Что за

Вторник начался с серого, призрачного рассвета. Зима словно передумала отступать и затянула небо рыхлым одеялом. Сборы были на автопилоте: те же голубые широкие джинсы, длинный серый свитер, почти до середины бедра. В зеркале я поймала своё бледное отражение и надела на шею длинную серебряную цепочку с крестом — что-то вроде амулета против тоскливого утра. Из книг, почти не глядя, сунула в сумку Агату Кристи — «Смерть на поле для гольфа». Пусть сегодня будет что-то предсказуемо-уютное. Машину мамы запотели стёкла изнутри, а снаружи на них легла изморозь. Пока она отогревала двигатель, я смотрела на спящие частные дома по пути к станции, их заснеженные крыши и дымок из труб. — Ты что, совсем без цвета сегодня? — заметила мама, глядя на мой монохромный вид. — Это цвет зимнего сплинетика, мам. Высокая мода. — Ага, мода на сон. — Она хмыкнула. — Кофе взяла? — Взяла, — кивнула я, держа в руках термокружку. — Там и бутер завалялся. На светофоре она вздохнула. — Знаешь, когда уже весна? Надоело эту машину каждое утро отогревать. — Скоро, мам, скоро, — пробормотала я, глядя, как красный свет отражается в луже с растаявшим снегом. — Говорят, в конце февраля уже потеплеет. — Говорят, говорят… — она тронулась с места. — Ладно, не замерзай там. Вечером напиши. Семь минут — и я на платформе, пью кофе и смотрю, как подъезжает электричка. На удивление, сегодня получилось сесть, у окна. До «Выхино» ехала, уткнувшись в Агату Кристи, но мысли периодически сбегали к вчерашнему дню. К тому, как он сказал: «До свидания, Валерия». На «Выхино» был привычный утренний хаос. Когда поезд тронулся от «Люберец», в наш вагон вошла знакомая фигура. Цукишима. В тёмном пальто, без шапки, с белыми наушниками на шее. Он шёл по вагону, и его взгляд скользнул по мне, задержался на секунду. Я не стала отводить глаза, просто кивнула. Он ответил тем же едва заметным движением головы и прошёл дальше. Мы вышли на «Текстильщиках» почти одновременно, не сговариваясь. На пересадке царил ад — толчея и длиннющая очередь к валидаторам. — И так каждый день, — пробормотал он где-то сзади, и в его голосе слышалось знакомое утомление. — А вы думали, в Москве вас встретят с оркестром и зелёным коридором? — не оборачиваясь, бросила я. — Я думал, народ к девяти уже на работах, — отозвался он. — Ошибся. Когда наконец втиснулись в вагон фиолетовой ветки, стало ясно — сегодня мы не пассажиры, а консервы. Народу было столько, что можно было не держаться — тебя держали со всех сторон. — Пробирайся к противоположной двери, — его голос прозвучал прямо над ухом. — Там хоть воздух есть. Я попыталась, но народная масса была непреклонна. В итоге меня зажало где-то между двумя крепкими мужчинами, от которых пахло дешёвым одеколоном и утренней усталостью. Ростом в 169 см я оказалась прямо между их плечами, как в каменном мешке. Цукишима, проявив чудеса маневренности, оказался у самой двери. Он облокотился на стекло и посмотрел на меня. В его глазах мелькнула та самая, едва уловимая, язвительная искорка. — Удобно? — спросил он, и уголок его рта дрогнул. — Очень, — процедила я, пытаясь вытащить руку, чтобы поправить сумку. — Чувствую себя как в рингтоне «Билайна» — «В тесноте, да не в обиде». — В тесноте-то да, — согласился он, и на этот раз лёгкая ухмылка всё же вырвалась наружу. — Но для такой компактной комплекции, думаю, ещё терпимо. — Ага, щас. Вы-то там в своём свободном мирке издеваетесь, — фыркнула я, но зла не было. Была даже какая-то странная легкость. Через десять минут мучений мы вырвались на «Текстильщиках» и пошли на пересадку на кольцевую. И — о чудо — нам удалось сесть. Рядом. Он уступил мне место у окна, сам сел с краю. Сняв наушники, он первым нарушил тишину. — Сколько сегодня пар? — Три до обеда, — ответила я, доставая книгу. — Английский, физика, история. С вами сегодня нет. — Знаю, — коротко сказал он. — У меня сегодня четыре. Так что вечером буду таким же счастливчиком, как и утром. Что на этот раз? — он кивнул на Агату Кристи в моих руках. — «Смерть на поле для гольфа». Классический детектив, чтобы мозг не перегружать с утра. — Здравая тактика. После Фаулза и правда нужно что-то… попроще. — А вы что после него читаете? — поинтересовалась я. Он немного помолчал, будто оценивая, стоит ли делиться. — Перельман. «Занимательная астрономия», — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала тень смущения, будто он признался в чём-то несерьёзном. — Якова Исидоровича? — уточнила я, и он кивнул. — О, это же круто! Я в детстве его «Физику на каждый день» обожала. Можно… потом одолжить? — рискнула я спросить. Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, потом пожал плечами. — Если доведу до конца и не забуду. Не зарекайся. — Я буду напоминать, — пообещала я, и мы оба натянули наушники. Остаток пути на кольцевой прошёл в тишине. Он сидел прямо, его профиль чётко вырисовывался на фоне мелькающих за окном огней тоннеля. На нём было тёмно-серое пальто, из-под ворота выглядывал воротник чёрного свитера. Руки в чёрных кожаных перчатках лежали на коленях, одна сжимала ту самую книгу Перельмана в тёмной обложке. Он казался островком спокойной, почти ледяной сосредоточенности в бурлящем людском потоке. На «Новаторской» мы сделали пересадку на зелёную ветку. Книги уже были убраны в сумки. Ехали одну станцию молча, но это молчание уже не было неловким. Оно было… общим. У «Университета Дружбы Народов» он, выходя, придержал передо мной тяжёлую стеклянную дверь. И снова эта лёгкая, почти невидимая ухмылка. — После вас. — Благодарю, — проскочила я. На улице февральский воздух обжёг лицо. Я автоматически полезла в карман куртки за новыми сигаретами, купленными вчера. Достала пачку, открыла и поняла, что зажигалки нет. Проклятие. Цукишима тем временем уже закуривал. У него был «Чапман» с вишней. Я не удержалась. — О, какие нежные, — съязвила я, указывая подбородком на его сигарету. — Прямо девичьи. Он посмотрел на свою сигарету, потом на меня. — Зато зажигалка есть, — невозмутимо ответил он и протянул её. — Или принципиально? Я, не отвечая, наклонилась, чтобы прикурить от его огня. Наши сигареты ненадолго встретились в холодном воздухе. — Спасибо. Мы закурили и пошли к главному зданию университета. Ни слова больше не было сказано. Только шум просыпающегося города: гул машин с Ленинского проспекта, редкие голоса других студентов, спешащих на пары, да скрип снега под ногами. У широких стеклянных дверей он кивнул налево, в сторону своего крыла, и ушёл, не прощаясь. Я же свернула направо, в своё, делая последнюю глубокую затяжку перед четырьмя часами заключения. Первая пара — английский. Молодая преподавательница, Ольга Дмитриевна, пыталась вдохнуть в нас энтузиазм по поводу Past Perfect Continuous. У меня, как всегда, в голове каша из времён. Аня, сидевшая рядом, шепотом подсказывала формулу, а Соня с обратной стороны листа быстро рисовала смешную схему с котиками, объясняя разницу. Без них я бы точно пропала. Перед парой мы, как обычно, со всеми поздоровались и переобнимались — мне правда нужно было это тактильное «привет, я тут, мы вместе», чтобы настроиться на день. После — перекур. Цукишиму на привычном месте у забора я не увидела. Наверное, уже готовился к своим парам. Или курил где-то в более уединённом углу. Вторая пара — лекция по физике. Я купила в университетском автомате кофе, который больше походил на коричневую воду, но хоть какой-то кофеин. Старый преподаватель бубнил что-то про термодинамику, а я почти всю пару сидела в телефоне, листая ленту и изредка делая вид, что конспектирую. Большой перерыв — 45 минут свободы. Мы гурьбой — я, Эля и Катя — рванули в соседний ТЦ, в «Пятёрочку». Пока шли, обсуждали преподов. — Этот Цукишима, — сказала Катя, — он стрёмный, да? Такой весь на замке. — Зато на него хоть смотреть можно, — флегматично заметила Эля. — Не то что наш физик. Я промолчала, только плечами пожала. Взяла себе две банки «Flash Extra» (про запас) и булочку с корицей. На кассе Эля купила ещё пачку жвачек, а Катя — шоколадку. Третья пара — семинар по истории. Наша «любимая» преподавательница, Тамара Васильевна, раздавала темы для докладов. Её тонкий, пронзительный голос резал слух. Когда очередь дошла до меня, она протянула листок и сказала: — Глижин, вам тема пять: «Роль интеллигенции в период “оттепели”». Сдаёте через три недели. Я просто кивнула, глядя на строки. Ещё одна головная боль в копилку. Но хоть не завтра. Домой ехала одна. Цукишима, как он и говорил, оставался на свою четвёртую пару. В электричке я пыталась начать делать презентацию по истории на телефоне, но глаза слипались. Лучше подождать до дома. Дома долго не засиживалась — переоделась в спортивное и рванула в зал. Занятие с тренером Ильёй прошло как всегда: пот, мышечная дрожь и его бесконечный позитив. — Что-то ты сегодня в себе, Лер, — заметил он, пока я делала становую тягу. — Универ давит? — Жизнь давит, Иль, — хрипло ответила я, ставя штангу на место. — Но я сопротивляюсь. — Молодец. Так и дави жизнь в ответ, — засмеялся он. Вернувшись, я наконец-то открыла вторую банку «Флэша», купленную днём. Включила в фоне аниме «Ван Пис» — его безумная, бодрая атмосфера как-то странно настраивала на рабочий лад. На коленях устроился Микки, мой серый полосатый кот, и почти сразу засопел. Я пыталась сделать презентацию по истории, искала картинки, строчила тезисы, но мысли путались. Весёлые крики Луффи, мерный храп кота и холодный энергетик создавали какой-то сюрреалистичный коктейль продуктивности и прокрастинации. В два ночи, так и не закончив, я сдалась. Презентация осталась на экране ноутбука, банка — пустой на столе, кот — недовольно фыркнул, когда я сдвинула его, чтобы лечь. Будильник был выставлен на шесть. Дожить бы до среды — была последняя связная мысль, прежде чем сознание провалилось в тёмную, бездонную яму сна.