другому не снимается, — хрипло сказал Чонгук, — Значит. Разойдёмся. Он — в одну больницу, я — в другую. В другой город, в конце концов география вылечит.       Тэхён молча кивнул, ухватившись за эту мысль. Да, это же очевидно! Убрать раздражитель — уйдёт и реакция.       Ведунья медленно, с театральным трагизмом, покачала головой.       — Ох, детки, детки… Это не аллергия на кошачью шерсть, которую можно избежать.       Она наклонилась вперед, и её голос стал тихим:       — Вы уже связаны. Каналом. Энергетическим, магическим, называйте как хотите. Расстояние его не разорвёт, а только исказит. Сначала вы просто будете хотеть. Потом начнёте видеть его… В темноте. В тишине. Потом сны. О, сны будут такие, что вы будете просыпаться в холодном поту и криком. Вы будете бояться засыпать.       Она сделала паузу, давая картине уложиться в их научных мозгах.       — А потом, когда усталость и невроз сотрут границу между сном и явью… начнутся галлюцинации. Наяву. В операционной. Одна маленькая ошибка из-за мимолётного видения… и ты, — ткнув пальцем в Тэхёна, — проткнёшь аорту, а ты, — повернувшись к Чонгуку, — вскроешь не тот орган.       Она откинулась назад, и её лицо стало безразличным, как у патологоанатома, констатирующего причину смерти.       — Работу вы потеряете в первую очередь. А потом вас упекут в психиатрическую клинику с диагнозом «острый психоз на фоне профессионального выгорания». Или, что более вероятно, — один из вас покончит с собой, а второй уйдёт за ним следом.       В комнате повисла гробовая тишина. Их план «разъехаться» рассыпался в прах.       — Так что — нет, соколы мои, — заключила ведунья, складывая руки на столе. — Бегство — это путь в психушку или в могилу. Вам нужно разобраться друг с другом. И чем быстрее, тем лучше. Потому что отсчёт уже пошёл.       Они вышли на улицу оглушённые вердиктом. Магия реальна. Проклятие — факт. А лекарство оказалось хуже самой болезни и унизительнее, чем угроза ссылки от Намджуна. Теперь вопрос был в том, кто из них двоих способен на искреннее, добровольное падение.

***

      Их прибытие в Чхонсон-ри напоминало не командировку высокопрофессиональных специалистов, а десантную высадку на чужую, негостеприимную планету. Такси, которое довезло их, сразу же развернулось и умчало прочь. Единственным признаком «медицинского учреждения» была выцветшая вывеска на покосившемся деревянном срубе. И сгруженые рядом огромные ящики с метками больницы доставленные утром.       Внутри помещение было ещё хуже.       Это был не дом. Это была развалюха, разделённая на зоны:              «Приёмная»: Комнатка три на три метра одно окно, затянутое паутиной. Старый деревянный стол, два стула и этажерка с пустыми полками. Запах плесени, пыли и ещё чего-то что не поддавалось классификации.       «Процедурная»: От «приёмной» её отделяла ширма. Тут же стояла койка и ржавая тумбочка. На ней — древний тонометр и коробка с бинтами неизвестного срока годности.       «Жилая зона»: В том же помещении, во второй половине дома стояли две армейские раскладушки в полуметре друг от друга. Между ними — тумбочка с керосиновой лампой. Всё. Ни стеллажей, ни шкафов. Только разнообразные виды насекомых. Они с чемоданами в руках и ящики с оборудованием и медикаментами были, как представители другой цивилизации.       — Это, должно быть, шутка, — голос Чонгука лишённым всех эмоций был на грани.       На грани истерического смеха или такого же истерического крика.       Тэхён молча протёр пальцем пыль на столе. Палец стал чёрным.       — Нет. Это и есть наша «база». На три месяца.       Первая неделя стала чистилищем.       Работа начиналась с рассветом и не заканчивалась с закатом. Трое суток они пытались отмыть дом, наладить отваливающиеся двери, и прогнившие полы.       Пациенты шли нескончаемым потоком, невзирая на график работы пункта. И болели они всем:       · Дети с вечно зелёными, пузырящимися соплями, кашляющие так, будто стремились выплюнуть собственные лёгкие.       · Старики с гипертонией, радикулитом и жалобами на «то там кольнёт, то тут замнёт». Приходили поговорить и каждого приходилось выслушать.       · Мужики после драк, с рассечёнными бровями и похмельем.       · Бабушки, приносившие на осмотр внуков, и свои хронические болячки, подробно описывая каждую за последние двадцать лет.       Грязь была везде: на пороге, на полу. Они мыли руки до красноты, обрабатывали средствами, но ощущение стерильности, которое было там в их операционных, здесь исчезло без следа.       Их собственное противостояние обострилось.       Драки. Теперь они не были яростными вспышками, как в больнице. Теперь это были озлобленные стычки на грани нервного срыва. В тесноте они постоянно сталкивались, задевали друг друга. Каждое случайное касание — было искрой.       Однажды вечером, смертельно уставшие после нескольких дней, проведённых в борьбе: эпидемия кишечной инфекции у половины деревни и война с собственными желудками, что отказывались принимать местную воду. Они одновременно потянулись к тазику с чистой водой, чтобы умыться.       Руки столкнулись. Замкнуло.       Но на этот раз это было не молчаливое замирание с вспышкой желания а мгновенная, грубая реакция. Чонгук рванул таз на себя. Тэхён вцепился в его запястье.       — Отпусти.       — Сам отпусти.       Откинув таз, они боролись, толкаясь, шипя сквозь зубы проклятья, хватая друг друга за грязные футболки. Это были ярость, усталость и отчаяние. Принуждали друг друга отступить — силой. Они рухнули на мокрый пол в разные стороны, тяжело дыша, и впервые у них не было больше сил ненавидеть. Так заканчивался их день. А наутро вновь выстроится очередь. С новыми болями, новыми соплями, новыми надеждами на «городских докторов». Им нужно было встать, убраться, умыться, переодеться. Ничего не горело, ничего не хотелось. Только всеохватывающее чувство усталости.       К концу второй недели медпункт в Чхонсон-ри был почти неузнаваем. Все началось с отчаянного стремления выжить в данных условиях.       Тэхён, с его патологической любовью к стерильности и порядку, хотя теперь это больше выглядело как нервный тик. В свободные минуты, которых было ничтожно мало, он скоблил, мыл, вычищал. Исчезли насекомые. Пахло теперь не плесенью, а хлоркой и травами, которые он развесил у окон для аромата. Старый пол скрипел все также, но хотя бы был чистым. На полках, протёртых до блеска, аккуратно стояли привезённые запасы медикаментов.       Чонгук, к всеобщему и своему удивлению, оказался мастером на все руки. Когда сломался единственный шкаф, он попросил у мужиков инструменты. И починил. Потом соорудил из старых досок дополнительные полки в «приёмной». Его движения были расчетливыми, экономными — та же хирургическая точность, но направленная на другое.       Деревенские спешили ответить благодарностью за лечение. Им начали носить «гонорары»: свежие яйца, овощи, пучок зелени с огорода, живого цыпленка в картонной коробке. Доски для ремонта. Отказываться было нельзя — жители обиделись бы. И вот однажды вечером, после бесконечного потока пациентов, они стояли перед грудой даров и смотрели на ржавую плиту с единственной рабочей конфоркой, на которой сейчас кипятились инструменты.       — Я… могу сварить сегодня суп, — не глядя на Чона, сказал Тэхён, разбирая овощи в корзине, хотя была не его очередь готовить.       — А я… Я тогда сделаю омлет, — так же вникуда ответил Чонгук, разбирая яйца, и сделал шаг ближе.       Они не стали обсуждать свои порывы к совместным действиям, а просто начали готовить в четыре руки. Чонгук чистил и резал принесённый лук и картошку быстрыми, чёткими движениями. Тэхён, отодвинув простерилизованные инструменты в сторону, поставил на огонь кастрюлю с водой. Всё происходило молча, но в странной хирургической синхронности. Ким помешивал бульон, Чонгук взбивал яйца вилкой. Когда суп закипел, Тэхён убрал его с конфорки, освободив место. Чон поставил сковороду с омлетом, и по тесному помещению поплыл вкусный домашний запах. Они не разговаривали. Но и не дрались. Двигались как в танце. Вместе.       И что-то начало меняться.       Не сразу. Не громко. Но безвозвратно.       Вечером, когда Чонгук упал на свою скрипучую раскладушку, в голове, поверх усталости, всплыла странная мысль:       «Хорошо, что Тэхён рядом. С этой его манией чистоты. С его… знаниями о травах. Без него я бы тут сдох от сепсиса. И стопроцентно свихнулся».       Мысль была не эмоциональной, а более констатирующей факты. Но в ней не было уже привычного раздражения. Была… признательность. И какая-та щемящая благодарность.       Тэхён наблюдал, в моменты, когда Чонгук этого не видел. Он смотрел, как Чон корчил смешные рожицы, и уговаривал заплакавшего ребёнка открыть рот и сказать «ааа». Ким рассматривал, как у Чонгука морщится нос. И сам улыбался в ответ, оставаясь незамеченным.       Или когда к ним заглядывали местные кумушки, обсуждая «городских светил», и одна, хлопая Техёна по бедру, говорила:       «Эх, дохтур, скинуть бы мне годков тридцать, я б за вами — ух!..»              Чонгук на эту прямолинейность, не смущаясь, смеялся. Открыто, громко, честно. И от этого смеха в уголках его глаз собирались мелкие, лучистые морщинки. Тэхён видел эти морщинки и не мог отвести от них взгляд. Это было… так ново. Человечно, что ли. И, чёрт возьми, очень красиво.       Они по-прежнему избегали разговора о главном. Избегали прикосновений и прямых взглядов. Но пространство между ними перестало быть минным полем. Оно стало… общим. А потом чем-то немного большим. Потому что в тишине, нарушаемой только треском дров в печке, они начали видеть друг в друге не соперника, а союзника. Без пафоса. Без проклятий.       Грохот в дверь и дикие крики подняли их среди ночи. Они вскочили, на мгновение столкнувшись в темноте. Паники не было, только мгновенная профессиональная готовность.       Всё их тщательно выстроенное избегание контактов, разговоров, взглядов рухнуло в одну секунду под напором обстоятельств в экстренной ситуации.              Роженица, молодая жена местного тракториста, лежала на телеге, её лицо было искажено болью и страхом. Двойня. На два месяца раньше срока. До ближайшего роддома — шесть часов по разбитым дорогам. Везти её туда было смерти подобно.       — Кипячёной воды! Всю, что есть! — голос Тэхёна прозвучал резко, без тени сомнения.       Он уже не был соперником Чонгука. Он был главным врачом в этой импровизированной операционной:       — Чистый материал! Простыни, полотенца, всё что есть!       Деревня, разбуженная криками, засуетилась. Каждый нёс что мог: чистые простыни из сундуков, кастрюли с водой, тряпки. Они не мешали — они помогали, образуя живую, растерянную, но готовую помочь цепь.       Чонгук с деревенскими мужиками очистили «Процедурную» от всего лишнего за минуты. Старую кровать поставили по центру, под самый яркий свет что у них был. Он сам завел генератор, и подбросил в печь дров — сырой весенний холод пробирал до костей.       И началась работа.       Они не сговаривались. Не спорили. Они просто делали своё дело. Тэхён руководил процессом, его голос был спокоен и точен. Чонгук был его руками, предугадывая каждое движение. Когда нужно было поддержать роженицу, перевернуть её, они действовали в четыре руки, их тела неизбежно сближались, касались, но не залипали. У них не было времени на эту «болезнь». Не было места в голове для паники. Все было занято другим, спасением трёх жизней.       Они меняли друг друга у «постели» роженицы, чтобы не выдохнуться. И даже отходя, они не теряли друг друга из виду. Не избегали взглядов. Наоборот, быстрый, проверяющий взгляд через комнату: «Всё в порядке? Ты справляешься?» — и кивок в ответ. Они были в одном ритме. И в этом моменте не было места для наведённой кем-то порчи на изматывающее желание. Было только чистое, ясное сотрудничество без попыток доказать что он сильнее, выше, умнее, круче.       Первый крик, звонкий. Потом, через несколько минут, второй — более слабый, но такой же упрямый. Две крошечные жизни шевелились в руках у Тэхёна, пока Чонгук заканчивал работу с матерью. Они оба были в крови, в поту, в полном изнеможении. И в абсолютном, сияющем восторге.       Когда уже на рассвете подъехала «скорая», чтобы забрать мать и младенцев, врачи лишь пожали им руки: «Вы всё сделали идеально. Нам осталось только довезти их».       Деревня выдохнула. Затихла. Чонгук и Тэхён вышли на крыльцо. Воздух был холодным. Они молча опустились на ступеньки, не замечая того что их плечи прижались друг к другу — не в борьбе, а в поиске опоры, тепла, и ощущение рядом близкого человека: «Мы это сделали. Вместе».       Они не отстранились. Не дернулись прочь. Просто сидели.       Отец роженицы, заплаканный и счастливый, подбежал к ним, суя в руки бутыль мутной жидкости:       — Самогон, домашний, лучший! За здравие моих! За ваше здоровье, дохтора!       Они переглянулись, улыбнулись. Огненная жидкость обожгла горло, разлилась теплом по уставшему телу. И что-то в них… расслабилось. Окончательно.       Именно в это раннее, розовое утро, Чонгук, неловко, почти неосознанно, провёл тыльной стороной пальцев по щеке Тэхёна.       Ким не отпрянул. Он замер, почувствовав это прикосновение — первое, которое не несло в себе ни вызова, ни борьбы, ни наведенной порчи. Только… нежность. Неловкую, дикую, невероятную. И он, сам не понимая как, прижался щекой к его ладони. Закрыл глаза и отдался этому моменту.       Над ними всходило солнце. Мужчины стояли на крыльце прижавшись друг к другу. Первые нежные касания, пробующий на вкус губы, спрашивающие разрешение поцелуй. Этим утром между ними появилось что-то новое, трепетное и настоящее. То, чего не могла ни создать, ни разрушить никакая магия. Только они сами.       Три месяца спустя.       Утро в приёмном отделении экстренной хирургии было таким же, как всегда: бешеный ритм, сирены, каталки, крики и сдавленные стоны.       После того как местные «Боги» покинули свой Олимп, шепотки о «ссоре двух звёзд» поутихли. За три месяца их отсутствия они сменились новыми сплетнями, но история ждала своего завершения.       И оно пришло. Неожиданно, и с такой небрежной естественностью, что его даже не сразу заметили.       Они приехали на одной машине. Чёрный внедорожник Чонгука занял своё привычное место на парковке. Шли не по отдельности, избегая взглядов, а вместе — плечом к плечу, уверенно шагая к входу. Как только они зашли в здание, всем стало ясно — они вернулись, но совсем другими. Походка неспешная, без прежней бравады. Чонгук что-то тихо говорил, наклонившись к Тэхёну, а тот слушал и кивал в ответ с улыбкой. Не было напряжённости. Только спокойствие и уверенность.       Они подошли к стойке регистратуры. Старшая медсестра, увидев их, выронила папку с бумагами.       — Доктор Чон, доктор Ким… Вы… вернулись?       — Как видишь, — улыбнулся Чонгук, беря планшет для отметки.       Его голос звучал ровно, тепло. Он протянул планшет Тэхёну, держа его на весу пока тот отмечал свой приход.       — Приступим к работе после встречи с главврачом, — добавил Ким.       Они направились к лифтам. Когда двери открылись, Чонгук придержал Кима рукой за поясницу, пропуская вперёд. Жест был таким привычным, защитным и очень интимным. Тэхён, пройдя вперед, одарил Чона нежным взглядом и улыбкой, предназначенной только для него.       Двери лифта закрылись, увозя их наверх, к главврачу.       В холле воцарилась гробовая тишина, которая взорвалась с таким шумом, что могла бы легко заглушить даже сирену «реанимобиля»:       — Вы… вы это видели?!              Падение богов с Олимпа было громким и скандальным. Но их тихое возвращение было намного громче.       Чтобы подняться на самую вершину, нужно сначала упасть в самую глушь.       На Олимпе снова было два бога. Но теперь они правили вместе.